i’m taking what is mine
3 января 2025 г., 12:00
Горячее солнце светит над Кореей. Множество людей выходит на улицу ранним утром, чтобы выполнить все свои дневные планы, которых всегда огромное количество, потому что необходимо добыть себе пропитание любым доступным образом. Хотелось бы Хисыну оказаться среди них на день и прожить обычную жизнь без императорских забот, обременяющих его существование в последнее время.
Никто не сомневается в его величии. Никто не спорит с ним, потому что приведёт не к слишком приятным последствиям. Все решения принимаются им, и только в крайних случаях он обращается к советникам, иногда выступающих его помощниками. И о такой власти он всегда мечтал.
Правда, было это около пятисот лет назад, когда отец передал ему право на престол по наследству. Сейчас его удручает всё вокруг, однако никто не должен понять этого, потому что тогда его нахождение на троне будет подвергнуто сомнениям, чего не должно произойти. Хисын сохраняет холодное выражение лица, и он прекрасно знает, что абсолютно все задаются одним лишь вопросом: умеет ли он улыбаться?
Ответ ему самому бы хотелось знать, потому что в его жизни нет человека, которому было бы не жалко показать все свои искренние чувства и эмоции. Он никогда не испытывал любовь, для него это что-то неизвестное и необъятное. У него было множество знакомств с девушками из разных королевств, но ни одна из них не привлекала его внимание. Каким бы телосложением она не обладала, какая бы драконья форма, которой обладают все члены королевских кровей, не была — ему попросту неинтересно.
Хисын постоянно сдержанно ведёт себя на балах, организуемых его ближайшими соратниками. Все стараются завести с ним диалог, но односложные ответы быстро отталкивают мужчин. Подданные считают, что он слишком занят для простых разговоров, поэтому никаких обид. Их не должно быть вовсе. Он тяжело вздыхает при каждом воспоминании о принцессах, которых ему пытаются подсунуть под нос. Кто же знал, что его молчание для них всегда воспринимается ими как стимул продолжать общение?
После подобных вечеров, проведённых не в слишком хорошей компании, всегда остаётся неприятное ощущение, таящееся в глубине души. Возможно, так сказывается одиночество на нём, но это не самая важная вещь в его жизни: высшее чувство, носящее название «любовь», ему будет лишь мешать в правлении страной, укрепить которую нужно ещё больше.
Хисын лежит с закрытыми глазами, пока в комнату активно пробираются лучи солнца, которые означают новый продуктивный день. Однако позволить себе и дальше лежать и раздумывать обо всём на свете, что может прийти в его светлую голову, он не может. Рука скользит по покрывалу, защищающему тело от осеннего холода, и откидывает то в сторону, из-за чего тело моментально покрывается тысячью крохотных мурашек. Даже так глаза не открываются, ему хочется обратно зарыться в одеяло и заснуть сладким сном, чтобы не думать о вчерашнем превращении в белого дракона. Всё было ради шоу и показания его величества, а теперь он лежит без сил.
Время долго тянется, и будто кажется, что проходит целая вечность, прежде чем голова, белоснежные волосы на которой находятся не в лучшем состоянии, отрывается от удобной перьевой подушки. Хисын, тяжело вздыхая, наконец открывает глаза, чтобы светлые лучи моментально ослепили его и чтобы вновь зажмуриться пришлось. К ним просто необходимо привыкнуть, правда, и этого делать нет никакого желания: силы отсутствуют в его теле, а голова раскалывается от боли, и причина этому проста, на самом деле: малое количество алкоголя на вчерашнем балу, на котором он так и остался наблюдателем, пагубно повлияло на него.
Как только копошение ткани, трущейся друг об друга, становится громче, в комнату со стуком входят несколько слуг, имеющих обязанность помогать ему при любой его просьбе. Раньше их было огромное множество, однако сейчас всё снизилось, потому что ему легче справиться самому, а не заставлять кого-то под страхом самой жестокой казни за непослушание.
Хисын равнодушно следит за происходящей рутиной. Слуги бегают по комнате, пока он протирает глаза, привыкающие к дневному свету. Всё подготавливают к сегодняшнему выезду в соседнюю провинцию Самсинён, в котором поговаривают, что видели разбойников — Красных драконов, грабящих и убивающих людей. Сам Хисын не видит никакого смысла ехать и в своём присутствии тоже, поскольку императорская стража сможет справиться с этим сама. Однако необходимо убедить людей в том, что всё будет отлично.
Несколько фраз всего произносится за всё время нахождения слуг в комнате. Хисын не вкладывает в них особого значения. Он прекрасно понимает, что наденет свой пошитый на заказ костюм белого цвета, и добавлять к этому образу ничего не хочется, как бы его не уговаривали. Подушечки пальцев ведут по подбородку в раздумьях. Кажется, сегодня придётся брать с собой главного советника.
Он аккуратно поднимается с кровати, ступая босыми ногами на деревянный пол, и взгляд его пробегает по устроенной по его дизайну комнате. Через окно попадает ветер, освежая помещение и делая его прохладным. Хисын, обладающий неописуемой грацией, движется медленно и красиво. Даже без чужих взглядов уже это происходит. Дело привычки, скорее. Его одежда оставлена висеть на деревянных плечиках. Без чьей-либо помощи переодевается и приводит себя в порядок, укладывая белые волосы так, как он делает обычно. Белый ханбок доходит до пола, но сама ткань не пачкается из-за чистоты дворца, в котором он проживает и проделывает все императорские дела.
Уверенные шаги гулким звуком отдаются по полу. Слуги, находящиеся в коридоре, моментально расступаются и кланяются в пол. Хисын лишь проходит мимо них и направляется в личную столовую, в которой его уже дожидается завтрак, приготовленный самым лучшим шеф-поваром в маленькой стране. На одиночество особо не обращает внимания, предпочитая быстро поесть, а затем и поблагодарить за вкусную еду.
Ему всё ещё необходим главный советник, поэтому Хисын ищет ближайшего слугу, готового помочь ему. И кто бы не захотел этого сделать, чтобы получить признание или хотя бы маленькую улыбку, которой он никого не удостаивал в последнее время? Как только император переступает порог столовой, его взгляд привлекает молоденький парень, идущий как раз туда, откуда Хисын только что вышел. Одна только выставленная рука, преграждающая путь, заставляет остановиться и поклониться в пол. Слуга не смотрит на него, наверное, ожидая какого-либо наказания за непослушание. Но нет. Всё намного проще.
— Мне нужен главный советник. Господин Пак Сонхун, проще говоря. Он нужен мне в тронном зале как можно скорее. Это приказ, — голос звучит необычайно твёрдо, как и всегда с его поданными. Взгляд остаётся равнодушным. Впрочем, это только добавляет его выстроенному до идеала образу серьёзность слов, произнесённых в пустом коридоре.
Никаких лишних слов. Только звучит приглушённое: «Будет сделано». И тогда Хисын отпускает запуганного парня, одетого не в самую лучшую одежду, та явно была перешита множество раз. Он не провожает слугу взглядом, молча уходя в противоположную сторону. Хисын будет ждать в тронном зале, пустеющим без его присутствия.
Тяжёлые двери, сделанные из дерева с железными вставками, растворяются перед ним, когда он подходит к ним с высоко задёрнутой головой, что показывает всю уверенность в действиях, и когда стража, стоящая на очередной смене, поклоняется ему, прежде чем выполнить свою обязанность в виде открытия маленьких врат и вернуться к караулу.
Хисын ступает по белого цвета ковру, сделанного под стать ему, и движется напрямую к трону, находящемуся на возвышении. Добраться до него не составляет никакого труда. Всего несколько ступеней. Как только он оказывается наверху, моментально поворачивается к двери в ожидании лишь одного человека. Больше он никого не приглашал сегодня. Главный советник обязан быть тут как можно скорее.
