Петля

Тилл Две недели до вязки. Интуиция говорит: что-то не так с превью этого видео. Тилл тянется рукой приглушить настройки яркости; в темноте пустого корпуса синие края экрана выжигают глаза. После ужина им разрешают час сидеть в сети – в закрытой, созданной специально для людей. На тщательно модерируемой, стерильной площадке ничего сложнее, чем «Десять правил хорошего тона для питомца» не найти. Тем страннее смотрится видео без названия, с кадром из старого аниме. Тилл скрещивает ноги в белых пижамных штанах, оборачивает их пушистым хвостом. Он нелепо заинтригован: будто механик, что в груде металлического хлама на свалке заметил рабочую рацию. От стен тянет свежей краской, с улицы – весенней сыростью. Восточная часть общежития формально закрыта на ремонт. Не слишком приятная обстановка; тем меньше шансов столкнуться с кем-то в коридоре на обратном пути. ...Нажать, или черт с ним – пусть навсегда затеряется в ленте? Тилл жмет на превью. Включается просто музыка. Пару кликов в случайные места – картинка остается все та же. Ну, понятно: это обычный плейлист. Он чувствует странное разочарование, словно в тайне надеялся что-то найти. Код от повстанцев. Шифр для умников. Персональное послание «Ты наивный дурак». Нет, видео как видео. Такое ставят на фон. Вот только жанр... Dark ambient – не то, под что весело плясать в неоновых лосинах. Так что то, что сейчас играет в наушниках, это протест. Тихий бунт. Тилл натягивает рукава белой пижамной куртки до костяшек пальцев: вещи эти шьют тюремные, на всех питомцев лишь несколько размеров – так сплетничают в Саду. Настоящую одежду омеге покупает его господин после вязки. Это известно всем. Если так, он предпочтет ходить голышом. Уже приходилось, когда его только купили. Зачем он сопротивляется? Тогда его часто об этом спрашивали. Все равно ведь дороги отсюда лишь две: вперёд ногами или с ценником на заду, для постоянных клиентов скидка. Как однажды сказал Урак: «Таких, как ты, надо в клетке держать». Он и держит. Породистые альфы, самые послушные омеги на всем полуострове. А кто не умеет себя вести, тот рожает красивых щенков – и так окупает свое содержание. Тилл в ярости бьёт хвостом. Бесполезно надеяться. Он знает, что вышел лицом.

***

Десять дней до вязки. Зелёная краска безбожно течет, но уж какая нашлась в восточном корпусе. На стерильно-больничной стене туалета Тилл изображает, что он думает об Ураке и гормональных таблетках. Когда омегу пичкают подавителями, это значит одно: готовят к насильной вязке. Не дай бог не тот альфа пометит, плакали денежки. Вот их и держат по разным клеткам и на гормонах – лишь бы не множились, словно кролики между собой. Будто омега по определению готов лечь под любого. Тилл устал что-то доказывать, но он не может смириться. Рисует на кафельной стенке кое-что непотребное, зло улыбается – намордник на сутки ему пока не грозит. В мужском туалете нет камер, но это явно скоро исправят. Тилл пользуется последней свободой и ни о чем не жалеет. В сопротивлении вся его жизнь. «Послушный омега не будет наказан». Ну конечно. Всему списку правил не соответствует ни один живой человек. Некоторые до сих пор наивно пытаются угодить, но Тилл лучше сдохнет, чем будет таким. Он знает цену показной доброте: за одну лишь привычку прижимать уши в присутствии господина ему их чуть не купировали. Изобразить достоверно Урака нет времени – Тилл довольствуется собирательным образом. Зелёная краска липкая, плохо сохнет и мажется. Удачи уборщикам оттереть это со стены. Рисунок готов – жирный монстр над писсуарами, где ему самое место. Тилл горд собой, но суетится. Перед завтраком здесь будет шумно, пора возвращаться в корпус. Он торопливо себя осматривает: руки в краске и влез хвостом – влез конкретно, зря он так поспешил. Тилл хватается за растворитель. Хлопает дверь. На пороге стоит Иван – повезло, что не комендант. Но Тилл не радуется раньше времени, этот ханжа его может выдать. Что творится в голове у Ивана, не знает никто. Год назад он был совершенно другим. Краской воняет, будто на стройке, и это тоже проблема. Иван застыл у дверей черной тенью. Он не в белой пижаме, а в настоящей одежде – наградой известно, за что. Иван не дурак, не бунтарь, и не самое ценное приобретение для питомника. Просто породистый альфа, которого в срок повязали. Не на что обижаться и ждать от Ивана тоже нечего. У Тилла нет времени на рассуждения, почему они больше не друзья – он оттирает краску с хвоста так быстро, как только может. — Расскажешь им? — Тилл на него даже не смотрит. Не хочет. Иван умеет с умным видом молчать, вот пусть и пялится на него хоть целую вечность. — Не расскажу. Иван конечно, заметил рисунок. Он всегда замечает. Мог бы что-то сказать, Тилл ждёт привычной нотации... Но в ответ тишина. Этот взрослый альфа на месте старого друга ему незнаком. Иван расставляет приоритеты: выглядывает в коридор, прикрывает плотнее двери, затем спокойно подходит. Может, ему не совсем все равно. — Я помогу, — Иван берет его за хвост у основания. Уверенно, без предупреждения. Тилла прошивает мгновенной молнией: волосы на загривке становятся дыбом. Иван их привычно приглаживает свободной рукой, тепло и бестактно. Когда они были маленькие, не знали, что так нельзя. Вдвоем дело идёт быстрее – хвост из бледно-зеленого становится родным серебристым. В этом нет ничего такого. Иван не хватает его за загривок, как это делают альфы в учебном фильме. Не пристает, о личном не спрашивает. Он лишь оттирает краску: умело и быстро. Словно давно привык. В питомнике в детстве над ними смеялись, Тилл не понимал тогда, почему. Вспоминать об этом не хочется. Он позволяет Ивану продолжить, кожа горит от стыда, в крови бушует адреналин – что, если кто-то зайдет? Хороша картина: альфа держит за хвост омегу. Тилл старается не думать, на что это похоже. Сейчас он радуется, что сидит на таблетках – Иван пахнет ничем, просто собой.

