but it brought me heaven

—Сонхун, я дома! Хисын вошёл в квартиру Сонхуна, как к себе домой, напевая себе под нос, сбросил тяжёлые верхние слои одежды и повесил запасные ключи на крючок у двери. Сонхун совиными глазами уставился на него, оторвавшись от приготовления ужина. — Я дал тебе этот ключ на случай непредвиденных обстоятельств, — вежливо сказал он. — И я думал, что ты зайдёшь позже. — И тебе привет, — беззаботно ответил Хисын. — Что на ужин? Сонхун закатил глаза, чтобы скрыть улыбку, которая вот-вот должна была появиться, и повернулся к ингредиентам, разложенным на его столе. — Я готовлю армейское рагу. Хочешь помочь или думаешь, что снова сожжёшь суп? — Это было один раз, — проворчал Хисын, подходя ближе. — Забудь об этом уже. Я тебе зачем нужен? — Кимчи, соус и бульон в холодильнике, рамён во втором шкафу, рисовые лепёшки размораживаются в раковине. Они ненадолго погрузились в уютное молчание, пока суетились на кухне. Хисын даже ничего не сказал, когда Сонхун с трудом открывал банки с мясным ассорти и сосисками, просто взял их у него из рук, прежде чем он успел их раздавить, и терпеливо оттянул язычок. Как он всегда делал. Сонхун не обращал внимания на то, как бешено колотится его сердце, когда их пальцы соприкасаются. Он задавался вопросом, не кажется ли ему, что прикосновение Хисына длится дольше, чем нужно. Они высыпали всё в кастрюлю, чтобы довести до кипения, и, пока Сонхун устанавливал таймер, Хисын сказал. — На самом деле я пришёл сюда, потому что хотел поговорить. Сонхун приподнял бровь и поставил таймер. — Конечно. Что-то случилось? — Нет, но, может, нам стоит присесть. Они вышли из кухни в гостиную, и Хисын задумчиво огляделся. На самом деле он давно не заходил — они всегда были у него дома, а квартира Сонхуна с каждым днём становилась всё более пустой. Большая часть его одежды была либо сложена в ящиках Хисына, либо висела в его шкафу. Одежда Хисына теперь пахла стиральным порошком Сонхуна, а на его туалетном столике в ванной было больше средств по уходу за кожей Сонхуна, чем его собственных. Плюшевый плед, который раньше лежал на диване Сонхуна, теперь был накинут на кровать Хисына — их — кровать. Сонхун с трудом сдержал румянец, заливший его лицо. — Я знаю, что здесь как-то пусто и пыльно, но, клянусь, я… — Я не хочу сидеть там, где вы с Чонсоном занимались сексом, — заявил Хисын, сморщив нос. Сонхун моргнул. — Ладно, хорошо. Тут много таких мест. — Диван, наверное, под запретом, но как насчёт обеденных стульев? Или хотя бы твоего рабочего кресла? — Сонхун покачал головой. — Пуфика? Стола? — Сонхун продолжал качать головой. — Полки для обуви? Чертов подоконник? — Сонхун перестал отвечать, просто взглянув на своего лучшего друга. — Вы, ребята, чертовски отвратительны. Ты живёшь на третьем этаже! Любой может посмотреть наверх и, чёрт возьми, увидеть! — Послушай, — Сонхун вскинул руки. — Тебе просто нужно выбрать место и смириться с этим. Просто игнорируй все, что там произошло. — На данный момент мне придется сесть на унитаз, чтобы поговорить с тобой. — Ну... — Фу! Фу-фу-фу, что за черт! — Хисын, просто присядь, — Сонхун провел рукой по лицу. — Сейчас. — Я ненавижу тебя, — пробормотал Хисын, содрогаясь. — Ты порочный и мерзкий, и я надеюсь, что… — Да-да, я псих, — отмахнулся Сонхун. — Мы уже договорились, что те два месяца были ужасной ошибкой. О чём ты хотел поговорить? Хисын многострадально вздохнул и осторожно опустился на подлокотник дивана. — Ну, мы только что закончили финальные экзамены. — Да, — медленно сказал Сонхун, гадая, к чему он клонит. — Вчера начались зимние каникулы. — Да. — А до Рождества осталось десять дней. — В этом есть смысл? Или мы просто играем в «назови очевидное»? Хисын пристально посмотрел на него. — Когда ты собираешься ответить на