Не сейчас

Черные глаза с необычным, хищным разрезом, которого мне не доводилось встречать прежде. Взгляд этих глаз всегда внимателен. Не упускает ни одной, даже самой незначительной мелочи. Со стороны эти глаза кажутся непроницаемыми, холодными, как черные агаты. Почти равнодушными. Но я видел, как тепло они умеют смотреть. Видел в их глубине живые, лукавые искры. И никогда уже не забуду. Улыбки, неявной, одними только углами губ, предназначенной вовсе не мне, а тёплому весеннему дню, не забуду тоже. Голос при всём желании забыть не получилось бы. Слишком часто мы видимся для такого. Его голос — обволакивающий баритон, никогда не повышающийся до крика. Если бы обстоятельства жизни сложились иначе, он мог бы стать певцом. Или читать вслух книги. Его голос наверняка зачаровал бы слушателей. Но история не терпит сослагательного наклонения. И никакой иной судьбы у него уже не будет. Думая об этом, я всякий раз поддаюсь чувству мелочной радости. Голос, способный вывести к свету из пучины отчаяния, звучит для меня. Слишком много мыслей о нем. Надо держать ситуацию под контролем. Хотя бы попытаться. Поднимаюсь из-за стола, но недостаточно аккуратно. Нарушаю грохотом приятную тишину кабинета. Солнце приветливо светит в приоткрытое окно. Легкий ветер приносит обычный городской шум и не менее обычные городские запахи. Весна. Чудесное время. Скоро появится первая, призрачно-зеленая листва. Скоро можно будет возобновить поездки за город. Сердцебиение выравнивается. Мысли успокаиваются. Его образ отходит на второй план. Радуюсь, но недолго. Взгляд падает на стол. Там лежат документы. А вместе с ними — короткая сопроводительная записка, написанная его рукой. В этом нет никаких сомнений. Мысли перескакивают с почерка на руки. Тонкие, длинные пальцы. Узкие ладони, почему-то пахнущие хвоей. Пора признавать очевидное: ситуация не поддается контролю. Совершенно.

***

Пустяковое дело, наскоро сочиненное только для того, чтобы заглянуть в его кабинет, решено. Светские разговоры о делах и погоде окончены. Надо уходить, но я все медлю. Не оставляет мысль о том, что если сумею ему сказать хотя бы о части своих настоящих чувств, станет легче. — Генрих… — его имя срывается с губ против моей воли. И от того звучит тихо, почти неуверенно. — Слушаю. — Смотрит со спокойным вниманием, как всегда. А я чувствую, как необъяснимый страх сжимает горло. Сказать такое… Признаться в таком — шагнуть в темноту. Сделать этот шаг мне не под силу. А значит… — У тебя на галстуке пятно. Теперь — прочь. Скорее. Подальше отсюда, пока он не опомнился. Когда-нибудь я обязательно расскажу ему обо всем. Но не сейчас. Не сейчас… Поднимаюсь по лестнице почти бегом. Дыхание сбивается, кровь шумит в ушах, но этот шум не способен заглушить другую мысль, насмешливое продолжение предыдущей. А когда?