***

Семь дней до вязки. В лицо Ивана летит пустая коробка из-под какао. — Для нас это яд, — Тилл старается сдерживаться, но с силой бьёт по ногам серебристым хвостом. Он не уверен, заставят их что-то пробовать, или нет. Проверять на собственной шкуре ему не хочется. — По сценарию мы готовим шоколадный торт, — Иван невозмутимо подбирает пустую упаковку и кидает в мусорное ведро. Его черная рубашка вся в муке. Какой-то гений костюмер решил, что это самый подходящий наряд для съёмок кулинарного шоу. Тилл смотрит поверх его плеча на пластиковые глазурные маффины в человеческий рост, на нежно-фисташковые стены, и чувствует себя тараканом, который залез в коробку с пирожными. Здесь нет ни рабочей плиты, ни острых ножей – все розово-притупленное, словно в домике Барби. Настоящие только некоторые продукты и они с Иваном – товар с истекающим сроком годности. Иван перемешивает игрушечной ложкой муку и какао, изображая то ли повара, то ли механический манекен. Даже в лице не меняется. Если бы кто-то сказал, что торт делается из песка, Иван бы и это сыграл убедительно. Тилл наблюдает за его действиями, слегка прищурясь. Розовая ложка размером с половник так и мелькает в металлической миске. Миленькая обстановка. То ли у него едет крыша, то ли ебнулась вся система. — Это не какао, это краситель, — Иван снисходит до объяснения. Тилл мог бы и сам догадаться. Подавители напрочь отбили ему нюх.

***

Четыре дня до вязки. Тилл догоняет Ивана прямо через газон. Весенние тонкие стебельки безжалостно смяты его босыми ногами; в новом мире не понимают ценность травы. Хоть катайся по ней, как собака – посмеются, но не накажут. Тилл в опостылевшей тюремной пижаме, а Иван в новом черном плаще. Он держится ровно, уверенно. Уши и гладкий хвост скрывают эмоции, вещи сидят по фигуре. Сразу видно: образцовый питомец. Улицу временно перекрыли, снимают рекламу. С ними лишь короткая вставка – по сценарию они идут рука об руку к перекрестку. В примечании сказано: «говорите непринужденно». Иван понимает это по-своему. — Нельзя согнуть нематериальное, — Иван смотрит в сторону горизонта. Небо сизое, пасмурное. Зелёные огни светофора влажно бликуют на лакированной ткани. Тилл замедляет шаг. Лишь тротуар отделяет их от проезжей части. — Я сейчас представил гвоздь и мысленно согнул его, — Тилл отвечает в спину Ивана, почти не задумываясь. Трава мокрая от росы, он чувствует каждую капельку голыми ступнями. В этой сцене важен лишь общий план, звук даже не пишут. Иван неожиданно поворачивается к нему. — Докажи, что согнул, я не видел. — Сперва докажи, что нельзя согнуть нематериальное, — Тилл разут, Иван в тяжёлых ботинках. Между ними и шага нет. — Попробуй согнуть волю к жизни. Тилл вскидывает голову. — Волю не гнут, ее чаще ломают. Иван смотрит в глаза, и в них не то выражение, какое он изображает на камеру. Запаха нет, но Тилл его помнит. Год назад, когда они чуть не... Иван предлагает руку. Что-то душит. Взгляд скользит мимо и выше. Иван закутан по самое горло, но Тилл знает, куда смотреть. Там сбоку под челюстью метка. Заживший за год полустертый след. Тилл глотает с трудом, отворачивается. И неохотно принимает ладонь. Мурашки по коже – он просто замёрз. В тонкой робе прохладно для ранней весны.

