расстояние в вытянутую руку.

джонатан — это вязаные кардиганы, свитера и вельветовые брюки, русые отросшие волосы, синяки под опухшими глазами, будто мазнули тенями или они сами пробрались в кожу из-за спины, руки, цепляющиеся за плечи в поисках опоры, взгляд в пол, прикрытый челкой, сухие губы и пальцы в крови от того, что обкусывает кожу вокруг ногтей, объектив камеры, только через который он умеет смотреть людям в глаза, и ссутуленная спина. стив другой, слишком другой. и все, что ему остается — ассоциировать и смотреть с задней парты. наверное, это ненормально. странно такое признавать за собой, когда сам унижал джонатана за подобное. хочется схватиться за собственные волосы, лишь бы с ними вырвать память о том, как сам бросает чужую камеру на асфальт, как взвешивает свой кулак на тех самых весах, на которые нужно класть сердце, сравнивая с весом пера, а потом разбивает костяшки о точеную скулу джонатана. и пусть сейчас все между ними лучше, стив все равно чувствует себя стучащимся в уже давно закрытую дверь, подбирающий ключи, когда на ней даже нет замка. или есть, но не для него. может, для нэнси? может, для нее. все же не она старательно портила джонатану жизнь. и какую бы тяжелую вину стив ни чувствовал, это уже ничего не исправит. шрамы не отменить и не залечить, они останутся белыми полосами, о которых больше никогда не забудешь. больно быть злодеем в чужой судьбе, когда хочешь быть другом. он сам поджег чужое сердце неприязнью к себе и все, что можно ожидать услышать в свой адрес — «докуривай и уебывай». стив другой. он в модных шмотках, с уложенными волосами, из семьи неплохого достатка. они не противоположности, просто слишком далеко друг от друга. ему не понять муки «странного ребенка», не узнать, что такое, когда твой младший брат неизвестно где, один, умирает от холода и боли, а люди вокруг до сих пор издеваются над тобой, выплевывая ужасные вещи вроде «да ты сам его и прикончил». как бы он ни хотел, он не сможет приблизиться к джонатану. между ними — расстояние вытянутой руки, но оно кажется непреодолимым, словно один из них в изнанке. со стороны сейчас их можно даже назвать друзьями, но стив знает, что это не так. казалось бы, у стива далеко не первая влюбленность. но ему даже смелости не хватает назвать это чувство так. наверное, он не имеет права влюбляться в человека, которому принес столько боли. даже если в той драке первый удар нанес джонатан, или, как бы сказали неразлучные майк, дастин, лукас и уилл, первая кровь была на нем, а по их правилам — он первый должен был протянуть руку, стив не мог оправдать себя и свои слова тогда. он прячется за школой, и виной этому не пострадавший имидж короля, а то, что ему нужно отдышаться. когда бы он еще узнал, что мысли могут утомлять сильнее получасового бега без единой передышки. облокотившись о стену спиной, стив вытряхивает из пачки сигарету, беря ее в зубы. поворачивает голову в бок и застывает. что-то не вяжущееся с кардиганами, свитерами и вельветовыми брюками. эй, не тот образ, режиссер, твой актер импровизирует, это не в его характере. что-то контрастирующее с наверняка мягкими русыми волосами (вот бы попробовать). зато вписывающееся в синяки под глазами, «не смотреть в глаза даже под угрозой смерти», болезненно худые плечи и попытку суицида в четырнадцать. вставленная в трясущиеся окровавленные пальцы сигарета истекает дымом. джонатан, удивительно, смотрит в ответ сквозь челку, не отводя глаза. у стива сердце — в сбитый ритм, у стива дернувшийся уголок губ, у стива в зубах тоже сигарета. — мне уйти? — тихо спрашивает он. чуткость из ниоткуда, прошлый он сам бы над собой посмеялся. — нет, — джонатан едва мотает головой. и спасти хочется, и понятно, что не стив в чужой истории герой. стив хлопает крышкой зажигалки, как затвором пистолета. да, между ними — все предупреждения