звонки своих родителей? У Сонхуна кровь застыла в жилах. — Я не понимаю, о чём ты, — солгал он. — Я вообще не знал, что они мне звонили. Его лучший друг нахмурился. — Хун, я же тебе уже говорил. Ты можешь лгать всем остальным, но не можешь лгать мне. Я знаю, что ты нарочно их игнорируешь. Сонхун скрестил руки на груди, чувствуя, как у него поднимается настроение. — Откуда ты знаешь, что они звонили мне? А тебе они звонили? — Нет, они звонили моим родителям, и сказали, что не получали от тебя вестей с середины августа. Хун, тебе нужно хотя бы дать им знать, что ты жив. — Они знают, что я жив, — Сонхун уставился в землю, чтобы не смотреть на неодобрительное лицо Хисына. — Я каждый раз, когда прихожу, оставляю на могиле Йеджи свежие георгины. Они знают, что никто другой не принесёт георгины. Как обычно, Хисын сразу же смягчился, услышав имя Йеджи. — Не забудь взять меня с собой в следующий раз, — пробормотал он, — я скучаю по этому маленькому сокровищ. —Он резко выдохнул. — Полагаю, твои родители знают, что ты жив, но не помешает время от времени отправлять им сообщения, просто чтобы успокоить их. Они волнуются, вот и всё. — Я просто… не могу, — Сонхун покачал головой. — Чем ближе к праздникам, тем тяжелее думать о них. Смотреть на них просто… невыносимо. Как я могу, когда я… — Им тоже тяжело, — прошептал Хисын. — Они не винят тебя, Хун, никогда не винили. Они просто скучают по тебе. — Он встал, пересек комнату и потянул Сонхуна за запястья, пока тот не разжал руки. Его ладони обхватили руки Сонхуна и крепко сжали их. Их взгляды встретились, и Сонхун почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. — Просто поговори с ними пять минут? Пожалуйста? — Хорошо, — тупо сказал Сонхун. Черт бы побрал Хисына. Почему он не мог просто оставить Сонхуна забаррикадироваться в изоляции на время каникул? Он всегда приходил со своими глазами лани и мягким голосом, похожим на серебряные колокольчики, и разрушал все ужасные планы Сонхуна. — Хорошо. Ты посидишь со мной, пока я им позвоню, хорошо? — Конечно, я буду тут. Улыбка Хисына была подобна восходящему солнцу, и Сонхун был бы проклят, если бы не сделал всё возможное, лишь бы увидеть её. Чёрт возьми. Когда его жизнь превратилась в это? Он вздохнул, переворачивая руки, чтобы переплести пальцы со своим лучшим другом. — Может, мне позвонить им сейчас? — спросил он, чувствуя, как к горлу подступает комок. На самом деле он не хотел этого; он ненавидел наводить мосты, которые пытался сжечь. Если бы он позвонил родителям, то не знал бы, как объяснить своё отчуждение — было ли оно во благо им или ему самому. И с каждым днём этот вопрос становился всё более и более сложным. В этой запутанной чаще было слишком много всего, что нужно было преодолеть. — Я имею в виду, я мог бы. Глаза Хисына пробежались по его лицу. — Может, после того, как поедим, — мягко сказал он, как всегда, читая по губам то, что Сонхун не мог произнести. Он крепче сжал руки Сонхуна, словно якорь. Словно спасательный круг. — Давай сначала закончим ужин, а потом посмотрим. Хорошо? Сонхун кивнул, и от облегчения у него перехватило дыхание. Даже если это был всего лишь дополнительный час, это было утешением, пусть и временным. Сонхун цеплялся за него почти так же отчаянно, как за Хисына. ✵✵ Колено Сонхуна так и подпрыгивало под столом во время еды, что Хисыну пришлось обхватить его лодыжку, чтобы удержать на месте. Он не позволил Сонхуну убирать со стола, отправив его в ванную, пока сам собирал посуду в раковину. — Иди прими душ, — велел его лучший друг, отбирая у Сонхуна посуду. — От тебя пахнет беспокойством. Иди и стой под горячей водой, пока не будешь готова выйти, я буду здесь. Кстати, где твоя посудомоечная машина? — Я посудомойка. Хисын закатил глаза и отослал Сонхуна прочь. Освежающий