падение

      антон чувствовал, как он падал. проваливался куда-то внутрь, как чертовая алиса в дурацкую кроличью нору. гравитация давила на него, заставляя устало опускать плечи и горбить спину.       он никогда не был отличником, от него не требовали быть лучшим, первым, самым охуенным, нет. его любили, холили, лелеяли и будто протаскивали через все, с чем он мог столкнуться. он остро реагировал на похвалу и также остро – на ругань. а ругали, нет, отчитывали его все, кому не лень. родные, знакомые, незнакомые люди – все считали за правило и отдельное удовольствие подольше постоять над ним и пораскладывать по полочкам, где и как он сделал неправильно.       таких экзекуций антон хотел бы избегать, поэтому соглашался на все, старательно шел навстречу и практически никогда не сопротивлялся. даже научил себя быть душой компании, эдакой заводилой, с которой хотят тусить все, хотя откровенно ненавидел и толпы, и людей, и пренебрежение личным пространством.       и хотелось бы верить, что однажды он смог бы измениться, если бы не эта нора. она затягивала его в себя, как огромный вселенский насос, облепляя его своими липкими, болотными щупальцами и держа крепко. он падал бесконечно, чувствуя себя одновременно и в своем теле, и будто бы вне него. нутро норы не изобиловало богатствами или излишествами, но там определенно летал увесистый такой рояль, который придавливал его своим весом ближе к концу, угрожая замуровать там навсегда. он чувствовал себя виноватым, обиженным, расплющенным, как толстый слой растаявшего пластилина в руках заскучавшего трехлетки. его мяли, разрывали на кусочки и снова собирали в ту форму, что им только вздумается.       чем дольше антон находился внутри этой норы, тем вымотаннее он становился. она будто высасывала из него все соки, вытягивая и силы, и здоровье, и хоть какой-то интерес. ему даже было любопытно, что произойдет, когда он устанет окончательно? проглотит ли его нора? или он провалится дальше и все же достигнет страны чудес?       потому что оказаться в ней хотелось куда сильнее, чем не чувствовать давление норы. ведь даже если он продолжал быть хорошим мальчиком, как ему завещали, всегда находилось что-то, что он еще должен был, нет, мог предоставить. еще какой-то ресурс, в качестве которого его можно было реализовать. нора была ненасытна, а ничего кроме нее он и не мог знать – для этого пришлось бы покинуть ее пределы.       он точно помнил, чтобы покинуть страну чудес – нужно было всего лишь проснуться. нигде не было инструкции о том, как покинуть нору. как выбраться, за какой кошкой или каким кроликом ему необходимо было бежать?       бывало, конечно, когда давление становилось почти незаметным – его вытесняли другие чувства. чувство удивления, в первую очередь. потому что арсений от него ничего не требовал. арсений будто был частью норы или относился к ней косвенно, но содействия в перетягивании каната под названием «звездочка-шастун» не оказывал. возможно, потому, что ожидал от звездочки каких-то особенных знаков. блестел своими напудренными щеками и загадочно водил бровями, не объясняя своих загадок и не давая подсказок, куда двигаться.       арсений появлялся и исчезал, маня абсурдными комбинациями мыслей – будто даже они, даже одни только мысли – жили в нем своей жизнью. он подчинялся требованиям норы неохотно и лениво, и антону всегда казалось, что стоит арсению захотеть и он покинет ее без особых усилий. оставалось только эгоистично надеяться, что подобное не произойдет. по крайней мере, в ближайшем будущем.       но больше всего антону в арсении нравилось, как он рыцерствовал: мухлевал и набрехивал, услужливо подставлял плечо и так же спокойно принимал и поражения, и снисхождение, и принижение – в общем, все, на что могло хватить фантазии антону.       антон не мог выбраться из этой треклятой норы и не собирался арсения оттуда выпускать.       антону бы цепляться за него, как крабам, даром что овен, и тянуть вместе с собой в нору, заставляя увядать в трясине и бесконечной, невыносимой тяжести. жаль, что арсений для такого слишком легкий. или скользкий, что вдохнет поглубже и провалится сквозь дьявольские силки, оставляя его одного болтаться и панически переживать фантомную смерть.       на это антон страшно обижался. арсений мог то, чего он так отчаянно желал, но не мог реализовать. и это касалось всего, где он не мог преуспеть, даже если бы хотя бы на долю секунды позволил себе поверить в себя. каждое поражение он воспринимал как трагедию, каждую ошибку – как настоящий провал, сравнимый только с бравным днем и битвой с бармаглотом.       но арсений мурчал и заглядывал проникновенно в глаза, отвлекая и расслабляя, позволяя ненадолго забыть все «срочно» и «надо». позволяя лежать в норе, не проваливаясь, а, возможно даже, видя среди толстых корней кусочек неба.       голубого, как и его глаза.