с упаковок сигарет. закричать бы «прости меня», но простить не равно забыть. а стиву бы хотелось, чтобы джонатан забыл. — ты сейчас взорвешься, — джонатан оказывается ближе, как раз — расстояние вытянутой руки. — тогда отойди, — но джонатан не двигается, остается на месте — ни далеко, ни близко. и взрывом заденет, и коснуться запрещено. — прекрати так смотреть, я не понимаю, — джонатан морщится, как от боли. — прости меня, — все же рвется из самых легких, из альвеол, забитых черным пеплом сигарет. — за что? — джонатан усмехается односторонне. и хотелось прокричать: за то, что был одной из причин того, что ты улыбаешься, опуская уголки губ, так, как не улыбаются счастливые люди, за то, что успел наговорить и сделать, за то, что не помог, а сделал хуже, за то, что влюбился, хотя не заслуживал. — за меня, — вместо всего, что вертится на языке. — прости меня за меня. — за тебя или вместо тебя? — джонатан подносит сигарету к губам. — я не знаю, — и разрыдаться бы, но слишком хочется смотреть ему в глаза, пока он позволяет. — так и так, я давно простил, — легко произносит джонатан. стив знает, что такие опухшие глаза — это только от слез. и хочется провести по волосам, убрать чужую челку, коснуться синяков. и даже рука сама собой тянется, но в ней сигарета. а если он обожжет снова — стив себя самого в пепел сотрет. переломает себе руки. стив другой. стив не из тех, кто будет трястись над любым прикосновением, не из тех, кто будет ждать, он из тех, кто будет добиваться, будет верить в то, что все можно исправить, но сейчас только стоит и сжимает фильтр зубами, лишь бы не покусать самого себя. — ты сможешь когда-нибудь забыть? — не уточняет, что, надеется, что джонатан сам догадается, потому что стив не выдержит проговаривать. — нет, — просто отвечает джонатан. и стиву бы правда хотелось бы, чтобы он соврал. — но это и не нужно, — этим тоном бы признаваться в любви. — сейчас ты скажешь «докуривай и уебывай»? — обреченно спрашиват стив. — почему? — джонатан хмурится, тушит сигарету носком ботинка. стив повторяет его действия. все же докурил. — потому что я все испортил еще до того, как начал, — стив невесело смеется. джонатан вздыхает, сжимает-разжимает кулаки, будто взвешивает решение, убегает глазами в пол, но снова их поднимает и вдруг делает шаг вперед. ломая руку. точнее, расстояние в вытянутую руку. они не сильно разнятся в росте, поэтому стив буквально падает в чужой взгляд. едва не отшатывается. — хватит, — тихо чеканит джонатан. — что хватит? — стив едва сдерживается, чтобы не схватить чужую руку. — есть себя, — даже забавно слышать это от человека с истерзанными собственными зубами пальцами. — тебе тоже, — не может не сказать. — я другой. нет-нет. это же стив — другой. не подходящий вечно холодным рукам, слипшимся от слез ресницам, вечерам, проведенным в самоизоляции. наверное, он не тот, кто умеет залечивать раны, черт, да он даже приемы первой помощи учил сквозь пальцы, отмахиваясь, что все равно никогда не пригодится. но он постарается еще раз. сам не замечает, как чужие ледяные окровавленные пальцы оказываются в собственной ладони. — бросай курить, — бормочет стив. — ты тоже, — джонатан смотрит на их руки. — я другой, — они оба усмехаются. они разные. не противоположности, но близко к тому. и вообще в целом близко. оказывается, расстояние в вытянутую руку, это все же не много. просто некоторые руки все же нужно ломать. стив нелепо притягивает джонатана свободной рукой за плечи и зарывается носом в отросшие волосы за ухом. и правда мягкие. может, когда-нибудь все станет проще, но сейчас стив цепляется за чужую руку. то ли спасательный круг, то ли чтобы спасти утопающего. стив все время гремел ключами, перебирая сотни, думая, что пытается снести закрытую дверь, но оказалось нужно было просто повернуть ручку. просто протянуть руку.