Под омелой

Это был хороший вечер. Можно даже сказать прекрасный. Джереми давно не чувствовал себя таким довольным, но по-счастливому усталым. Увидеть старых товарищей, их семьи и новые морщинки на их лице. Сидеть с ними за одним столом не потому что больше других вариантов нет, а потому что они этого хотят. Ведь они все друзья, крепкие и дорогие друзья. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким преисполненным, будто все, что происходило, было правильным. Было немного грустно прощаться с гостями, хотя это все равно был не конец, и время встретиться снова ещё придет. Пока Джереми провожал Солдата с его отпрысками, Шпион отводил остальных малышей в кровать, в то время как Инженер и Пиро собирали грязную посуду. Постепенно, громкий рев и раскатистый смех сменились простой и доброй тишиной, развеянной тихим гулом от проигрывателя. Песни ставились рождественские на вечер, или же по заказу гостей. А когда ребята уже начали уходить, Джереми поставил своего излюбленного Тома Джонса, чисто себе в удовольствие. Но сейчас уже поздний вечер и настроения нет на пляски - он по-настоящему устал. Вот, что взросление делает с человеком. Джереми нагнулся и отцепил иглу, звук потух. Вот и отлично. С тихим хрипом мужчина поднялся обратно на ноги, но не успел он обернуться, как его лицо врезалось в чужую грудь и он отпрянул с громким вздохом. — Ой, извини, приятель. Знакомый голос. Он давно не меняется. — Все в порядке, Микки. Джереми хохотнул, но чисто из вежливости. Прошло семь лет. По-хорошему десять. А перед Снайпером он до сих пор чувствует себя неловким и застенчивым, будто ему снова двадцать. Уиллис хотел было пройти дальше по своим делам и посмотреть как дела на кухне, но он подождал. Сам не знал чего. Может, хотел чего-то от Манди. И, будто читая его мысли, Мик взглянул наверх, скривил улыбку на щеках, и его горло засипело от слабого хохота. Джереми, недоумевая, сам потянул взгляд в то же направление, и его щеки закололо. — Да ну тебя, — и он сам захохотал. Над ними красовалась омела, которую Яна любезно приклеила на потолок, после того как у нее получилось заставить свою сестренку чмокнуть Снайпера. Бронислава потом до конца вечера сидела красная, а Мик начал чуть быстрее допивать виски. Джереми всегда на эту омелу смотрел, испепелял взглядом, просто чтобы о ней забыть в такой удобный момент. — Одного раза тебе, наверное, не хватило. Ну, ковбой. — Мне кажется, это уже нечестно. Который раз уже, — Манди вздохнул с улыбкой и поправил свои волосы. На своего собеседника не смотрел, хотя с Джереми он не боялся сидеть без очков, что странно. Чего же ему смущаться? Они давно друг друга знают. Во всех подробностях. — Не знаю, за что же меня так наказывают… Ауч. Уиллис почувствовал, как в груди стало холодно и неприятно. Ему правда не хотелось начинать об этом разговор. А может и хотелось, но не сейчас, не сейчас, когда все только-только хорошо начиналось и он так устал. — Наказывают? Что, тебе так противно? — тон его сменился с дружелюбного на скептический, еще недостаточно злой для ссор, но уже довольно напряженный. На его удивление, Мик сразу сконфузился, стал нервничать и оправдываться. — Нет, нет, ты что, я…неправильно выразился. Извини, ты…ты знаешь, я со словами не дружу, — и хоть Джереми потихоньку чувствовал старую обиду, нагнетающую на него сзади могучей тенью, Снайпер выглядел по-настоящему виноватым. Искренним, даже. — Я, наоборот, был бы рад. Но настроение уже сменилось, и Уиллис не знал, сможет ли он по-простому поцеловать его в щеку и пойти дальше, игнорируя то, о чем они не вспоминали весь вечер. Он надеялся, что рана уже давно зажила, и нет смысла её корябать. К сожалению, она лишь зазудела новой силой. У них…была общая история. — Мик… — Джереми засипел, и обычно в романах в этот момент персонажи уже лезут друг другу в глотки, жадно обнимаясь. Но он лишь сделал шаг назад, поник головой вниз, да так, чтобы челка закрыла глаза. Манди…этот чертов Манди. Он