Зал погружается в тишину, не прерываемую никем. Взгляд Хисына скользит по практически пустому помещению. Абсолютно весь пол отполированный, и хрустальные люстры украшают белый потолок, на котором выгравировано огромное количество узоров. Ничего не меняется здесь уже несколько сотен лет, а руки до планирования ремонта у него не доходят, поэтому приходится оставлять всё как есть.
Неизвестно, сколько времени проходит, когда слышатся глухие шаги за деревянной дверью. Хисын, подпирая голову рукой, облокотившейся на подлокотник, молча выжидает человека, идущего в направлении к тронному залу. Через несколько мгновений дверь медленно раскрывается, пропуская внутрь высокого парня, одетого в однотонный чёрный ханбок.
Каблук на его туфлях гулко отдаёт в уши. И главного советника императора это не смущает вовсе. Только придаёт ему уверенности, которой у него хоть отбавляй, как считает сам Хисын. Сонхун, всё ещё не знающий о поручении, которое ему предстоит, опускается на колени и совершает низкий поклон. Вставая с пола, застеленного ковром, он смотрит прямо на него, не отводя взгляд ни на секунду. Будто и не боится вовсе. И Хисын знает, что это именно так.
— Ваше Величество, вы хотели меня видеть? — низкий хриплый голос разрезает устоявшуюся тишину. Сонхун стоит прямо, держа осанку. Его волосы уложены прямо, но глаза всё-таки выдают его усталость и нехватку сна, на которые Хисын предпочитает не заострять внимания.
— Да, — холодный тон, принадлежащий Хисыну, звучит из его губ, когда он поднимается с трона, поправляя одежду слегка, прежде чем вновь посмотреть на Сонхуна, который покорно выжидает продолжение предложения, — ты мне нужен в качестве помощника на сегодняшнем выезде в соседнюю провинцию. Мы выезжаем через несколько часов, поэтому у тебя есть время подготовиться, — он говорит тоном, не терпящим никаких возражений.
— Какова моя цель нахождения там с вами, Ваше Величество? — осмеливается создать вопрос Сонхун. Он так и стоит на одном месте, не двигаясь вовсе. Выдержка, которой позавидует любой, как считает Хисын, однако никак не комментирует это, потому что не считает это важным.
— Ты договоришься с другими советниками провинции Самсинём, — спокойно объясняет Хисын, спускаясь по ступеням и приближаясь к Сонхуну. Сокращение дистанции между ними не находит никакого отражения на лице парня, так и смотрящего в его серые глаза, являющиеся отличительной чертой рода белых драконов. — Ты справишься с этим. Ничего нового.
Ответа он не ждёт совсем, поэтому своим продолжительным молчанием показывает, что разговор окончен и не нуждается в каких-либо лишних фразах. Сонхун, понимая это за долгую службу у императора, с поклоном отлучается из тронного зала. Звук каблука отдаляется от огромной комнаты. И Хисын недолго ещё там остаётся, предпочитая покинуть её, чтобы лучше подготовиться к выезду.
* * *
Сонхун стоит около поданной им кареты ровно в назначенное время. Чёрный ханбок был дополнен белым ремешком, завязанным на талии, под стать Хисыну. В этом сомнений нет никаких, потому что так авторитет молодого на вид парня будет близок к его собственному. Шаги по каменистой тропе легки, не предают его грацию, спирающей дыхание абсолютно у всех подданных. Хисын, облачённый всё в ту же одежду, останавливается перед каретой и Сонхуном, здороваясь с ним простым кивком, пока тот кланяется. Так он высказывает дань уважения главному советнику, согласившемуся помочь ему, хоть и выбора не было вовсе. Слуга аккуратно открывает дверцу кареты, приглашая обоих внутрь. Сонхун стоит рядом и не двигается, как и с утра в тронном зале. Не поражаться ему становится трудной задачей. Правда, Хисын вовсе не уверен в том, умеет ли он делать комплименты, поэтому и откладывает это дело для более удобного случая, а не для простой похвалы о знаниях об вежливости и этике. Карета сама по себе тесная, но эта теснота не вызывает дискомфорта. Сонхун ведёт себя тихо рядом с ним, хоть и любит поговорить на балах и потанцевать с девушками, одетыми в наилучшие платья из их гардероба. Правда, сейчас тот лишь переодически покусывает губу. Вероятно, от нервов, поэтому Хисын предпочитает завести разговор, отвлечённый от королевских интриг и политики. Подозрение, скользящее по лицу главного советника, когда всё-таки император произносит слова, которые ненадолго повисают в воздухе и которые должны завязать короткий разговор, быстро уходит. Правда, парень так и не расслабляется, потому что не знает, чего ожидать дальше. И это похвально, по мнению Хисына. Ответы Сонхуна всё такие же аккуратные, не переходят черту дозволенного. Только после организованной встречи и после отчёта о разговоре с другими советниками, проживающих в близлежащей провинции, парень позволяет себе расслабиться на несколько мгновений и испортить осанку, всё время остававшуюся прямой. Хисын лишь внимательно следит за тем, как усталость расплывается по его лицу и как пальцы перебирают ремешок белого цвета на талии. И тут наконец-то его глаза, ресницы которых подрагивали, открываются, и от секундной слабости не остаётся и следа. Словно Сонхуна кто-то подменил. Но и взгляда Хисын не отрывает от него, не стесняясь своей мысли о том, что он пялится. А Сонхун следует его примеру, изучая его напряжённое выражение лица. Они сидят напротив друг друга, поэтому держать зрительный контакт не вызывает трудностей. Сонхун, позволяя себе небольшую вольность, отрывается от мягкой спинки сиденья и льнёт ближе, всё ещё сохраняя приличную дистанцию. Такое движение удивляет императора, правда, это никак не отражается на его лице, потому что скрывать эмоции он умел всегда. Кошачий прищур, которым обладает Сонхун, цепляет его не только карей радужкой, но и тем, как в ней отражается озорство. Хисын всё же позволяет любопытству появится в его глазах, что только делает обстановку внутри кареты более расслабленной. Видимо, этого только и добиваются от него, поскольку главный советник тут же отстраняется, получив внимание, в котором он нуждался. Мысль о том, что продолжения не последует, меркнет так же быстро, как и появляется: рот Сонхуна раскрывается, и он медленно растягивает слова и слоги, словно желая их распробовать сначала: — Ваше Величество, я понимаю, что не имею права говорить подобное, — тишина повисает между ними обременяющим весом, Сонхун, словно ища разрешение в серых глазах, выжидает короткого кивка, который следует достаточно быстро, выдавая неожиданное нетерпение, — вы слишком напряжены в последнее время, поэтому хочу предложить вам травы, способные расслабить вас. Их запах очень действенный, — он понижает голос, чтобы кучер, сидящий за тонкой стеной, не услышал ничего из их разговора. — И как ты можешь быть уверен, что будет результат? — произносит Хисын, не отрывая взгляда от Сонхуна в желании найти то самое место, в котором его уверенность треснет от всё больших вопросов. Но ничего не происходит, главный советник улыбается, пытаясь сделать вид долгих раздумий. Почему-то разговор их так и не оказывается остановлен. Подступающий интерес к специальным травам, снимающим напряжение, всё же овладевает им. — Потому что сам использую их, — Сонхун отвечает через мгновения, тянущиеся вечность, как кажется Хисыну. И теперь он сам отрывается от спинки сиденья и убирает белоснежные волосы назад. Любопытство владеет им, стирая с лица безразличие. — Я могу принести несколько вечером и остаться с вами, чтобы вы не подумали, что я пытаюсь совершить покушение на вас. Стоит отказаться, и Хисын понимает это, вздыхая и убирая выпавшие из укладки пряди за ухо. Он выпрямляется, и глаза их оказываются на одном уровне. Сонхун даёт время на раздумья, но, кажется, ему заранее известен ответ. — Вечером, — озвучивает решение Хисын. Осознаёт прекрасно, что это неправильно и что лучше вообще не сближаться с кем-либо, чтобы у него не было каких-либо слабостей, на которые можно давить. Правда, любопытство и что-то ещё, более глубокое берут над ним верх. Сказать, что он проигнорировал то, как загорелись ярким огнём счастья глаза Сонхуна, не может. Хисын даст ему шанс проявить себя ещё и в снятии напряжения. Может, травы, которые принесут, и правда окажутся действенными. У него нет сомнений в Сонхуне, однако оставаться настороже необходимо. Императорская жизнь его многому научила, чтобы так просто напороться на нож в спину.* * *
