Срываешь с меня гордость

      В их спальне удивительно тихо.       Обычно во время занятия любовью Се Лянь кричит так, что голос даже не успевает восстановиться к утру, и остаётся лишь хрипеть и пить травяные чаи, заботливо заваренные мужем. Но не сегодня.       Сегодня его рот занят.       Как бы ни хотелось стонать и плакать, его горло было целиком заполнено толстым членом, из-за которого остаётся только слушать собственное жалобное сдавленное мычание, причмокиванья и хлюпанье. Слезинки в уголках глаз скапливаются, только чтобы утечь по щекам и к подбородку, смешавшись со слюной и смазкой.       Се Лянь прекрасно умеет глотать мечи и растягивать своё горло. За восемьсот лет он научился многим трюкам, в том числе и такому. Иногда он всё же ранил себя изнутри, но в целом был способен на многое без серьёзных последствий, пережить которые мог и обычный человек. — Так хорошо принимаешь меня, — слышит Се Лянь низкий от возбуждения, такой волнующий голос позади. Всё тело сжимается, и горло сокращается вокруг члена.       Хуа Чэн невероятно, настолько глубоко, и его член горячий, большой и живой, отзывающийся на давление и теплоту крупными подрагиваниями. Се Лянь был рад получать аплодисменты за демонстрацию своих навыков, но ещё больше ему нравилось доставлять удовольствие своему мужу и чувствовать, насколько же тот поглощён им самим.       Для этого нужно было смыкать горло лишь сильнее и спокойно, размеренно дышать носом, быть хорошим и послушным. Сконцентрированным.       А концентрироваться сложно, когда ты находишься на пике удовольствия, когда всё тело на грани, и ты готов вот-вот сорваться вниз.

***

— Саньлан, ты уверен? — осторожно спрашивает Се Лянь. Он совершенно гол и смущён; неловко оглядывается назад, поправляя распущенные волосы, дабы взглянуть на Хуа Чэна. — В чём именно? — Ну... ты правда этого хочешь? — А ты — нет? — Хуа Чэн вопросительно поднимает бровь. Се Лянь тут же пытается сгладить обстановку, но закусывает губу, не зная, как именно это сделать. — Я... — Ты можешь отказаться в любой момент. Одно твоё слово и мы прекратим и будем заниматься тем, чем захочешь, и как ты этого захочешь, — Хуа Чэн приподнимается с постели, кладя руки на плечи Се Ляня, успокаивающе поглаживая и оставляя поцелуи на бархатной коже. Се Лянь кладёт свою руку поверх его, сжимая, проявляя любовь. Такие простые, но успокаивающие трепещущую в волнении и предвкушении душу действия возвращают в настоящий момент, где их всего двое, не считая концентрированное желание. — Мы всегда делаем только то, что хочу я, Саньлан. Это неправильно, — он звучит так расстроенно, и Хуа Чэн позади него нежно усмехается его бескорыстности и готовности жертвовать. — Тебе кажется, — теперь же поцелуй оказывается на руке Се Ляня — кроткий и мягкий, — просто я отлично умею обманывать твой собственный разум, заставляя думать, что этого хочешь ты, а не я. — Просто ты убедителен, — отвечает Се Лянь. Он не позволит плохо говорить о своём муже даже ему самому, даже в шутку. — И я не могу быть против того, о чём не знаю на собственном опыте. — Х-м-м, — он слышит это мычание и тут же представляет перед своими глазами ехидную лисью ухмылку того, кто вот-вот доберётся до своей цели незамеченным. Может быть, толика правды в словах Хуа Чэна всё-таки была, и Се Лянь действительно в ловушке? — твои слова как и всегда наполнены смыслом. В таком случае, ты заинтересован? Тогда, пожалуйста, гэгэ.       После этого Се Лянь чувствует, как пропадает успокаивающее тепло и давление рук с его плеч, и он слышит мягкий звук падения чего-то крупного на кровать, шорох покрывал. Он оборачивается, чтобы увидеть Хуа Чэна, распластанного на кровати, смотрящего на него в предвкушении, зазывая к себе, чаруя одним своим видом: — Устраивайся поудобнее.       Се Ляню требуется ещё пара мгновений, прежде чем подползли на коленях выше к изголовью поверх Хуа Чэна, опереться на его тело и опуститься бёдрами прямо ему на лицо.