***

Год назад. День вязки Ивана. В смене сезона есть что-то потустороннее. Ветки без листьев, свет безжизненно-серый – мир смотрится плоским пережитком зимы. Но в куртке тепло, даже жарко. Словно во сне, когда снег за мгновение превращается в пух тополей. Тилл вяло плетется по гравию, кончик хвоста волочится в пыли. Дорожка тянется от стадиона до медицинского корпуса, там за дверями Иван. Скоро выйдет – с пометкой «Здоров, готов к разведению». Ему уже подобрали омегу. Тилл никто, чтобы вмешиваться. Они просто друзья. Он уверяет себя, что смирился – и ждёт во дворе почти два часа. Тилл узнает его запах – привычный, с лёгкой примесью медикаментов и чего-то еще. Иван приближается со спины, гравий хрустит под его шагами. Тилл не оборачивается. Он не злится. Не должен злиться – они не могут во всем играть в бунтарей. Иван его не касается, он альфа из тех, о которых мечтает любой омега – спокойный, предупредительный. В куртке душно. Уши и хвост предательски выдают. Тилл разворачивается и молча бьёт его по лицу. — Ты обещал. «Что будешь бороться». Иван не виноват, так решила система. Тилл прикрывает лицо рукавом. Он ещё не созрел, он ни разу не... Даже не думал. Не думает. Злые слезы застилают глаза. «...Ты обещал остаться со мной». — Нас услышат, — Иван отвечает холодно, тон голоса не дрожит, и в полном покое даже кончик его хвоста. Кровь течет из разбитой губы. Иван играет, словно на сцене, кто угодно поверит – но этот запах. Запах альфы. Врёт, волнуется и держит дистанцию. Они знакомы слишком давно. Ломали и не таких – Тилл не может поспорить, что-нибудь предложить. Он всего лишь младший омега с неразвитым телом. — Следи за хвостом. Стадион просматривается. Идём за трибуны, — Иван отвечает, как по инструкции. Вот только хороший питомец не прячется по углам. Тилл сказал бы, что его понимает. Но нет – следовать за Иваном ему велит гнев и незнакомый инстинкт. Идти метров тридцать, за угол. Под трибунами место разборок старших. Пустое – им повезло. — Ты хочешь поговорить? Иван не хочет. Он толкает его к кирпичной стене. Прижимает всем телом и непривычно дрожит. Стоят так с минуту. Эта поза. Тилл юный, но все же омега. Он жмурится от стыда, прячет хвост между ног и позорно.... — Не плачь, — Иван достает из кармана помятый платок. Вытирает ему лицо, приглаживает волосы. Про свою разбитую губу не помнит, какой же дурак. Ноги подкашиваются. Нечем дышать, запах Ивана плотный, тяжёлый – и это не так, как писали в учебнике. Тилл ныряет ладонью ему под куртку. Иван безошибочно чувствует, к чему все идет. Он ловит его за запястье, утыкается в шею, вдыхает жадно и обречённо. Подавляет порыв – и отстраняется. «Боится пометить». Вечером запах Ивана смешается с тем, чужим. Тилл горит. Ноги дрожат, хвост сдвигается в сторону сам собой. Чтобы альфе было удобнее... По бедрам течет. Тилл плачет от унижения. Это с Иваном, это из-за Ивана. Тилл его искренне ненавидит за все, что он чувствует – и утыкается слепо в родное плечо. Иван скупо обнимает в ответ. Он держится на одной силе воле: дышит поверхностно, не прижимается. Он чует, конечно – и терпит. Иван скорее умрет, чем переступит границы. Тилл хотел бы быть дерзким. Сказать что-то хлесткое, оттолкнуть его или потребовать... «Омега создан, чтобы принимать». Очевидная истина. Гордость жжется невыносимо, тело дрожит – оно жаждет тепла. Тилл хватает Ивана за волосы. Заставляет склониться и метит сам. Портит его. Кровь стекает по шее, губа у Ивана разбита. Глаза темные и бездонные, как зимняя ночь. Он смотрит не потрясённо, а голодно. Избит, как собака, альфа с меткой омеги – посмешище. Их заметили, кто-то кричит. Тилл не слышит. Он в последнем порыве целует Ивана: коротко и отчаянно. За этот поступок его кидают в карцер на месяц.