Вечер опускается над Кореей, закат окрашивает небо во множественные цвета, среди которых преобладает фиолетовый, вскоре сменяющийся на более тёмный. Вид завораживает, особенно привлекают внимание появляющиеся звёзды. Тысячи, даже миллионы точек сверкают, перекрывая абсолютно всё для Хисына, который смотрит на происходящее из окна своей обители. Он стоит спиной к двери, выжидая лишь своего вечернего гостя. Слуг намеренно попросил им не мешать, решая сохранить атмосферу, в которой никто не сможет помешать. Опрометчиво, но Хисын ничего не может с собой поделать. Мысль о долгожданном расслаблении овладевает им так сильно, что и поверить в это всё ещё сложно. Хисын переступает с ноги на ногу. Терпение у него всё ещё присутствует, да и раздражения нет. Он лишь ждёт, отводя взгляд от окна на шкаф в желании переодеться в более комфортную одежду, но не может. Нормы, которых необходимо придерживаться, не позволяют ему. Готовность переодеваться в простую белоснежную рубашку появляется лишь в одиночестве, в тайне от чужих глаз. Приглушённые приближающиеся шаги, отбиваемые каблуком тех же туфель, что и сегодня утром, слышатся в коридоре. Сонхун идёт размерно, совершенно не ускоряясь, как остальные люди, которые оказываются у его покоев. Это и отличает главного советника от других. Именно своими успешными переговорами и голосом, наполненный твёрдостью, он заслужил доверие. Переговоры со стражей перед самой дверью доносятся до его слуха. Кажется, Сонхуна отказываются пропускать, как бы тот не пытался объясниться. Хисын, вздыхая тяжело, касается железной ручки, тут же холодящей внутреннюю сторону ладони, смешивая абсолютно две разные температуры, и открывает дверь. Перед его взором тут же возникает Сонхун, спорящий с солдатами и держащий в руках свёрток с неизвестным содержимым и маленькую пепельницу. Он моментально прикрывает рот, когда видит перед собой императора. И тогда Хисын поистине удивляется тому, что замечает в карей радужке. Надежда скользит в ней, пока пальцы сильнее цепляются за пепельницу, словно ту могут выхватить в любой момент. Два стражника смотрят лишь на него, забывая тут же о парне. Хисыну достаточно произнести «пропустите его», как это и происходит. Сонхун ступает в императорскую обитель и взглядом ищет стол, на котором можно было бы расположить принесённые вещи. Он ступает в направлении тумбочки, стоящей в углу комнаты рядом с кроватью. Только после этого, вспоминая про формальности, обязательные в их обществе, поворачивается и возвращается к фигуре Хисына, опускаясь на оба колена и отдавая низкий поклон. — Ваше Величество, я опоздал, прошу простить меня, — Сонхун поднимает свой взгляд, который по правилам должен быть опущен. Неужели Пак Сонхун намеревается нарушить весь этикет одним своим присутствием этим вечером? — Я искал подходящие травы. Надеюсь, Вам понравится, — уверенный голос ничем не сломать. Хисын отступает на шаг, решая простить все его вольности за сегодняшний день и вечер. Не знает почему: лишь душа его так желает. — Не попробуем — не узнаем, — этими словами даёт разрешение на то, чтобы начать исполнять задуманное. Хисын прощает и внешний вид, ведь в простой чёрной рубашке, рукава которой украшены кружевными манжетами, не принято заявляться к императору. Сонхун улыбается ему на долю секунды, прежде чем вернуть себе холодное выражение лица, на котором эмоции прочитать невозможно. Тот с прямой осанкой движется к прикроватной тумбочке и ловкими пальцами развязывает аккуратный бантик, защищающий свёрток от раскрытия. И Хисыну остаётся быть лишь наблюдателем, потому что вся работа делается мастерски. Лишь немного засыпается в пепельницу малого размера, и причина этому остаётся ему неясна до того, как в нос бьёт запах лаванды, распространяющийся по всей комнате. Некая сладость ощущается, поэтому Хисын ступает ближе к Сонхуну, аккуратно держащему в руках пепельницу, которую он с разрешения забирает, и ведёт главного советника к двум креслам, стоящим напротив друг друга. — Вы разрешаете мне остаться? — Сонхун останавливается прямо за его спиной, чтобы задать этот вопрос. Хисын не может сказать, слышится ли ему надежда в голосе или нет, поэтому просто ставит пепельницу на маленький столик между мягкими креслами и поворачивается лицом к нему. — Почему нет? — отвечает император, садясь на удобную поверхность и приглашая Сонхуна последовать его примеру. Даже с такой неожиданной сменой обстоятельств главный советник сохраняет в себе возможность двигаться грациозно и уверенно, что любой бы горожанин позавидовал тому, с какой лёгкостью это делается. — Есть ли в этом какая-то причина? — Сонхун не отступает, тут же задавая следующий вопрос и устраиваясь напротив на предложенное кресло. Это неправильно вести разговор в подобном неформальном тоне, но, кажется, травы берут своё, поэтому и замечания тонут в Хисыне, так и оставаясь не произнесёнными. — Может быть, — он голос понижает, явно не желая, чтобы солдаты, стоящие на карауле, их услышали. Возможные слухи им не нужны, это решает Хисын за них обоих, не узнавая мнения Сонхуна, который явно ожидает продолжения, от нетерпения, не признаваемым им. Он слегка наклоняется вперёд, будто будет лучше слышно. — Одиночество, Пак Сонхун, — наконец-то произносится, чем повергает в шок парня, сидящего напротив. Комната погружается в тяжёлую тишину, пока главный советник находится в раздумьях, прерывать которые нет никакого желания. Сладкий запах лаванды, смешенной ещё с чем-то, что Хисын не может до конца распознать, оседает в воздухе. Тело само по себе расслабляется, и император даёт Сонхуну право посмотреть на эффект, производимый его специальными травами. — Вот оно как, — звучит скорее нейтрально с его губ, прежде чем голос обретает новый оттенок, ранее не слышимый Хисыном. Сонхун практически мурлычет в тишине, перебиваемой глубокими вдохами в поисках кислорода. — Тогда я останусь с вами, Ваше Величество, и скрашу ваше одиночество, как смогу. Хриплый голос отдаёт в уши, и это становится конечной точкой, когда Хисын позволяет себе окончательно расслабиться и закрыть глаза, откидывая голову на мягкую спинку кресла. Присутствие Сонхуна, иногда подкладывающего ещё сушёной лаванды в пепельницу, он ощущает достаточно продолжительное время и на лёгкое прикосновение к плечу не сразу обращает внимания. Тогда Хисын, будучи словно в бреду, как это с утра он наречёт, льнёт к касанию, чем определённо вызывает непонимание, из-за которого Сонхун сначала замирает, а затем отходит куда-то, прежде чем вернуться с чем-то шуршащим. Он накрывает уставшее и расслабленное тело покрывалом. Шёпот, произносимый на ухо, останется в его памяти надолго. — Спокойной ночи, Ваше Величество, — мурлыкает Сонхун, пальцами аккуратно поправляя одеяло, чтобы оно не спадало. И в ответе он не нуждается совсем, поэтому и, задувая огонь, покидает комнату медленно. И отдаляющие шаги уже не имеют никакого значения для спящего Хисына.* * *