***

      Дело в том, что Хуа Чэн — демон, и ему совсем не нужно дышать.       Он крепко держит Се Ляня за бёдра, впиваясь пальцами в податливую плоть, не позволяя отстраниться от пробивающего до дрожи удовольствия, от которого почти что хочется сбежать. Язык Хуа Чэна ласкает его снаружи, вылизывая быстро, расслабляя и будоража зажатые мышцы.              Наверняка Хуа Чэн, как и он сам, весь покрыт слюной, потому что Се Ляню мокро. Он чувствует влагу, стекающую вниз по мошонке, зажатой где-то между его собственным телом и чужим лицом.       Его муж, кажется, доволен. Он просто в экстазе: зажатые стоны срываются с его губ, будто он ест самое вкусное лакомство, лишь сильнее побуждая Се Ляня дрожать, а кожу — покрываться мурашками.       Что именно заставляет его так звучать? Рот, заполненный его собственным возбуждением или мысль о том, что им пользуются, словно игрушкой или личным троном? А может быть ощущение того, что сейчас Се Лянь целиком и полностью в его руках, без возможности сбежать от чувства заполненности с одной стороны и щекочущего, томительного — с другой?       В какой-то момент тело Се Ляня будто насквозь прошибает раскалённая докрасна стрела, и это почти заставляет его подпрыгнуть. Хуа Чэн с выверенной силой шлёпает его по ягодице так, что жар, словно вытекает раскалённая лава, расходится от места удара и дальше до кончиков пальцев. После этого поглаживание большой, не такой горячей ладони успокаивает кожу, и Се Лянь не знает, плакать или смеяться от переизбытка чувств: стыда и унижения, любви и возбуждения.       Он стонет. Горло зажимается. Хуа Чэн тоже стонет, ему тоже хорошо.       Это бесконечность, в которой удовольствие одного ведёт к удовольствию другого, и нет ничего лучше, чем быть единым целым и ощущать одно и то же одновременно.       Ещё несколько шлепков сыпется на задницу Се Ляня один за другим, не давая достаточно времени на передышку, и вскоре утешающие его ладони становятся лишь большей причиной для того, чтобы слёзы катились из глаз. Они выплёскиваются вместе с тем, как задушенные вскрики вырываются из Се Ляня. Каждый удар заставляет его приподнять бёдра, только чтобы после сильнее прижаться ими к лицу Хуа Чэна, желая быть ближе к источнику удовольствия, и вместе с этим — брать глубже и сильнее втягивать щёки.       Обычный человек уже бы давно умер от недостатка кислорода, но Хуа Чэн лишь с большим энтузиазмом продолжил вылизывать его.       Се Лянь не хотел быть эгоистом. Он хотел, чтобы они вдвоём чувствовали себя хорошо. Он скользил от основания до самой головки, проходясь по ней языком, только чтобы опуститься вниз, уткнувшись носом в тёмные волосы у самого основания члена, почувствовать запах Хуа Чэна и его наслаждения, разделённого между ними. Он сглатывал раз за разом и получал ещё один шлепок, пока его бёдра неожиданно не оказались крепко зажаты в тисках сильных рук, останавливая их до этого позволяемые неосознанные движения.       «Гэгэ, позволь мне быть чуточку глубже», — пронеслось у Се Ляня в голове. Он замер, прислушиваясь к собственным ощущениям, пытаясь понять, как это будет. Одна лишь мысль о том, что язык Хуа Чэна будет находиться на этой части его тела, вызвала у него до этого множество вопросов. Теперь же ему предлагают что-то... большее?       Се Ляню нравилось быть заполненным членом. Пожалуй, ничто не сможет заменить его твёрдости, размера, формы. Но если его муж так хочет...       Се Лянь не был уверен, что сможет мыслить и изъясняться внятно в нынешнем положении, поэтому лишь простонал, не вынимая члена изо рта. Хуа Чэн, кажется, понял его.       Горячий язык проник внутрь, раздвигая упругие мышцы.       Се Лянь, подавился, отстраняясь, только чтобы вскрикнуть и тут же прикрыть себе рот рукой, закашлявшись, зажмурившись и ощутив жгучий стыд за собственное распутство.       Глубоко, вновь невозможно глубоко — настолько, насколько нормальный человек просто не способен протолкнуться языком. Мокро, горячо: он извивается внутри, ощущаясь так странно и вместе с этим необъяснимо приятно, скользя по внутренним стенкам. Се Лянь просто не способен использовать рот для чего-либо, кроме протяжных, развратных стонов. Он неряшливо водит рукой по члену, то и дело сжимая слишком крепко или вовсе выпуская из пальцев, не в силах контролировать себя.       Язык касается той части, вбиваясь в которую Хуа Чэн сотни раз заставлял его кончить. Будто бы и в этот раз, он оглаживал эту точку языком, прежде чем приподнять Се Ляня за бёдра и тут же опустить вниз, насаживая. — Саньлан! — Се Лянь сбивает ритм движений. Обычно умеющий совмещать множество дел, уклоняющийся и при этом наносящий удар, он оказался совершенно беспомощен перед удовольствием.       