ведь все знает. Снайпер всегда умел понимать его, как никто другой. Доходило все до того, что он будто начинал читать мысли Скаута. И хоть это не из-за эмпатии, Снайпер полностью выучил его привычки, и лишь от одного взгляда мог отличить каждое его слово в голове. — Я знаю, кенгурёнок, — у Уиллиса сжалось сердце, черт возьми, он делает это специально, он специально называет его этим именем. Он нахмурился. — Ты что-то пытаешься начать. — Может быть, — Мик спокойно покачал головой. Джереми это ненавидел. Потому что когда он злился, он ожидал, что Снайпер будет отвечать ему тем же, но почему-то он лишь всегда угукал и качал головой. И это его спокойствие просто вымораживало. Почему он не злится? Почему только Скаут должен ломать свою голову? — Мы изменились. Всё изменилось. Джереми сразу понял о чем он говорил и он мог лишь только выдать дрожащий вздох. Он уже давно вырос, чтобы сейчас начать кидаться козырями и сразу ссориться и выкрикивать аргументы. Говорят, помудрел, говорят, просто устал. Может просто пьян. Признаться честно, он всегда думал о том, что этот день рано или поздно придет. Он представлял себе этот диалог. — И ты по итогу был не прав, знаешь, — Джереми пытался оставаться таким же хладнокровным и спокойным, хотя он уже успел обнять себя за локти. — Когда ты сказал, что я уеду в Бостон, заведу хорошую семью, что у меня будет клевая жена. Посмотри на это, — он показал свою правую руку, абсолютно голую. — Видишь кольцо? Мик смог только вздохнуть и нахмуриться. — Я не знал что будет завтра. — Никто не знал. — Никто и не знал, что у тебя жены не будет. Джереми, пожалуйста, — Манди дёрнул рукой, будто бы хотел положить ее ему на плечо, или руку, да хоть куда-нибудь. Но по итогу она не двинулась. Джереми раздраженно скосил брови. — Каждый день там, на полигонах, был опасностью. Ты мог умереть, я мог умереть, нас бы могли заставить друг друга убить. Я не знал, что все может прийти в лучшую сторону, и я не хотел рисковать. Джереми помнит этот день достаточно ясно, хоть это и было давно. Он сидел полуголый в кемпере, Снайпер держал его за плечи, тоже без рубашки, оба вымотанные после близости. Скаут тогда впервые напрямую спросил, хочет ли он с ним встречаться по-настоящему. Вместо согласия, Снайпер начал тираду о том, что им это небезопасно, что он плохой, что может произойти то и это, и что Скауту лучше завести традиционную семью в своем родном городке. После того, как жгучая обида растаяла и Скаут излил все свои трагические потуги в подушку и стены, Снайпер, предательски ласково погладив по щеке, сказал, что его любит. Но им правда лучше никогда не пытаться скрещивать пути. Никогда и ни за что. “Сделай это не для меня, а для себя”, — вот такую чушь он говорил. А Скаут ему только покивал. — Мне жаль, кенгуренок. Мне не стоило быть таким…параноиком. Я упустил шанс. И молчал семь лет. Может, больше. Джереми ненавидел, когда уходят без слов. Потому что так поступают только слабаки и лицемеры, которым плевать на других, которые думают только о себе. Он такого не прощает, просто потому что устал терпеть, и он знает себе цену. Ни его мама, ни он сам не заслужили просто в один день потерять любимого человека. Сбежавшего труса. Но, в отличие от кого-то, Мик извиняется. И хоть эти извинения запоздали на много-много лет, Джереми правда не знает, хочет ли он дальше на него злится. А должен ли? Имеет ли право? Его взгляд поднялся на омелу. — Я…Я не виню тебя, — Уиллис смог найти в себе силы ответить, слегка покачав головой, будто согласившись со своими словами. — Типо, честно? Дерьмовый ход, Манди. Я понимаю во время войны, но отставка! Ты же знал, что последний развод был год назад. Я пытался тебе позвонить, ты мне был очень нужен. — Я знаю, кенгуренок, прости. Знает он все. Джереми выдохнул и потёр переносицу. Мама его так делала, когда один из братьев опять что-то натворил, или когда она получала “те самые звонки”. — Но я сам…я сам не чист, честно говоря, — Уиллис