Хисын перестаёт отдавать себе отчёт в том, сколько раз он виделся с Сонхуном после того совместного проведённого вечера. Теперь каждый день проходит в такой атмосфере. Иногда главный советник отлучается раньше, чтобы выполнить свои обязанности, в чём Хисын ему не отказывает, оставаясь в одиночестве с привычным запахом лаванды, оседающем в воздухе. Кажется, они и правда работают. Стресса становится меньше, что не может не радовать. Император стал чуточку нежнее, но всё ещё таким же строгим по отношению к своим подчинённым. Ещё и Сонхун теперь рядом с ним постоянно. Незаменимый главный советник, как считает Хисын. Взглядов, выражающих отвращение от присутствия Сонхуна при нём, практически нет. А если они и появляются, то Хисын не позволяет задержаться им во дворце надолго. Возможно, он стал заложником проявленной к нему нежности, видеть которую абсолютно всем запрещено. Всё происходящее за дверью его покоев остаётся там же, Сонхун никому и слова не промолвил об их совместных вечерах. Днём такая же уверенная, ничем не сломленная походка. Холодное выражение лица и при самом Хисыне, который вовсе не обижается на подобное, потому что отвечает Сонхуну тем же, не желая показывать всем людям испытываемые чувства. Главный советник теперь без каких-либо вопросов от стражи проходит в обитель Хисына. Каждый раз приносит свёртки трав, остаётся лишь незаменимой пепельница, которая не покидает комнату с самого первого дня. Запах лаванды расслабляет тело, а вместе с этим туманит и разум. Хисын объясняет себе так свою «глупость» в виде последующих взглядов и нежных прикосновениях. Разговоры редко перебивают тишину, поскольку в них нет необходимости. Они раскрываются друг другу путём периодического шёпота на ухо, часто остающегося без ответа. Сонхун сидит вблизи него теперь, а не напротив. Касания к щеке заставляют его таять, и поделать с этим ничего не может, поэтому каждый раз поддаётся нахлынувшим чувствам, которые не считает неправильным. Сонхун смотрит на него с неописуемой нежностью, и Хисын тонет в ней без капли сожаления. Доверие растёт в геометрической прогрессии, чему не противятся оба, отдаваясь друг другу полностью. Даже сейчас, когда Сонхун ведёт подушечками пальцев по щеке, Хисын льнёт к прикосновению. И приятные ощущения ничто не перекроет сейчас. Лаванда успокаивает их обоих, какие-либо мысли о неправильности происходящего остаются за дверью его обители. Советник аккуратно поглаживает скулу большим пальцем, пока император, подобно самой настоящей кошке, жмётся к ладони и прикрывает глаза. Ресницы подрагивают в нежелании раскрываться вновь. Хисын аккуратно укладывает голову на плечо, которое ему подставляют аккуратно. Длинные волосы прядями струятся по спине, и собирать их воедино в хвост нет никаких сил. Он поддаётся успокоению, граничащему с опьянением. Хисын настигает горячей ладони, уложенной на колене, и ведёт по костяшкам пальцев. Глаза всё так же остаются закрытыми. И нет никаких сомнений, что он пал жертвой своих ранее не испытанных чувств. Император перебарывает своё желание заснуть прямо в чужих руках, потому что больше времени рядом с Сонхуном провести хочется, хоть и завтра они проведут день бок о бок. Правда, без чувств, витающих вокруг них, потому что всё в секрете должно остаться. Хисын даже перестал держать стражу до определённого времени около его деревянной двери. Может, неправильно это, однако ему сейчас нет никакого дела до этого, когда Сонхун бесстыдно зарывается в волосы своими длинными пальцами и поглаживает кожу головы, срывая с губ неясные звуки, разобрать которые попросту невозможно. — Я скоро уйду, — звучит приглушённо, и эта мысль разочаровывает Хисына максимально. Он медленно отрывает голову от плеча и заглядывает в карие глаза. Так нужно, но почему от этого грусть поселяется в нём? Сонхун ладонь с волос не убирает ни на мгновение, он лишь ту, что принадлежит Хисыну, подносит к своим мягким губам и оставляет на тыльной стороне поцелуй. — Мы завтра ещё встретимся, Хисын. Собственное имя, слетающее с чужих губ, звучит так правильно, хоть и нарушает абсолютно все установленные правила. И Хисын прощает ему подобную вольность, поддаваясь вперёд и сокращая между ними расстояние. Ничего не происходит дальше. Оба замирают в нескольких сантиметрах. Только дыхание, ощущаемое на губах, является стимулом придвинуться ближе, но Хисын не может, не нарушив ещё больше правил, которые существуют в его голове. — Сонхун, — Хисын шепчет едва различимо. Их взгляды направлены лишь друг на друга. Догорающая трава, лежащая в пепельнице, вовсе не привлекает внимание больше, когда они заинтересованы лишь в том, чтобы потонуть в глазах напротив. — Уже скоро светать будет, ты уверен, что не хочешь остаться? — его голос отдаёт огромной надеждой. Его рука накрывает ладонь Сонхуна, аккуратно переплетая пальцы. Даже так всё ощущается правильным. — Что мне сказать, чтобы не поползли слухи? — Сонхун выжидающе смотрит. Его уверенность в действиях никуда не исчезает. Он тянет императора на себя ещё ближе, позволяя себе столько вольностей, за которые по-хорошему необходимо отстранить от поста, но Хисын поддаётся напору, соприкасаясь лбами. — Обсуждение вопросов, касающихся Красных драконов, подойдёт? — Да, я думаю, — он упорно старается думать, а не просто поддакивать словам, льющимися с губ Сонхуна мёдом, их с намерением растягивают, и Хисын наслаждается, совсем не смущаясь интимной близости. — Но что-то мне подсказывает, что слуги и стража даже не спросят о тебе. У них рука не поднимется это сделать, и если слухи поползут, то не сомневайся, что я устраню корень проблемы тут же, — всё-таки произносит Хисын, позволяя частичкам здравого смысла остаться внутри него. Улыбка, возникающая на лице Сонхуна после сказанного, заставляет тело таять и желать ощутить мягкие губы на своих в нежном поцелуе, в который можно вложить абсолютно все невысказанные между ними чувства. Даже упоминание заклятых врагов, слышимое с неким спокойствием, а не с ненавистью, привычной для империи, его не беспокоит. Единственная причина волнения сейчас может заключаться только в Сонхуне, черты лица которого расплываются в подобной близости. Увидеть его красоту вновь возможно лишь одним образом — отстраниться. Однако этого не происходит, потому что желание продлить столь приятный момент побеждает в схватке со здравым смыслом. Неожиданный, практически осторожный поцелуй приходится на щёку Хисына, моментально мурчащего от прикосновения губ с его кожей. Он сдаётся Сонхуну именно этим вечером, наплевав на какие-либо правила и крики подсознания о том, что всё происходящее неправильно и что лучше оттолкнуть и не доверять так, как это делает Хисын. Возможно, сожаление придёт к нему утром, однако сейчас император предпочитает таять под нежными поцелуями по всему лицу.* * *