горячий душ немного успокоил его, но руки всё ещё слегка дрожали, когда он сел рядом с Хисыном на диван, сжимая телефон побелевшими пальцами. Хисын положил руку ему на бедро, в его глазах читалось беспокойство. — Почему бы мне сначала не позвонить им, — предложил он. — Ты можешь подключиться в любое время, когда захочешь, но тебе придётся хотя бы поздороваться, хорошо? Хун? — Сонхун издал короткий утвердительный звук, его язык словно свинцом налился во рту. Хисын колебался. — Или давай сделаем это в другой день? Ничего не изменится, если мы позвоним завтра. — Нет, — прохрипел Сонхун. — Ты прав, я должен покончить с этим. В какой-то момент мне придётся с ними поговорить. Хисын кивнул, продолжая внимательно изучать выражение лица Сонхуна. — Если ты уверен. Давай воспользуемся моим телефоном? Сонхун снова промычал в знак согласия, сжимая и разжимая кулаки. Хисын притянул Сонхуна ближе к себе, свободной рукой нажав на кнопку быстрого набора номера матери Сонхуна. Сонхун прижался к нему, чувствуя себя глупо маленьким. Его мать ответила почти сразу, и её знакомый голос, доносившийся из динамиков, заставил его порадоваться, что он сидит. У него так сильно ослабли колени, что он упал бы, если бы стоял. — Хисын, милый, — тепло поздоровалась она. У них с Йеджи был одинаковый звенящий тембр голоса; Сонхун прикрыл глаза, и боль пронзила его, как зазубренный нож. — Как ты? Я ничего не слышала от тебя всю неделю. Экзамены отняли у тебя все силы? — « Всю неделю?» — одними губами спросил Сонхун у своего лучшего друга, нахмурив брови. — «Я думал, они тебе не звонят?» — У его лучшего друга хватило такта выглядеть немного застенчивым. — Привет, мам, — ответил он. — Да, экзамены закончились пару дней назад, это был ад. Я скучал по тебе. — Я тоже скучала по тебе, — Сонхун услышал в её голосе улыбку. — Я уверена, что ты отлично сдал экзамены. Ты не знаешь, как… — она откашлялась. — Как прошли экзамены у Сонхуна? — Он прекрасно справился, — сказал Хисын, осторожно взглянув на Сонхуна. Сонхун промолчал. — Мы по-прежнему каждый день вместе, я слежу, чтобы он хорошо ел и достаточно спал. — Это хорошо, — радостно сказала она. — Спасибо, дорогой. Полагаю, я скоро тебя увижу? Твои родители говорили, что ты вернёшься сюда на рождественскую неделю? Я скучала по вам обоим во время Чусока. — Да, я вернусь. Прости, что мы не смогли приехать на Чусок в этом году, у нас были… дела, о которых нужно было позаботиться, — Хисын и Сонхун переглянулись и одновременно поморщились. Дела, о которых нужно было позаботиться. Да, Сонхуну пришлось залечивать разбитое сердце после неудачного романа. — Понятно, — промурлыкала его мать. — На этот раз будешь только ты? Или ты думаешь, что тоже мог бы привести Сонхуна домой с собой? Нет. Он не мог вернуться назад. — Нет, — выпалил Сонхун, не подумав. Хисын поморщился; его пальцы так сильно сжимали талию Сонхуна, что, вероятно, оставили бы синяки. На другом конце провода долгое время стояла гробовая тишина. Наконец дрожащий, неуверенный голос его матери спросил. — Хуни? Это ты? Сонхун мысленно выругался. — Да, — осторожно ответил он. — Привет, мам. — Привет, милый. Ты давно там? — Всё время. — О. Хорошо. — Они снова замолчали. Затем его мать осторожно спросила. — Как ты? — Я в порядке, — коротко ответил он, чувствуя, как от Хисына волнами исходит тревога. — Надеюсь, у вас с папой тоже всё хорошо. Послушай, мне нужно идти, так что… — Милый, подожди, — взмолилась она, в то время как рука Хисына обвилась вокруг него, как смирительная рубашка, удерживая его на месте и не давая сбежать. Чёрт возьми. — Мы с твоим отцом скучаем по тебе. Нам бы… очень хотелось, чтобы ты вернулся домой на Рождество. Сонхун поджал губы. Им действительно не нужно было этого делать. Им не нужно было притворяться, что