поправил волосы на своей голове, игрался с одеждой, смотрел по сторонам, притоптывал ногой. Сколько времени прошло, а извиняться все равно стыдно. Ладно перед своими детьми, но перед Снайпером… — То я к тебе пытался подкатить, то душил тебя о своих грезах о Мисс Полинг. Извини меня. По итогу-то ведь все вышло впустую. Даже представить не могу какие это были американские горки для тебя. — О, это было что-то с чем-то. — Ага. И они коротко рассмеялись, и смеялись скорее друг для друга, ведь это не было забавным. Это было грустно и нелепо. Один убегал, второй давал для этого повод. А они были молодыми, зелёными, и совершенно неопытными, и вместо того, чтобы все объяснить, решили молча страдать. А теперь они здесь. Два взрослых человека под омелой, уже десять минут просто смотрят друг на друга. — Ну, и? — Джереми неловко завел прядь под ухо. — М? — О чем думаешь, крошка? Мик только закатил глаза к потолку с глупой улыбкой. У Джереми всегда были откровенно глупые прозвища, которые почему-то Манди всегда нравились. Он чувствовал себя так, будто завоевал сердце школьного задиры, которому всегда нужно подчеркнуть какая ты “малышка” или “детка”. — О вечном. — Манди. — Что? Я правду говорю, — он издал слабый хохот, пока Уиллис ударил ему в плечо, а он сам прыснул только сильнее. — Тут важная тема, мы душу друг другу изливаем! Мик, годы прошли. У тебя седина уже, у меня почти маллет. Ты только посмотри на это, — Джереми активно начал чесать свои волосы, вызывая при этом у Мика неконтролируемый хохот. — Меня когда Солдат увидел чуть налысо не побрил! Его двое держали! Почти трое! — Трагедия, настоящая трагедия, — Манди в последний раз захихикал, пока Уиллис обратно выпрямлялся и зализывал свои пушистые волосы в более аккуратный вид. — Ну, и? — М? — Так, не издевайся надо мной. — Я не пытаюсь, — Манди улыбнулся как чеширский кот и показал обе ладони, мол, сдаюсь, ровно до того момента как увидел злобную мину стоящего перед ним, и его взгляд смягчился, стал по-доброму грустным. Его руки вернулись обратно в карманы. — Джереми, я очень тобой горжусь. У тебя милая семья. Я, конечно, знал, что когда-нибудь тебя настигнет “второй пубертат”, но ты правда меня поразил. Ты только взгляни на себя. Мик почувствовал как его собственные щеки начали розоветь, а потому его глаза перебрались на потолок. К этой гребаной омеле, терпеливо слушавшей эту Санту-Барбару в три часа ночи в Рождественскую ночь. Интересно, не устала ли она ждать? — Хороший дом, детишки, каждый из них счастлив. Ты всего лишь один, но при этом воспитываешь четверых уже сколько лет, и делаешь просто феноменальную работу. Правда. Они тебя любят, — и хоть Манди было тяжело взглянуть в чужие глаза, узнать реакцию на лице родного человека, он знал, — Джереми это нужно. А потому опустил свою голову и встретился с глазами печальными, но печаль эта была прекрасная. — Ты прекрасный отец. И все такой же прекрасный человек. Наверное, последнее было лишним, потому что в коридоре повисла очень неловкая тишина. По глазам Скаута было легко прочитать, но взгляд Джереми был сложным. Единственным заметным очертанием являлась грусть. А возможно и страх. — О чем ты задумался, кенгуренок? Джереми только выдохнул, посмотрел обратно на омелу и улыбнулся. — М? — Ох, Иисусе. — Слушай, ты первый начал. Я просто беру в пример профессионала, — подобно Манди он также поднял руки вверх, и Мик лишь на это фыркнул, слабо шлепнув его по запястью. Джереми захохотал, — Ладно. Ладно! Что же я о тебе думаю…что же я о тебе думаю. Вроде как, он это говорил просто, чтобы развеять атмосферу, они же очень любят шутки. А говорить вечно о серьезном просто не было ни желания, ни сил, — это же праздник! Никто не любит грустить в эти дни. Но чем дольше Уиллис стоял в раздумьях, тем больше он понимал, что шутить тут он больше не сможет. Не смешно ему. — Я не знаю, Микки, — его голос заметно стал тише и нежнее, словно дети сопят не в другой комнате, а совсем рядом