И мало тогда Хисын замечает, как постепенно начинает меняться. Неожиданную боль, возникающая в боку при превращении в Белого дракона в знак защиты народа, приходится игнорировать. Всё для того, чтобы не вызвать подозрений в его способностях и не подставить под опасность собственный авторитет. Боль не так мешает ему, лишь остаётся на некоторое время в человеческой форме. Конечно же, это мешает ему, однако идей о том, как с этим справляться, у него нет. Хисын всё скидывает на ранение, нанесённое под рёбра несколько сотен лет назад на войне между Красными, Чёрными и Белыми драконами. Вспоминать те дни не хочется вовсе. Тогда он граничил между жизнью и смертью. Однако лучшие лекари, прибывшие из невоюющего государства, спасли ему жизнь, за что им император благодарен до сих пор. Сонхун, догадываясь о боли, приносимой ранением, находится рядом абсолютно всё время. Он выступает некоторой опорой для Хисына с недавнего времени. Будет ли главный советник стоять рядом с ним на выступлениях или будет ли обнимать его тёмными вечерами, во время которых никакие травы уже не зажигаются. Неважно. Для Хисына важно само его нахождение вблизи. Как быстро ему захотелось получать нежность. А стоило Сонхуну проявить лишь толику внимания к нему, так Хисын уже готов просить на коленях о том, чтобы тот остался на ночь и поговорил с ним чуть дольше обычного. Высшее чувство под названием «любовь» им овладевает и укутывает с головой. Не мешает вовсе, как изначально думал Хисын, а наоборот, скрашивает его ранее одинокую жизнь. И во время прогулок в огромном саду, растения в котором посажены по желанию Хисына, когда нет никаких неотложных дел, они вместе. Не рука об руку, как хотелось самому императору, но рядом. Возможно, главный советник как-то оправдывается перед другими за свои частые опоздания, говоря им об обсуждении важных вопросов с главой государства. Именно Сонхун первый замечает проблему, связанную с его чешуёй, начавшей попросту отпадать именно на месте зажившей раны. Тот всячески помогает скрыть это на выездах и балах от чужих глаз, которые могли бы воспользоваться этой слабостью и использовать её против Хисына. Например, те же Красные драконы, поэтому и не нужно давать им повода. Сонхун заботится о нём, как никто прежде, чем и захватывает его сердце, никогда никем не тронутое. Правда, на одном из балов император, сидя за столом в центре зала, ловит влюблённые взгляды очередной принцессы, приехавшей из соседнего королевства, чтобы увидеться с ним и охмурить его. Длинное платье в пол с открытым декольте ему никак не импонирует, и её украшения, обвешенные по всему телу, только портят весь внешний вид. Однако от подобного замечания Хисын удерживает себя, предпочитая молчать и выступать слушателем её «впечатляющих» достижений. Остальные взгляды в свою сторону он не удостаивает собственным вниманием. Даже соглашается потанцевать с той девушкой, лишь чтобы больше не слушать её болтовню над ухом. Император не один, кто не очень проводит время. Главный советник, практически испепеляющий его взглядом, смотрит на него, потому что за весь вечер ему было сказано ни слова. А Хисын в состоянии лишь посмотреть на него в ответ с огромной нежностью. И это помогает, ревность и злость, находящие отражение в карих глазах, чуть успокаиваются. Невесомое прикосновение к тыльной стороне ладони, возможно, помогло бы ещё больше, но претворить действие в жизнь не получится. При каждом исходе, продуманном Хисыном, их поймают. Остаётся довольствоваться одними взглядами, не удовлетворяющими их обоих совсем. По окончании вечера в пустом зале компанию его разделяют Сонхун и та самая девушка, пожелавшая посидеть ещё немного. Её поведение становится всё более вызывающим, чем отталкивает Хисына ещё сильнее. Только никаких слов не слетает с его губ, он давит улыбку, смотря не на неё, а за ней. Он даже имени принцессы не знает, потому что не нужно оно ему, когда существует Сонхун, сжимающий ткань ханбока от злости. Никто бы и не сказал, что испытывает главный советник, однако император выучил его вдоль и поперёк, что может с лёгкостью определить её чувства. Ради приличия Хисын отводит девушку до покоев, выделенных специально для неё, и не остаётся с ней на ночь ни под каким предлогом. Секс с ней ему неинтересен, и попросту последствия его опрометчивого решения ему не нужны, поэтому и укладывает податливое тело на кровать и покидает комнату, каблуком стуча по полу и разрушая устоявшуюся тишину. Стражников у его комнаты не оказывается, и это вызывает множество вопросов. Даже страх, холодящий всё нутро. Хисын толкает дверь от себя, и предположение о том, что внутри его кто-то поджидает, подтверждается тут же. Знакомый запах лаванды вбивается в нос, а дверь будто сама по себе закрывается. Шаги замедляются по мере приближения к креслу, на котором располагается Сонхун. — Ты не остался с ней, — констатирует он, заглядывая в серые глаза, которые различает с лёгкостью в едва освещённой комнате. Главный советник встаёт с мягкой поверхности и стремительно сокращает расстояние между ними. Тон его голоса не предаёт его, всё такой же уверенный. Правда, в глазах видна некая обида, которую загладить хочется. — Она же за тобой бегала весь вечер. — Мне нет дела до неё, — заявляет Хисын с полной уверенностью и делает шаг навстречу, чтобы уложить руку на хрупкую талию и притянуть к себе. Рот Сонхуна раскрывается от удивления, а позже превращается в улыбку, поэтому и льнёт он ближе, чтобы растаять в объятиях. — Мне интересен только ты, — слова повисают в воздухе, и тело Сонхуна, прижимающееся сильнее к его собственному, служит ему ответом. После всего произошедшего на балу, Хисыну становится лишь хуже. Будто его намеренно отравляют ядом, от которого лекарства не существует. Чешуя отпадает всё чаще, оставаясь в больших количествах на простыне, и спрятать это попросту не получается. Его руки подрагивают от страха и незнания, что ему делать дальше, ведь лекарства от чего-то подобного не существует. У него начинают появляться подозрения, что это вовсе не старое ранение, а нечто другое. Пока он раздумывает над причиной своего недуга, Хисын неосознанно закрывается ото всех, лишь посещая советы, на которых игнорирует любые вопросы о собственном самочувствии, чтобы не было никаких волнений во дворце. Лишь один человек знает обо всём, но даже его Хисын избегает, скрываясь от своих чувств, чтобы думать рационально, а не под их воздействием. И поздно до него доходит истинная причина его проблемы. Сонхун, принёсший травы в тот день, стал его медленным убийцей. От этой мысли ему становится не по себе, ведь он доверял советнику больше всего на свете, а тот только пользовался им ради выполнения назначенной цели. Ему нужна власть, а не сердце Хисына. В этом и заключается его план. После этого осознания император моментально отправляет Сонхуна в отставку, как бы больно не было этого делать. Как бы его сердце было не разбито от неожиданного предательства, это было просто необходимо сделать, и отрицать это бесполезно. И Сонхуна больше не существует в его жизни. От трав Хисын избавляется в срочном порядке, дабы ничего не отравляло его и так повреждённые тело и драконью форму. Жизнь и правда становится чуть легче, но не чешуя, не отрастающая совсем и оставляющая проплешины на его боках при превращении в дракона. И у лекарей нет никакого лекарства, что делает ситуацию ещё хуже. Однако почему-то Хисын уверен, что противоядие есть лишь у бывшего главного советника, который пропадает теперь неизвестно где. Правда, к нему он не обратится ни при каких условиях, потому что видеть его не хочет, и потому, что разбитое сердце никуда не пропадает. Ему всё ещё больно, что никаких слов не последовало с его стороны. Дни сменяются неделями, и Хисыну просто остаётся смириться со своим состоянием, ведь переступать через свою гордость он не собирается. Причинять себе ещё большую боль не желает. Но, видимо, у Сонхуна на него вовсе другие планы, отличающиеся от его собственных. Хисын, лежащий на кровати, слышит в коридоре приглушённый звук каблука. И что-то кажется ему знакомым, правда, игнорирует подобные мысли, смахивая