они всё ещё хотят, чтобы он был рядом. И он не хотел притворяться, что всё ещё может называть этот дом своим домом. — Послушай, мам, я буду подрабатывать в каникулы, так что я не думаю, что… — А что, если я поеду с тобой? — внезапно спросил Хисын. Сонхун уставился на своего лучшего друга, который встретил его стальной взгляд с непроницаемым спокойствием. — Вернёмся к тебе домой. Я мог бы остаться у тебя на Рождество. Когда Сонхун открыл рот, чтобы отказаться, его мать радостно сказала. — Мы будем рады видеть тебя здесь, Хисын. Ты же знаешь, что всегда можешь остаться на столько, на сколько захочешь. Хисын кивнул, хотя и не видел его. — Сонхун? — Я… я не знаю. Хисын сказал в трубку. — Подожди минутку, мама, — затем быстро нажал кнопку отключения звука и повернулся к Сонхуну. — Сонхун. Думаю, тебе лучше вернуться. — Зачем? — пробормотал Сонхун, ковыряя несуществующую ворсинку на своих спортивных штанах. — Тебя не будет всего неделю. Я смогу прожить без тебя это время. — Дело не в этом. Ты ни разу не вернулся с того дня, как мы уехали. Праздники — это время для семьи, а ты продолжаешь отказывать себе в семье, которая у тебя осталась. Почему? Сонхун не хотел отвечать. Он никогда не рассказывал Хисыну, не хотел, чтобы его лучший друг думал, что ему приходится выбирать между ним и людьми, которых он считал вторыми родителями. И, возможно, в глубине души он боялся, что Хисын выберет их. Воспоминание всплыло на поверхность, обжигая его изнутри, всё ещё причиняя такую же боль, как в тот день, когда это случилось: он потянулся к руке матери после похорон, но она отдёрнула её, как только его пальцы коснулись её. Отец покачал головой, глядя на него поверх её рыдающей, сгорбленной фигуры. В их глазах горело пламя, когда они отказывались смотреть на него. Сонхуну казалось, что он глотает кислоту. — Я просто не люблю ходить туда, где меня не ждут, — монотонно ответил он сам себе. Хисын нахмурился, отложил телефон и обхватил лицо Сонхуна ладонями. Его прикосновение было таким тёплым. — Конечно, они хотят тебя видеть и всегда ждут, — настаивал он. — Они твои родители. Они никогда не переставали думать о тебе и любить тебя. Никто, кто однажды полюбил тебя, не смог бы перестать любить. — Он сделал паузу, криво усмехнувшись. — Я это знаю . Сердце Сонхуна бешено колотилось в ушах; он чувствовал его повсюду, под кожей, словно барабанную дробь. — Хисын, я… Из какого уголка рая свалился его лучший друг? Кто был тот бог, который позволил ему быть любимым кем-то вроде Хисына? И почему его охватило острое отчаяние, словно буря, жаждущая чего-то большего? — В конце концов, это зависит от тебя, — твёрдо, но мягко сказал Хисын. — Хочешь ли ты вернуться. Я не буду тебя принуждать. Мы сделаем всё, что ты захочешь, хорошо? У Сонхуна пересохло во рту. — Мы? — Да, я поеду туда, куда поедешь ты, помнишь? — Хисын улыбнулся. — Я могу просто поехать 25-го на Рождество и сразу вернуться. Моя семья не будет против. Сонхун подумал о семье Хисына — о том, как мягко его отчитывала мать, как тихо подбадривал отец, как громко смеялся брат. Музыка, которая всегда играла на старом проигрывателе, наполняла дом золотистым светом. — Нет, — он яростно покачал головой. — Ты должен быть с ними. Не… не отказывайся ни от чего ради меня. — Ты никогда не просил меня об этом, и я не прошу, — сухо сказал Хисын. — Я хочу остаться с тобой. Это так плохо? — Это больше, чем я заслуживаю. — Никогда, — Хисын нахмурился так сильно, что это исказило всё его лицо. — Что я могу дать тебе такого, чего ты не заслуживаешь?