с ними. — Правда не знаю. Мой мозг…абсолютный мудила. С одной стороны, мне хочется на тебя злиться и вставить тебе фингал прямо здесь. Но почему-то мне…все равно этого не хочется. И я не знаю что будет правильным. Ведь… а вдруг ты уйдешь? Манди поднял голову, а Уиллис наоборот ее опустил. Не хочет смотреть. Не может. — Ладно, когда это были мои женушки, я их толком не знал. А если это будешь ты? Я же…я же сойду с ума, — у Джереми непроизвольно сжалась челюсть, и он не знал с какого перепугу он стал таким нервным. Вроде как дети должны были заколить его стрессоустойчивость, а тут он еле-еле держится на ногах. Может, это все усталость. А может, вино. — Я напуган до чертиков, Мик. Без шуток. Я уже не знаю во что верить. Только через секунду он заметил, что Манди положил ему ладонь на плечо. Только через две он заметил, что инстинктивно положил свою голову на нее, и только через три понял, что натворил. Он закрыл глаза, мотая головой, отказывался, хотя сам он тянулся вперед. И все это из-за какого-то там коллеги, который что-то там его понимал. Эта ладонь, будто понимая, что ее не оттолкнули обратно, залезла на чужую щеку, и Джереми жадно к ней прильнул, хотя все его лицо исказилось в болезненной гримасе. Его уже так держали, но ни Митчелл, ни Грэхэм, ни Гибсон, не могли сравниться с Манди. И он сам не мог понять в чем была разница, но она была. Это был совершенно другой человек. У него жмурились глаза, пока он клал свою ладонь поверх чужой. — За все это время я успел поколесить по миру. Я повидал много мест, узнал много нового. — Ты говорил об этом за ужином, Мик. — Я знаю. Но я не сказал, что мои путешествия закончились. До поры до времени. Джереми моргнул. Его глаза стали большими, как тарелки, и рот разинулся в удивлении, зрачки забегали во все стороны. Будто это какой-то розыгрыш и сейчас его ущипнут. Давай, вот прямо сейчас. Потому что, ну не может быть это правдой. — Что? — Я пытался найти дом, кенгуренок, — его большой палец начал медленно водить круги на щеке у Джереми, и это отозвалось у него грудной болью, ведь он знает эти движения. Они такие родные и знакомые, будто ему так делали только вчера. И он ненавидел это, ненавидел то, как быстро его можно одурманить простым жестом ласки. — Я пытался вернуться в Австралию, арендовал дома в Штатах, ездил в Европу. Мне нужно было…отвратительное количество времени, чтобы понять, что дом — это что-то совершенно иное. Джереми понимал куда ведет этот монолог, и он мотал головой только сильнее, но отказывал он не Мику, а себе. Потому что, ну нельзя так быстро всё на свете прощать. Потому что ситуация сложная. Потому что они были друзьями с привилегиями, а потом разошлись на семь лет, и встретились только сейчас. Потому что они были глупыми и молодыми, а сейчас просто разбитыми. Но при этом Джереми не отталкивал эту руку, а лишь сильнее в нее зарывался, искал укрова. — Мне некуда больше идти. И я не хочу уходить. И я понимаю, что доверять мне нельзя, но если ты дашь мне шанс… Мик издал тихий хрип, когда понял, что Джереми его поцеловал. Но поцелуй этот вышел смазанным и быстрым, а потому вместо его губ он попал куда-то в щеку. И они остановились на секунду, посмеялись, и поцеловались снова, в этот раз в правильном месте. Ветвь омелы над ними слабо покачнулась. Сначала это был нежный чмок, как будто они заново пытались друг друга изучить. Была неуверенность. Никто из них не мог поверить, что это наяву, что это реально, и такое внезапное изменение пугало до коликов. Это было нежно и больно, потому что человек перед ним такой новый и неизведанный, но при этом такой родной и знакомый. Складывалось слабое ощущение дежавю, и от него хотелось плакать. Джереми обвил руками его шею, а Мик схватил его за бока, и они обняли друг друга так сильно, будто это были шестидесятые, и они были в разных командах с целью друг друга убить. Поцелуи стали глубже, настойчивее, но это была не похоть, и даже не страсть. Это было сильное