их на недостаток сна этой ночью. Шаги заглушаются перед его деревянной дверью, которую стоило закрыть на ключ, но император этого не сделал из-за наличия стражников, которые должны стоять около его покоев сейчас. Их отсутствие, когда в комнату проскальзывает знакомая фигура, разбившая хрупкое сердце, пугает. Немой вопрос, возникающий на лице Хисына, вызывает лишь ухмылку на лице Сонхуна, закрывающего за собой дверь на замок и проходящего дальше. Уверенные шаги не вызывают страха вовсе. Только новая пепельница с травами пугает, и Хисын поднимается с кровати, перекрывая путь к прикроватной тумбочке, откуда запах, дурманящий разум, будет действовать лучше всего. Хисын окольцовывает запястье Сонхуна, который так и не произнёс ни одного слова за всё время нахождения. Свободная рука ставит все принесённые вещи на деревянную поверхность, словно сильная хватка никак не заботит его, перед тем как повернуться к нему лицом. Бывший главный советник лишь улыбается, кладя руку на грудную клетку, прикрытую хлопковым ханбоком, и давя на неё, чему Хисын моментально подчиняется. — Молодец, — лишь звучит в тихой комнате. Сонхун возвращается к пепельнице с травами и поджигает их, распространяя запах, наполненный свежей лавандой, по комнате. — Эта без других трав, можешь не волноваться. Сегодня мне нужен лишь послушный ты, — он обувь на каблуке снимает и оставляет её на полу, чтобы на пачкать белоснежную кровать. — Зачем ты здесь? — неуверенно слетает с губ императора. В голове лишь мысль оттолкнуть, но никак не поддаться влечению, наводимому расслабляющими травами. Он пытается присесть вновь, правда, ему в очередной раз давят ладонью на грудь. Только теперь уже с нешуточной силой, которая способна сломать все его кости одним простым движением. — Забрать своё, — спокойно заявляет Сонхун, когда забирается на огромную кровать и тенью нависает над беззащитным телом, над которым, кажется, готов совершить самое грязное деяние. — Тебя, растопившего моё ледяное сердце, и твой престол, чтобы исполнить поставленную задачу. Ты будешь в качестве моего утешительного приза, — он усмехается собственным же словам. Его взгляд подобен хищному, и мурашки струятся по длине позвоночника из-за этого. Почему-то Хисын больше не в состоянии что-либо сказать. В его мыслях повторно воспроизводятся слова Сонхуна, которым он не знает, можно ли верить или нет. Вдруг это ложь про растопленное сердце, чтобы расположить к себе, хотя это невозможно. Хисын отдавать собственный престол не собирается, и злость медленно подступает к нему. Ладони его скользят по предплечьям и только потом уже настигают плеч, чтобы оттолкнуть от себя, однако Сонхун не двигается с места: он улыбается и наклоняется ближе, седлая бёдра и располагая локти по две стороны от головы. Окончательно придавливает к кровати и не позволяет двигаться под собой вовсе. Расслабление настигает тело Хисына первым, как бы он не сопротивлялся данному чувству, окутывающему его с ног до головы. Напряжённая тишина ничем не прерывается. Слов у императора не находится никак. Все они застревают в горле под кошачьим прищуром, который ничем не разрушить. Сонхун так и смотрит на него, не двигаясь и не предпринимая ничего дальше, будто чего-то ждёт. И до туманного разума вскоре доходит, что конкретно ему нужно. Подчинение. Самое настоящее подчинение, без каких-либо споров. — Забудься, Хисын, — произносится твёрдо. У бывшего главного советника словно иммунитет к этим травам, потому что они не берут его вовсе. Сила остаётся при нём и не пропадает ни на секунду. Сонхун повторяет сказанное ещё несколько раз, понижая тембр с каждым словом. Не даёт выбора совсем, заставляя лишь сдаться его голосу, похожему на мёд. Тело расслабляется пуще прежнего, а губы пригласительно раскрываются, чем и пользуются охотно. Сонхун сокрушает их требовательным поцелуем, не пытаясь быть нежным, потому что знает абсолютно все точки давления. Из-за твёрдости, с которой его целуют, Хисын использует ладони, лежащие на плечах, чтобы придвинуть ближе к себе и превратить действия в более интенсивные. Сдаётся под напором мягкий губ, умело сводящих с ума. Забывается, когда его шеи касаются мягкие подушечки пальцев. В конце концов, тает из-за теплоты, по которой он и не думал, что настолько скучал. Хисын отдаётся Сонхуну без остатка и не думает, что сможет вернуться в привычное состояние, когда в комнате витает запах лаванды и когда целуют с необычайным желанием, которого император вовсе не ожидал от советника. Адамово яблоко подскакивает, стоит лишь только провести по нему пальцами, чему Сонхун улыбается. Он целует губы вновь, в этот раз слегка понижая темп, чтобы обмякшее тело могло поспевать за ним. Хисын давит на заднюю сторону шеи, превращая их расстояние в ничто. Чужая грудь давит на его собственную, давая ощутить каждый тяжёлый вдох, срывающийся с идеальных губ. Сонхун превращает его в такого слабого одним своим присутствием. Ломает все устоявшиеся границы своей чёртовой уверенностью, делающей разум не способным думать о чём-либо, кроме одной фигуры, принадлежащей ему. Его губы нежно мажут по аккуратным скулам, прежде чем приблизиться к уху. Перед тем как какие-либо слова или звуки смогут оказаться промолвлены, Сонхун целует мочку и оттягивает её зубами до приятной боли, разносящейся по всему телу медленными волнами. — Молодец, — хвалит довольным мурчащим голосом, зная, что от подобного стон разнесётся по всей обители. Так и происходит, поэтому Сонхун отстраняется от краснеющего уха, добившись нужной реакции. Хисын настигает дрожащей рукой талии, стянутой корсетом, и сжимает ту слегка, чтобы добиться такого же рваного вздоха. Однако долго не продолжается. Сонхун аккуратно перехватывает запястье после нескольких нажатий и заводит уже обе ладони за голову. На недовольство, отражающееся в глазах императора, никак не реагирует. Лишь усмехается и ухмыляется, намеренно издеваясь над податливым телом и затуманенным разумом. — Держи их там, — слышится команда, отдающая в уши и отпечатывающаяся на подкорке разума. И Хисын даже не думает противостоять словам. Приятные касания, выводящие непонятные узоры на груди, доводят до лёгкой тряски в ногах. Так просто поддаётся влиянию и не возражает теперь. Чувствительное тело выгибается навстречу руке, ложащейся на грудную клетку и спускающуюся к ремешку, который только и спасает его от наготы. Только Сонхун не тянет за него, похабно улыбаясь на умоляющий взгляд. Он делает совсем другое, чего не ожидает Хисын: встаёт с кровати и развязывает корсет, стягивающий и так тонкую талию. Над рубашкой бывший советник раздумывает некоторое время, вовсе не стесняясь направленный на него взгляд, выражающий лишь отчаяние в желании получить столь желанные прикосновения. Пальцы с отросшей ногтевой пластиной медленно освобождают пуговицы из плена ткани, открывая вид на грудь, на которую Хисын хочет засмотреться, прикоснуться и изучить каждый изгиб красивого тела. Желание подчиняться медленно тает в нём. Он сдавленно стонет, когда его руку, тянущуюся дотронуться до пресса, перехватывает и останавливают на полпути. Сонхун ухмыляется, слыша тихое, едва различимое: «Пожалуйста». Он заставляет умолять и не скрывает этого. Хочет, чтобы Хисын сломался из-за его действий. И сказать честно, император на грани. Его тело всё горит от нужды в касаниях. Но нет. Сонхун продолжает держать запястье, не позволяя и вырваться из крепкой хватки, и делает шаг вперёд, только сейчас подушечки пальцев дотягиваются до горячей кожи, чтобы провести по появляющемуся