Се Лянь любил Хуа Чэна также бесконечно, как тот — делал его счастливым.       Он слышал, нет, ощущал кожей, как Хуа Чэн мычит, мурлычет от его действий. Даже такие неуклюжие движения заставляли его двигать собственными бедрами навстречу руке.       Се Лянь сморгнул очередную накопившуюся порцию слёз, позволяя им расчертить лицо.       Член перед ним был такой большой, крепкий и блестящий, яркий от прилившей крови. Крупная головка выделялась, притягивая взгляд, и из неё сочилось много и много смазки.       Се Лянь с ужасом подумал, что это выглядело притягательно и невероятно вкусно.       Постепенно у них получилось наладить ритм. Хуа Чэн притягивал его, а Се Лянь толкался навстречу этому умелому языку, сам тем временем принимая движения Хуа Чэна, направленные вверх, в тиски его руки́.       Чем дольше это продолжалось, тем жарче становилось Се Ляню, и тем крепче он сжимал голову Хуа Чэна между ног, желая оставить его там навсегда.       В какой-то момент язык просто перестал покидать его нутро, без перерыва вбиваясь в него и подводя всё ближе и ближе к концу.       Се Лянь, измотанный до предела лёгкими прикосновениями, а теперь подверженный издевательствам бесконечных толчков, мог только быстрее работать рукой, вместе с этим мелко вылизывая, лаская языком головку, ожидая, когда та отдаст ему свои соки и заполнит его.       Хуа Чэн был близко. Его член подрагивал, а стоны стали настолько громкими, что даже приглушённые задницей Се Ляня были слышны отчётливо, отзываясь узлом в животе, что скручивался всё крепче, готовый лопнуть.       Се Лянь безудержно хныкал, посасывая головку, и постепенно нетерпение срослось с паникой, когда оргазм начал приближаться, волной приливая к одной конкретной точке.       Ещё совсем немного...       Их стоны были разрозненные и тихие, идеально подходящими для погони за безудержным экстазом.       Се Лянь почувствовал пульсацию головки члена на языке, прежде чем принять всё, что Хуа Чэн ему дал. Свой собственный и его пик удовольствия. - Мх-ах!       Он зажмурился и вскрикнул, когда по телу от точки кипения прошла волна, смывающая всё напряжение, расходясь по телу и выливаясь за края неудержимой дрожью, трепыханием. Он пульсировал изнутри и снаружи, дрожал и плакал, вместе с этим принимая в себя семя. Оно выплеснулось несколькими толчками, сначала пачкая его лицо, марая и вместе с этим украшая контрастом с раскрасневшимися щеками, только чтобы затем оказаться у него во рту, заполняя желудок, заполняя его всего до краёв.       Се Лянь чувствовал себя целым. Расслабленным и залюбленным. Таким слабым и при этом готовым отдать себя этой слабости, дрожать в агонии и позволить видеть себя таковым — беспомощным, умеревшим и вместе с этим готовым продолжить, повторить ещё множество раз, сойти с ума и потеряться в этом безумии.       Он сжался всем телом, отчего ощущение того, как язык выскальзывает из него, будто пронзило молнией. Хуа Чэн сделал ещё несколько мазков, собирая слюну, прежде чем прекратить. Только после этого Се Лянь разжал бёдра, позволяя ему изменить своё положение.       Хуа Чэн выскользнул из-под Се Ляня выше к изголовью, заставляя того, обессиленного, упасть всем телом ему на грудь.       Се Лянь вновь ощутил поглаживания по израненной, саднящей коже ягодиц, а также то, как его собственное семя размазалось между их телами, всё ещё горячее. Он обнял Хуа Чэна за ноги, прижавшись к ним всем телом, лелея, не желая двигаться. Тот медленно, любовно касался его раздражённой кожи, дуя на неё, остужая. Она даже получила несколько остужающих поцелуев! — Я люблю тебя, — тихо произносит Хуа Чэн. Се Лянь, тем временем пребывающий в пустоте собственных мыслей, прижался щекой к его ноге, потираясь, и лишь через какое-то время мягко из-за всё-таки пострадавшего горла, усмехнулся: — И кому же ты это говоришь? — Конечно же тебе, гэгэ. — Не похоже, — Хуа Чэну не нужно видеть, чтобы понять, что Се Лянь шутливо дуется, но ощущает себя не в своей тарелке от этого факта. Он никогда не был серьёзно обижен, просто не мог выдержать такой глупой, но желаемой всё это время ласки, свалившейся на него так внезапно спустя много-много лет одиночества. — Всё твоё тело — это ты. И любя его, я люблю тебя.       После того, что произошло... невозможно в этом сомневаться.       Они оба действительно любили друг друга целиком, несмотря ни на что. Как бы ни выглядели их тела, в каком бы они ни были положении, какие бы самые сокровенные, стыдливые мысли ни исходили из их уст звуками, имеющими смысл для человеческого сознания.       Всё это было неважно, пока они оставались собой.