желание, это были годы молчания, взаимной тоски, недопониманий, потраченного времени. Это было то, чего они хотели так давно, и получили только сейчас. — Я скучал, — Джереми удалось выдохнуть, и голос его был надломлен, а сам он стал часто моргать, пока лицо краснело. — Я так скучал, ты себе, черт возьми, не представляешь. — Я тоже, — Мик успел выдавить из себя прежде, чем его снова терпко поцеловали, и он чуть ли не потерял баланс с землей на секунду, рискуя упасть. Когда Джереми всё-таки дал ему секунду на одышку, он сразу же воспользовался этим временем. — Я так давно этого хотел. Я не хочу больше уходить. Вместо очередного поцелуя они просто обнялись и тяжело дышали друг другу в ухо. Манди думал, что это только у его возлюбленного такое неровное и дрожащее дыхание, пока не услышал себя. Уиллис держал его за жилет так сильно, будто хотел содрать эту ткань с его кожи. Мик на секунду услышал что-то похожее на всхлип и он лишь только улыбнулся, сжав Джереми в объятиях посильнее, чтобы успокоить и напомнить, что он здесь. — Пожалуйста, только ты не уходи, — на одном лишь выдохе пробормотал Джереми, и Мик сам смахнул пару слезинок, чтобы положить еще один поцелуй на его щеку. — Серьезно. Если ты это сделаешь, я тебя- я тебя найду. Я тебя убью. — Убьешь, обязательно, — Манди нашел в себе силы даже немного рассмеяться. — Я буду делать это медленно, ты у меня страдать будешь, — Джереми тихо заныл, потому что его погладили по спине, и Мик его гладил когда-то точно также, когда ему разрешали спать в кемпере на одной кровати с ним. — Ты понял меня? — Понял. Обязательно. Не забуду, — Манди издал хриплый вздох ему куда-то в плечо и позволил Уиллису передышку в пару минут, чтобы он достаточно ему нахныкал. В это время Мик смотрел наверх, на эту омелу, на ее белые гвоздики. И почему-то стало внутри спокойно, и было горько, что им нужно было так много времени на то, чтобы к этому прийти. Но радостно, ведь они же пришли. И Джереми, наконец, успокоился, и глаза его были по-настоящему уставшими. Этот флер тяжело было увидеть, когда он развлекал детей или общался с парнями, но сейчас он это не скрывал, и Мик был счастлив, что ему довелось его таким увидеть. Он чувствовал себя особенным, ведь даже будучи наполовину зомби, Джереми ему улыбался, а значит все было правильно. Без ненужных слов, они снова примкнули друг к другу губами, и под омелой, сквозь тихие звуки чмоков и неуклюжих шагов, можно было услышать искреннее: — Я скучал.

***

Делл закончил мыть последний нож, пока Пиро уже включил посудомоечную машину и переключился на вытирание тарелок. Конагер на минуту даже осекнулся - а с какого перепугу гости тут занимаются домашними делами, и где хозяин дома? Хотя, ладно, Джереми и так сегодня натерпелся — отец-одиночка, ему дозволено хоть немного отдохнуть. Мужчина только потянулся за бутылкой недопитого виски, как в комнату зашел Шпион. На его лице было странная примесь эмоций, которую тяжело было прочитать. — Что, уложил детишек? — Делл взглядом намекнул на оставшуюся выпивку, на что Шпион лишь молча помотал ладонью. Не хочет, как хочет. — Что-то стряслось? Мужчина лишь вздохнул, и вздох этот был настолько драматически тяжелым, что Конагер на секунду задумался, а не переигрывает ли он? — С детьми все в порядке, я о другом, — Шпион провел ладонью по своему лицу, и почему-то на ней светилась улыбка, какая-то злорадостная и раздраженная одновременно. Он смотрел куда-то вдаль, будто искал слова. Этот взгляд Делл знал очень хорошо, — моему взору представилась милая парочка под омелой пару минут назад. Что могу сказать? Свелись наши птенчики, mon ami. Пиро на это лишь вопросительно промычал, глядя на Шпиона большими недоуменными глазами через маску. А Конагеру понадобилось три бизнесс секунды, чтобы понять о чем он говорит. И когда он понял, ох, когда он понял. Пиро тянул Делла за рубашку следующие две минуты, пока двое бывших наемников раскатисто смеялись и обнимали друг друга за плечи.