Ничего, — подчеркнул он, когда Сонхун открыл рот, чтобы вмешаться. — Просто скажи мне, что тебе нужно. — Мне нужно, чтобы ты был. счастлив, — пробормотал Санхун. — Я уже счастлив, — решительно сказал Хисын, сверкнув глазами. — Сонхун, посмотри на меня. Если хочешь знать, что я думаю, то я думаю, что ты должен дать своим родителям шанс показать тебе, что они не винят тебя. Ни в чём из того, что случилось. Я не хочу, чтобы ты провёл остаток жизни, прячась от них из-за ложного чувства вины. Но мы не вернёмся, если ты не готов. Сонхун долго ничего не говорил. Он хотел рассказать Хисыну об этом инциденте, но передумал. Ему нужно, чтобы Хисын был счастлив. Хисын мог притворяться сколько угодно, но Сонхун знал, что его семья — самое ценное для него в мире. Он был бы самым счастливым, если бы провёл праздники с ними. Сонхун не хотел возвращаться домой, но для него было важно, чтобы Хисын вернулся. — Если мы вернёмся… Не думаю, что смогу выдержать целую неделю. Может быть, несколько дней. Как он и ожидал, лицо Хисына озарилось, словно миниатюрное солнце в тёмную зимнюю ночь. — Звучит идеально, — легко согласился он. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Так будет проще? Сонхун прикусил нижнюю губу. Мысль о том, чтобы остаться с ними наедине в доме родителей, казалась ему кошмаром эпических масштабов. Если бы Хисын был там, с ним… — Да, но как же твоя семья? Хисын пренебрежительно махнул рукой. — Я буду навещать их каждый день. Мой дом буквально через дорогу. — Хорошо, — тихо сказал Сонхун. — Если ты уверен. — Я уверен, — ухмыльнулся Хисын. Он убрал руку с лица Сонхуна, чтобы взять телефон и включить звук; Сонхун почувствовал себя до смешного расстроенным из-за этого. — Мам? Мы вернулись. Как ты смотришь на то, чтобы мы приехали на несколько дней? Восторженный ответ матери не дошел до него, потому что он отключился от разговора, предоставив Хисыну вести его дальше. Он смотрел в окно на пустую улицу. В Сиэтле редко бывает настолько холодно, чтобы выпал снег, и он надеялся, что в этом году погода будет такой же. Йеджи любила снег. Когда они жили в Сеуле, она весь декабрь молилась о белом Рождестве и радостно вытаскивала его за дверь, как только с неба начинали падать снежинки, даже не давая им сначала покрыть землю. Он напоминал ей, чтобы она не бегала, и ловил её, когда она не слушалась и неизбежно спотыкалась на мокрой земле. Он всегда ловил её. Он надеялся, что никогда больше не увидит снега, пока жив. ✵✵ Неделю спустя Хисын сидел за рулём, направляясь в Де-Мойн, и утверждал, что ему нравится ехать по Тихоокеанскому шоссе. Лжец. Он ненавидел пробки на Тихоокеанском шоссе: и действительно, как только они выехали с магистрали, он свернул на I-5. Сонхун фыркнул, откинувшись на спинку сиденья и возясь с проводом. Он даже не мог включить плохую музыку, чтобы помучить своего лучшего друга, — все песни в его библиотеке были позаимствованы из плейлистов Хисына. Может быть, они действительно проводили слишком много времени вместе. Он озвучил эту мысль вслух. — Не самое подходящее время для таких выводов, — непринуждённо сказал Хисын, не отрывая взгляда от дороги. — Учитывая, что мы проведём ещё три дня, возможно, тесно прижавшись друг к другу 24 часа в сутки 7 дней в неделю. — Мы будем слышать про созависимых всю неделю, — проворчал Сонхун. Хисын пожал плечами. — Ничего такого, чего мы раньше не слышали. — Верно, — пробормотал Сонхун. В детстве их постоянно дразнили из-за того, что они неразлучны. — Не поздно ли идти в… — Парк на набережной? — перебил Хисын, искоса взглянув на Сонхуна. — Я знал, что ты попытаешься угнать машину и направиться к пирсу. И да, уже слишком поздно. Руки на виду, Пак. — Фу, — раздражённо сказал Сонхун, поднимая руки в знак капитуляции. — С тобой неинтересно. Какие планы на ближайшие несколько дней, сержант? — Моя семья приедет к тебе на Новый год, а твоя приедет ко мне на Рождество. День подарков, я думаю, будет свободным. Мы можем делать всё, что захотим. Сонхун хмыкнул, глядя в окно на