прессу. Советник, подобно дьяволу воплоти, не даёт полноценно прикоснуться и убирает руку на прежнее место. — Сонхун, прекращай, — голова опускается обратно на простыню, пока недовольное шипение срывается с его губ. Руками больше не шевелит, потому что желание быть похваленным затмевает весь здравый смысл вместе с запахом сушёной лаванды. Простыня полностью смятая под извивающимся телом. Грудь тяжело подымается из-за сбитого поцелуями дыхания. Правда, губы до сих пор жаждут большего, однако Сонхун продолжает медлить и растягивать собственное удовольствие, которое для него только начинается. Парень наконец наклоняется к нему вновь, но не чтобы одарить поцелуем. Нет. Вовсе нет. Пальцы обхватывают ремень и тянут за один из концов, расслабляя его и раскрывая ханбок. Взгляд Сонхуна моментально падает на вставший и истекающий предэякулятом член. Он наклоняется ещё ближе, оказываясь на кровати, продавливающейся под его весом. Колени упираются в прохладную простынь, резонируя с горячим телом. Правда, глаз так и не спускает с него. Хищный, почти голодный взгляд направлен лишь на Хисына, никуда больше. Хисын сжимает простыню над собой, когда ощущает губы, мажущие от голени до внутренней стороны бедра. Сонхун аккуратно всасывает кожу на ней, оставляя после себя краснеющие следы, вовсе не щадит. Он берёт всё, что ему хочется, и не слушает возражений, которых не может быть. Хисын в очередной раз громко вздыхает, когда на нём появляется ещё одно красное пятно. — Я беру своё, поэтому и не подумываю остановиться, — Сонхун наконец произносит это твёрдостью. Его тон не терпит никаких возражений, и за подобное Хисыну необходимо попросту казнить, однако ничего не происходит. Дурман давно вскружил ему голову, и они оба это прекрасно знают. Бывший советник упивается реакцией даже не самое малейшее действие, потому что тело у императора слишком чувствительное. Каждый поцелуй заставляет дыхание сбиваться. Каждый мягкий укус заставляет извиваться. Каждое касание заставляет тело таять. Всё создает попросту прекрасное сочетание, которое доводит до сильной дрожи. Хисын опускает свой взгляд, когда его слабо шлепают по бедру, чтобы на Сонхуна было обращено внимание. И более развратной картины он ещё никогда не видел: парень находится вблизи его члена и обжигает его своим пламенным дыханием. Никто не заходил так далеко. Сонхун будет первым и, наверное, последним, потому что о судьбе своей дальнейшей он не думает. Большой палец касается головки члена и давит на неё, размазывая весь предэякулят по длине. Протяжный, полный удовольствия стон срывается с дрожащих губ Хисына. Он слегка поддаётся бёдрами вперёд, закатывая глаза от удовольствия. Ладонь умело касается его, зная, на какие рычаги давить, чтобы выбить самые мелодичные стоны, наполненные удовольствием. Сонхун целует головку неожиданно, всасывая её во влажный рот, но не делая ничего больше. Игра продолжается, правда, это становится больше похоже на пытку, потому что никто не даёт ему то, что так необходимо сейчас. Дрожь пробегает по позвоночнику, и спина выгибается, стоит только провести языком по головке, слизывая выступающий предэякулят. Рука, уложенная чуть выше головы, скользит по волосам парня внезапно, нарушая абсолютно все установленные правила. Однако это остаётся проигнорированным, ведь пальцы просто поглаживают коричневые волосы, а не зарываются в них, заставляя брать больше. Как бы Хисыну не хотелось этого не сделать. Его дыхание превращается в рваное, когда Сонхун берёт больше в влажный рот. Член утыкается в нёбо и проскальзывает дальше, достигая стенки глотки. И попросту проигнорировать слёзы, выступающие в уголках глаз парня, император не может. Он отрывает вторую руку от нагревшейся и взмокшей от пота простыни, чтобы настичь лица Сонхуна и вытереть солёные дорожки. Но в этот раз его останавливают, перехватывая обе руки и отрываясь от посасывания члена. Советник отстраняется с пошлым причмокиванием и смотрит в глаза. Он вновь нависает над податливым телом, держа запястья в своеобразном плену. — Не заставляй меня их связывать, — шипит Сонхун, заводя руки обратно над головой и держа их там некоторое время, чем пользуется обмякший Хисын, обхватывая хрупкую талию ногами и притягивая ближе к себе. — Хисын, ты не в том положении, чтобы командовать мною. — За один поцелуй я успокоюсь, — заявляет хриплым от возбуждения голосом Хисын. Император видит искреннее в карих глазах удивление, появляющееся от неожиданной нежной просьбы. Сонхун лишь льнёт вперёд, обрушивая свой вес на чужую грудную клетку. Хватка на руках ни не ослабляется ни на секунду, как и обвивающие талию ослабшие ноги не выпускают из плена, продолжая удерживать вблизи себя. Не в состоянии больше спорить, Сонхун накрывает его губы своими. Поцелуй пьянит хуже благовоний в комнате, потому что Хисын до конца осознаёт свои тёплые чувства к предателю, который в первую очередь оставил императора, отравив его, а затем уже страну, в которой жил. Парень целует, перебирая то нижнюю, то верхнюю губы в быстром темпе, за которым поспеть в обмякшем состоянии попросту не предоставляется возможным. Запястья сдавливают с новой силой, порождая крик, тут же тонущий в поцелуе. Хисын раскрывает рот от подступающей волны боли и тут же сталкивается с языком Сонхуна, проводящим им по ряду зубов, прежде чем переплести свой с тем, что принадлежит императору. Он пользуется полностью подчинённым ему телу, выбивая из него громкие стоны, не перекрываемые ничем. Губы мажут по шее, пока рука вновь возвращается к вставшему члену, который нуждается в чёртовом внимании Сонхуна, слегка сдавшегося под упрямой просьбой Хисына о поцелуе. Пальцы проводят по члену в сменяющемся темпе: то дразняще, то быстро, практически доводя до столь желанного оргазма, но останавливаясь на самом краю, когда тело Хисына дрожит. Повторяет это несколько раз, полностью наслаждаясь получаемыми стонами и извивающимся под ним императора. — Что подумали бы твои поданные, если бы увидели тебя в таком состоянии? Ты практически кончаешь только от моей ладони, — шепчет на ухо Сонхун, вновь замедляя темп и не давая привести дыхание в норму своими безостановочными движениями. — Что же будет, когда я окажусь в тебе? — он целует мочку, прежде чем вновь уткнуться носом в яремную вену на шее. Запястья всё ещё находятся в крепком плену, а сам Хисын практически не шевелится от переполняющих его чувств. Он прекрасно осознает, насколько возбужден из-за стимуляции члена. Только ясность ума не возвращается к нему вовсе, но и самому к ней не хочется, потому что тогда Сонхун будет оттолкнут от его нуждающегося в разрядке тела. — Смог влюбить меня в себя, я практически провалил миссию, — шепчет, кусая слабо ключицу, чтобы отвлечь от главного действия: ладонь отрывается от члена, забираясь в задний карман штанов и доставая оттуда маленький флакончик увлажняющего масла. — Как у тебя это получилось? Мой отец практически убил меня, когда ты отправил меня в отставку. Комната погружается в тишину, и их взгляды встречаются моментально. Интенсивные, наполненные желанием вперемешку со злостью карие глаза почти прожигают серые, которые лишь подчиняются любому действию парня-искусителя, которому и без трав удалось бы свести с ума его. Сонхуну не нужен ответ, потому что когда Хисын раскрывает рот, он мотает головой в нежелании слушать. Флакон с жидкостью оказывается открыт лёгким движением пальцев. Деревянная пробка отлетает рядом с Хисыном. По комнате витает теперь не только запах лаванды, но и абрикоса, словно Сонхун выбирал именно по его предпочтениям. Он