***

Настоящее. Один день до вязки. Записка лежит под тарелкой в столовой. Сложенная вдвое салфетка, такая же белая, как у всех. Посмотреть? Игнорировать? Мало ли, что там. Тилл не уверен, что сдержит реакцию – он сидит на холодной скамье, как на углях. Решать надо быстро. Он хватает записку и прячет в карман. Тилл разворачивает ее в туалете. Внутри одна короткая фраза: «Восточный корпус». Без даты, без подписи. Она и не требуется – лишь один человек знает, что это за место. Тот, кто три года назад показал ему заброшенный класс. Стены снаружи покрасили, но пароль от замков не меняли – в полупустом помещении нечего красть. Это просто склад пыльных ампул, устаревших пособий и сломанной мебели. Тилл знает, кто ждёт внутри, но не может расслабиться. Он словно идёт в западню. Иван стоит у окна. Темный силуэт против лунного света, тень скрывает его лицо. — Тебя завтра повяжут. Иван знает больше других, как обычно. Но то, что он говорит, для Тилла не новость. — Я догадался, зачем мне назначили медосмотр, — Тилл осторожно заходит внутрь и запирает двери. — Тебя это как-то касается? — Да, касается, — Иван отвечает мрачно. Что-то не так с его интонацией, с его запахом, со скованной позой. Тилл останавливается напротив и поднимает голову. — Можешь не изображать, что волнуешься. «Ты все решил ещё год назад». Тилл простил бы его, если бы не игнор. — Я знаю, кого они тебе выбрали, — Иван говорит это с нажимом, как что-то важное. Он и правда волнуется. Словно может на что-то влиять. Тилл берет Ивана за предплечье. Он хочет почувствовать температуру его тела – если не запах, то хотя бы живое тепло. Иван не отодвигается, но не расслабляется. Он все ещё верит, что они пришли сюда ночью поговорить. Тилл вглядывается в его лицо холодно и пытливо. Медленно переводит взгляд на метку под челюстью. — Мне все равно, кто это сделает. Если это будешь не ты. Иван выпрямляется, сразу становится выше. И глядит свысока. Его голос звучит глухо, отрывисто. — Что, если я? — Раздевайся. Они оба знают, что будет дальше. Так думает Тилл. — Ты потом пожалеешь, — Иван даже не двигается. Тилл толкает его в угол у подоконника. Хватает за ворот и прижимает к стене. Тилл так зол на него, что едва себя контролирует. Хвост бьёт по полу, старые газеты поднимаются в воздух. Мешают, он яростно отпихивает их ногой. — Из-за тебя у меня была первая течка. Месяц в карцере без подавителей, ты хоть представляешь? — Представляю, — Иван смотрит сверху вниз, задерживает взгляд на губах и не извиняется. — Я о тебе мечтал, — Тилл кладет руку на метку Ивана, под пальцами бешено бьётся пульс. «Мечтал» громко сказано. Скорее уж проклинал. Терпел, сколько мог, позорно срывался – тёрся о простыни, звал его и скулил. Когда Тилл вышел из карцера, Иван сделал вид, что с ним незнаком. Он и сейчас просто смотрит. Ничего у них не получится. Тилл отстраняется, касается собственной шеи. Обозначает примерное место пальцами. — Хоть с этим ты можешь помочь? Иван кивает с трудом, словно выбор стоит ему усилий. Метку не ставят до секса. Но достаточно и её. Один альфа пометит – другой уже не повяжет. Тилл поворачивается спиной. Он не хочет видеть лицо Ивана. Горячие руки обнимают его за талию. Иван медлит, ещё колеблется. Будто не знает, что делать. Тилл откидывается назад, он ожидает лёгкого укуса – но Иван вцепляется в загривок, словно собака. Боль прошивает от шеи до позвоночника. Тилл выгибается в его руках и жадно глотает холодный воздух. Иван лижет рану, притягивает к себе. Ведёт себя, как безумный – совсем не так, как должен опытный альфа. Сердце гулко колотится. Тело Ивана слишком горячее. Подавители помогают с физиологией, но не с эмоциями. Тилл дрожит от злости и унижения – его ни разу не метили. Он не подумал, что из этого выйдет. Тилл выворачивается из объятий, кровь струится