пролетающий мимо Портэйдж-Бэй. Он рассеянно ковырял дырку на джинсах. — Пенни за твои мысли? — Мои мысли стоят больше, чем пенни, извини, — фыркнул Сонхун. — Хорошо, — поправился Хисын , — десять центов за твои мысли? Сон Хун закатил глаза, улыбаясь. — Ничего особенного, просто… спасибо, что вернулся со мной домой. Я определенно не смог бы сделать это в одиночку. — Ты ведёшь себя так, будто это какая-то большая услуга, но мы буквально живём в одном районе, и я выросла в твоём доме так же, как и в своём, — заметил Хисын. — Если бы мы не остановились у тебя, я бы всё равно запихнул тебя в багажник, как мешок с рисом, и привёз к себе. — Ух ты, — Сонхун отвернулся от окна и похлопал ресницами, глядя на своего лучшего друга. — Ты любишь меня. — И это всё, что ты понял за всё это время? Сонхун торжествующе улыбнулся. — Ты не можешь без меня жить, да? Я твой любимый человек на свете, и даже мысль о том, чтобы прожить без меня хотя бы день, настолько невыносима, что ты… — Неважно, — проворчал Хисын. — Я должен был оставить твою задницу в твоей холодной, непраздничной квартире, пока была такая возможность. — Ты слишком сильно меня любишь. Ты бы никогда так не поступил, — протянул Сонхун, возвращаясь к окну. Он едва не пропустил ответ Хисына, который тот пробормотал себе под нос, как будто не хотел, чтобы Сонхун его услышал. — Да. Я бы никогда. Слава богу, Хисын был сосредоточен на дороге, а Сонхун стоял к нему спиной, так что он не видел, как раскраснелись щёки Сонхуна. ✵✵ К тому времени, как они подъехали к дому его родителей, колено Сонхуна снова затряслось, а дыра в джинсах стала почти в два раза шире, чем была, когда они выехали. Хизен заглушил двигатель и накрыл руку Сонхуна своей, пытаясь успокоить его. — Эй, — тихо сказал он. — Я не всерьёз говорил раньше, понимаешь? Мы можем развернуться и провести весь вечер в «Уотерфронте», если ты не готов быть здесь. — Я знаю, — неуверенно ответил Сонхун. — Но твои родители — и мои… — Я просто скажу им, что возникла чрезвычайная ситуация, они ничего не заподозрят. Сонхун покачал головой, хотя внутри него росло искушение, накатывая, как прилив. — Я не хочу заставлять тебя лгать им… — Ты ведь на самом деле не заставляешь меня ничего делать, — напомнил ему Хисын. — Просто скажи мне, что тебе нужно. Я поеду прямо к озеру Юнион, если ты этого хочешь. — Он поморщился, когда Сонхун резко поднял взгляд, запоздало вспомнив, что Сонхун, как правило, избегает озёр. — Прости, плохой пример. Как насчёт прямо к 62-му пирсу? Или мы можем спрятаться в лодочном сарае до конца зимы. Сонхун слегка улыбнулся ему, словно нехотя. — Ты и твои романтические комедии. Каждый год на счёт Мэг Райан поступает 86 долларов от повторных просмотров «Бессонницы в Сиэтле». — Я бы надеялся, что это больше 86 долларов, эта женщина заслуживает жить как королева, — фыркнул Хисын. — Хун, ну же. Что ты решил? Ты хочешь остаться или уйти? — Я не хочу, чтобы ты пропустил... Хисын поднял руку и нахмурился. — Если ты ещё раз намекнёшь, что заставляешь меня что-то делать, я восприму это как оскорбление. — Хисын, серьёзно. — Сонхун. Серьезно. Сонхун сделал глубокий успокаивающий вдох. Он должен был вспомнить, зачем вернулся сюда. Он не хотел, чтобы из-за него Хисын пропустил Рождество со своей семьёй. Он отказывался становиться причиной ещё одной жертвы. Он потянулся через консоль и выключил двигатель. — Нет. Ты довёз нас сюда, давай просто войдём внутрь. — Это была 30-минутная поездка. — Пойдём внутрь, — сухо повторил Сонхун, выбираясь из машины на дрожащих ногах. Он взял их сумки с заднего сиденья, стараясь думать о чём-нибудь другом, кроме страха, сжимающего его внутренности. Хисын присоединился к нему на тротуаре, молча взяв сумку из рук Сонхуна и переплетя их пальцы. Сонхун мысленно