выливает на пальцы достаточное количество масла, перед тем как распределить ещё немного вокруг чувствительного кольца мышц. Император тяжело дышит, пытаясь ухватиться за руку, держащую его запястья. — Расслабься, — голос Сонхуна чуть смягчается, более не звучит настолько доминирующим. Хисын слушается его, сдаваясь окончательно и подчиняясь дьявольской воле. — Молодец, Хисын, — шепчет куда-то в шею, посыпая ту несвойственными нежными поцелуями. Именно они и помогают расслабиться. Сонхун проталкивает первую фалангу и даёт немного времени привыкнуть, перед тем, как медленно начать двигаться. Подобная сентиментальность вовсе не сочетается с крепкой хваткой на руках и тем, что было до этого. Хисын тяжело дышит, поскольку это его первая растяжка за долгую жизнь, раньше никакие парни не привлекали его так же, как Сонхун. Император извивается при добавлении второго пальца, потому что Сонхун, параллельно с тем, чтобы растягивать, ещё и давит на найденную простату, выбивая с губ громкие стоны, на которые никто не отзывается. А где стража и идей нет вовсе, возможно, к этому причастен дьявол, испытывающий его лимиты и интересующийся, на сколько его хватит. Сам Хисын понимает, что ненадолго, если подобное давление на простату не прекратится. Будто читая его мысли, Сонхун аккуратно вытаскивает пальцы, без которых чувствуется пустота, не нравящаяся Хисыну совсем. Он дёргает руками в надежде, что это поможет понять его нужду в том, чтобы кончить. Однако всё заметно по одним лишь глазам, которые полностью отражают его плотское желание. И Сонхун больше не смеет ему отказывать, снимая штаны как можно скорее. Правда, внимание Хисына привлекает лист, выпадающий из одного кармана, только проблема в том, что внимание заострить на нём не дают. Главный советник выпускает из плена оба запястья, чтобы собственные руки уложить на бёдрах, покрытых красными следами, которые вскоре должны потемнеть. Член оказывается внутри медленными движениями бёдрами. Сонхун, уткнувшись в яремную вену шеи, тяжело дышит и останавливается, входя на полную длину. Кажется, более не интересуясь состоянием, начинает немного двигаться, а затем переходит на более быстрый темп, сводя с ума окончательно. Мыслей каких-либо не остаётся больше. Только запах лаванды, остающийся в воздухе, и Сонхун, смотрящий на него с предательским желанием, которое вовсе не свойственно тому, кто собирается забрать престол. Его резкие, грубые движения, специально попадающие по простате, заставляют ронять стоны, которые наполняют комнату полностью. Хисын впивается ногтями в чистую спину, царапая кожу на ней. И тут же платится за подобную вольность: темп ускоряется, подталкивая медленно к желанному сильному оргазму, из-за которого тело может дрожать ещё несколько минут в попытках прийти в себя, чтобы иметь возможность нормально дышать воздухом. Хисын шипит в унисон с Сонхуном, когда он выгибает спину из-за постоянного попадания по простате и когда бывший советник целует его лицо, уши и шею, давя на слабости. Однако это возможно вытерпеть, ведь процесс приносит удовольствие, несмотря на резкие движения. Губы Хисына ловят продолжительный поцелуй, разрывать который нет никакого желания. Он вновь прижимает Сонхуна к себе, теряясь в собственных ощущениях. Дрожь пробивает все тело, когда движения становятся немыслимо быстрыми. Всю чужую спину покрывает неглубокими царапинами, но определённо в кровь. С каждым попаданием по простате оргазм приближается к нему, из-за чего Хисын ногами крепче ухватывается за хрупкую талию. Медленные волны сладкой истомы накрывают с головой, и он не противится им, отдаваясь полностью. Ногти в последний раз впиваются в более не фарфоровую спину, прежде чем выпустить её и уложить руки на простыню, пока Сонхун целует его шею, прикусывая кожу на ней, чтобы заглушить собственный стон, когда оргазм настигает и его. Тяжёлое дыхание сопровождает их обоих. Сонхун смотрит с неприкрытой нежностью, перемешивающейся с каплями ненависти, причина которой предельно ясна. Бывший советник не должен был влюбляться в него, но предал самого себя, чуть не провалив задание. Он берёт Хисына за руку и держит её, вставая с кровати и поднимая с пола тот самый листок, привлекший его внимание. — Подпиши, Хисын, — командует вновь, не используя никаких формальностей в своей речи. Ослабшая рука не двигается, потому что не решается так просто сдаться и отдать собственный престол. — Не заставляй меня тебя убивать, я не хочу этого делать, — видя замешательство в лице Хисына, добавляет Сонхун, — но если ты не подпишешь, то мне придётся забрать власть с силой. — Что будет, если я подпишу? — решается задать вопрос Хисын. Его голос низкий, отголоски сознания постепенно возвращаются к нему, но тут же заглушаются вновь, когда Сонхун подбрасывает больше сушёной лаванды в пепельницу. Его травят медленно. Правда, отдавать власть он не собирается. — Оставлю тебя в живых, — отвечает он ровным голосом, отворачивая голову в другую сторону в поисках чего-то. Туманный разум догадывается, что ему необходимы чернила и перо, однако Хисын, будучи придавленным к кровати, ничего не предпринимает, чтобы сказать, где что находится. — Хисын, сдавайся по-хорошему. Ослабшая свободная рука настигает шеи бывшего советника и сжимает ту. Подскакивающее адамово яблоко выбивает из Хисына слабую улыбку. Неужели Сонхуну вовсе не страшно? Его глаза не выражают страха, он лишь замирает, накрывая ладонь своей. Хисын не отступает и лишь сильнее надавливает, начиная душить и выбивая удивлённым вдох. — Отпусти, Хисын, — спокойствие и уверенность быстро возвращаются к нему. Сонхун, вместо того, чтобы вырываться, укладывает ладонь на шею Хисына, сдавливая её с большей силой. — Лаванда действует на белых драконов сильнее всего. А в сочетании с другими травами может даже вызвать отравление, как у тебя. Поэтому ты бессилен в этой ситуации, ты с самого начала был в проигрыше, — голос становится хриплым, перед тем как хватка на шее расслабляется, давая больший доступ к кислороду. — Молодец, — Сонхун усмехается и отстраняется, беря в руки завёрнутый лист, чтобы тот не был порван. Бывший советник поднимается с кровати, его глаза пробегаются по большой комнате. В голове наверняка проигрываются догадки, где могут лежать чернила и перья, чтобы исполнить задуманное Сонхуном. Долго он не ищет: всё нужное находит в ящике со всеми письменными принадлежностями. Он возвращается к кровати и тушит остатки сушёной лаванды. Хисын лишь в состоянии наблюдать за ним без возможности что-либо сделать. Осознание того, что никуда убежать он не сможет, приходит к нему. Его тело слабое, стражи рядом нет. Он попросту обречён на поражение. Престол уже в руках Сонхуна, о котором практически ничего неизвестно. Холодный взгляд направляется на него, и Хисын понимает, что сейчас придёт конец правлению Белых драконов. Предательство Сонхуна разбивает ему сердце больше всего. Его первая влюблённость убила его полностью, и сделать с этим ничего нельзя. Лишь смириться, что он сам себе теперь не принадлежит. Пробитая дрожью рука берёт перо, обмоченное в чёрных чернилах, и подчиняется воле Сонхуна, который указывает на место, где должна быть оставлена подпись, кладущая конец абсолютно всему. В текст ему не дают вчитаться, быстро забирая лист с твёрдой поверхности тумбочки. Никаких слов прощания, лишь зловещая улыбка и короткий поцелуй в щёку. Шёпотом отдаётся ему в ухо: «Молодец». Но единственное, что Хисын успевает заметить в документе, который он подписал, это слова: «Принц Красных драконов Пак Сонхун».