за ворот. Он машинально растирает ее пальцами, предъявляет Ивану в лицо. Тот дурак, молча слизывает. Пижама тонкая. Этот альфа совсем без нюха, но хотя бы не слепой. — Посмотри, что ты сделал, — Тилл хватает Ивана за руку и тянет вниз. Ткань постепенно пропитывается влагой. — Только попробуй ещё раз сбежать. Иван смотрит в ответ нечитаемым взглядом. Не спорит, не убирает руку. Лишь бьёт по полу чёрным хвостом. Тилл приподнимается, чуть раздвигает ноги – и поворачивает его ладонь так, чтобы пальцы нащупали кое-что. Иван вздрагивает, зрачки расширяются. Пальцы мокрые от смазки, Тилл знает это, не глядя. Иван слишком высокий, приходится встать на цыпочки. И даже так Тилл шепчет ему не на ухо, а в шею. — Реши проблему. Проблема влажная и очевидная, и причина её Иван. Тилл поджимает хвост, шерсть уже мокрая у основания. Иван ловит его за талию, второй рукой касается ниже, где пульсирует и горит. Внутри все обрывается. Мысли, протесты. Словно прорвало плотину. Иван не целует в губы – он лижется. Так, как невозможно представить с его холодным лицом. Говорят, в первый раз альфа не может остановиться. Из них двоих остановиться не может Тилл. Он отрывается от его губ, обнимает Ивана за шею, льнёт всем телом, тычется носом в ключицу – ищет запах. Запаха нет. Год прошел. Тилл умирал в том карцере. Он представлял себя сверху, снизу, в жёсткой сцепке – когда член затыкает зад, а горячие пальцы рот. Вкус крови Ивана. Его нелепое «не плачь», слишком большие ладони, знакомое тепло – такое же, как сейчас. Под хвостом все промокло, набухло, белье можно выбрасывать. Иван трёт пальцами через ткань, никак не может стянуть штаны. Тилл ему помогает. Все, перешли черту. Он жмурится, царапает его плечи, не смотрит – с него течет столько, что хлюпает. Иван сажает его на подоконник. Разводит ноги. Лунный свет падает ему на лицо – лицо породистого альфы. Иван становится перед ним на колени и лижет. Лицо все в смазке, видели бы его в питомнике. Это так хорошо, что почти достаточно. Почти – но не то, о чем Тилл мечтал целый год. Он хватает Ивана за волосы и не даёт продолжить. Тянет вверх, заставляя встать. Иван подчиняется, но не отходит. Смотрит мрачно, не раздевается – цепляется за приличия. — Закончи нормально, — Тилл обхватывает его ногами за талию. — Я не могу. То самое «не могу» упирается Тиллу в пах. — Ты будешь меня ненавидеть, — Иван говорит это так убеждённо, что Тилл хочет его ударить. — Я тебя уже ненавижу. Вставляй. От такого бывают щенки. Тилл думает о завтрашнем медосмотре – вот будет сюрприз, и запускает руку Ивану в штаны. Иван его хочет. Это взаимно, заметно даже на подавителях. Он столько врал, избегал, играл в равнодушие – чтобы прийти к тому же. Иван. Тот самый, что с детства о нем заботился. Лицемерный, лживый, лю... Тилл останавливается. Он кое-что понимает, болезненно улыбается, приспускает проклятые промокшие штаны. Сам вставляет в себя. Это прекрасно. Это так хорошо, что он готов умереть. Иван берет его за хвост и наконец-то трахает. Натягивает на член без презерватива, без ебучей проповеди. Тилл ему позволяет. Он смотрит в глаза Ивана, пока тот его вяжет. У него лицо несчастного человека, предателя. Тилл гладит его по щеке. Первый раз не бывает долгим – внутри уже набухает узел. Иван двигает бедрами, как собака, толкается глубже и плачет. Тилл прижимается к его груди, слушает частящее сердце. Запускает руку в темные волосы, гладит по ушам – так долго не удавалось. Затем поднимает голову. — Ты тоже на подавителях. — Я стерилен. Наказали за то, что напал на омегу. Ту самую, год назад. Иван все же выбрал его, дождался... Не о чем сожалеть. Тилл вытирает его слезы свободной рукой и спрашивает то, о чем не спросил на пороге. — Тебя прислала система? Иван смотрит пристально и не отвечает. На этот вопрос они оба знают ответ.