поблагодарил себя за то, что не забыл надеть перчатки, чтобы его лучший друг не почувствовал, какие у него влажные ладони. — Помни, если захочешь уйти, просто дай мне знать, и мы сбежим, — сказал Хисын успокаивающим голосом, словно сигнальный огонь в темноте. — Мы можем пробежать через весь город так, будто только что сбежали из психиатрической лечебницы. — Сонхун выдавил из себя улыбку. — Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением, Ли. Хисын нахмурился, в последний раз покосившись на него. Сонхун лишь кивнул и крепче сжал его руку, направляясь к своему дому. Входная дверь теперь была выкрашена в белый цвет, а дверная ручка была новой, блестящей, золотой. Сонхун не знал, что его родители вообще что-то меняли в доме. Они не упоминали об этом, а он не спрашивал. Он упорно игнорировал боль в груди и элегантный сосновый венок, украшавший дверь, когда постучал. Дверь тут же распахнулась, как будто родители ждали за ней, и на их лицах расцвели одинаковые улыбки. — Сонхун. Хисын, — выдохнула его мать. — Привет, мама, привет, папа, — тепло сказал Хисын. Он почти незаметно сжал пальцы Сонхуна, и тот мысленно вздохнул. — Привет, — сухо сказал он. Улыбки родителей померкли, и он задумался, не дать ли себе пощёчину или не задушить ли себя. — Заходите, вы, должно быть, замёрзли, — его мать пригласила их в дом, где горел газовый камин, поддерживая в гостиной комфортную температуру. По иронии судьбы, здесь Сонхуну казалось холоднее. — Как прошла поездка? — Не так уж плохо, — вмешался Хисын, когда Сонхун не ответил. — Я поехал по I-5, а не по Тихоокеанскому шоссе, так что пробок почти не было. — Это хорошо, — проворчал отец Сонхуна. — Надеюсь, вы оба взяли достаточно одежды, прогноз погоды говорит, что в ближайшие несколько дней станет холоднее. — Ах, да! — просияла мать Сонхуна. — Надеюсь, холодный фронт Ла-Нинья принесёт нам снежное Рождество. — Сонхун так крепко сжал руку Хисына, что ему показалось, будто он слышит хруст костяшек пальцев своего лучшего друга. — Хисын, разве не здорово было бы увидеть снег в этом году? — Нет, — отрезал он. — Я не хочу снега. — О, — расстроилась его мать. — Я просто подумала, что, раз вы с сестрой раньше любили снег, мы могли бы… — Я не хочу снега, — снова сказал Сонхун. Он разжал пальцы, держащие Хисына за руку, и сложил руки на груди, уставившись на потрескивающий огонь. Его лучший друг ничего не сказал, но Сонхун чувствовал, как его взгляд прожигает дыру в его голове. — Ладно, — наконец подал голос Хисын, чтобы разрядить напряжённую атмосферу, — наверное, будет дождь, как обычно. Вашингтонские зимы. — Да, наверное, — согласилась мать Сонхуна, не сводя глаз с Сонхуна. Он решительно не смотрел на неё в ответ. — Спасибо, что позволили мне остаться здесь. Хидо привёз свою семью обратно в город, так что моя племянница и племянник заняли мою старую комнату, а я бы весь отпуск просидел на диване. — Бедняжка, — сочувственно улыбнулась мать Сонхуна. — Хиджин мне так и сказала. Это само собой разумеется, милый, не нужно нас благодарить. Это и твой дом тоже. — И мы точно не посадим тебя на диван, — добавил отец Сонхуна. — Да, — рассмеялась его мать, — ты можешь занять комнату Йеджи… — она осеклась, замолчав на секунду. Никто не говорил. Глаза Сонхуна горели. — Ты можешь занять другую спальню, если хочешь. Сон Хун развернулся и без единого слова направился вверх по лестнице, краем уха услышав, как Хисын говорит родителям, что останется в комнате Сонхуна вместе с ним. Сонхун прошёл по коридору в свою детскую спальню, вслепую распахнул дверь и швырнул сумку в угол. Он понял, что его щёки мокрые, и сердито смахнул выступившие слёзы. Ты и твоя сестра? В другой спальне? Неужели произносить имя Йеджи так невыносимо? Было ли лучше избавиться от её следов, как будто она не была важна, как будто её никогда и не существовало? Или это было из-за него, потому что они думали, что он недостоин больше слышать её имя? Убивало ли их то, что они думали о ней и были вынуждены смотреть на него? Знали ли они, что это убивало его так же сильно, как и их? Хисын ворвался в комнату, закрыв за собой дверь. Кожа вокруг его мягких губ побледнела. — Сонхун… — начал он, но Сонхун перебил его. — Я знаю, знаю, — сказал он, проведя рукой по лицу и не замечая, насколько хриплым был его голос даже для его собственных ушей. — Я вёл себя отвратительно, прости. Я работаю над этим. — Сонхун, — снова сказал Хисын, на этот раз строже. — Скажи мне, как я могу сделать так, чтобы тебе стало лучше. — Ты не можешь, — Сонхун покачал головой, развернувшись лицом к своему лучшему другу. — Не в этом дело. Прости, Хи, я уже испортил тебе Рождество… — Прекрати это, — нахмурился Хисын, пересекая небольшое пространство, чтобы положить руки на плечи Сонхуна. — Я даже не думал об этом. Я знал, что ты и твои родители отдалились друг от друга, но то, что я только что увидел? Вы, ребята, никогда раньше такими не были. Что изменилось? — В колледже, может быть, — равнодушно сказал Сонхун. — Полагаю, разлука не делает сердце ближе. — Не шути со мной сейчас, — нахмурился Хисын. — Ты что-то не договариваешь. Что это? Сонхун сглотнул, во рту у него пересохло. — Ничего. Я всё тебе рассказываю. Хисын крепче сжал его руки. — Перестань мне лгать. Скажи мне. Они сделали или сказали тебе что—нибудь такое, что... — Это было давно, понятно? — Пробормотал Сонхун. — Это было почти четыре года назад. Острые, как лазеры, глаза Хисына впились в него. — Что произошло почти четыре года назад? — Я… — Сонхун замешкался. Он решил, что время вышло. Он сомневался, что ему есть что терять — только Хисына, а Сонхун так много у него отнял, что у него от этого ломило руки. Если ему придётся перестать держаться за Хисына, возможно, это будет для Хисына же лучше. Он вздохнул и подвёл Хисына к своей кровати, с грохотом усадив их обоих. Он не мог стоять и смотреть на это. — Несколько недель после того, как мы получили известие, были тяжёлыми. Ты помнишь, что я одна занималась организацией поминок, похорон и всего остального. — Я помню. — Они едва могли двигаться и не могли смотреть на меня. Они не могли этого вынести. Но я ломался, и сразу после похорон, когда мы остались втроём, я попытался взять маму за руку. Просто чтобы немного утешить её, понимаешь? Но она отпрянула, как будто я был каким-то заразным, а потом заплакала и сказала, что больше никого не хочет видеть и хочет остаться одна. Но папа взял её на руки и обнял, и она не отстранилась. Она просто не хотела находиться там, где был я. Он покачал головой и сказал мне уйти куда-нибудь ещё. Хисын уставился на него, ослабив хватку на плечах Сонхуна. Его лицо исказилось от ужаса. — Что? Почему ты не пришёл ко мне? Почему… — Я даже не мог смотреть на себя. Мне было так стыдно, что я не знал, как с этим справиться. В доме было так тихо каждый день в течение нескольких месяцев, поэтому я всегда настаивал на том, чтобы мы ходили к тебе. Никто не хотел, чтобы я был здесь, и я тоже не хотел здесь быть». — Ты не хочешь идти туда, где тебя не ждут, — глухо сказал Хисын, и в его глазах мелькнула искра понимания, когда он повторил слова Сонхуна с прошлой недели. — Да. Я чувствовал себя так, будто они считали меня убийцей. Я ждал, пока они заснут, а потом шёл в комнату Йеджи и плакал. Я поддерживал там чистоту, следил, чтобы вещи, которые она любила больше всего, были в хорошем состоянии, как она и хотела. Он не хотел плакать в своей комнате, поэтому искал в доме место, где ему было бы удобно это делать. Он хотел, чтобы у него была комната, достаточно большая, чтобы вместить его горе, но в итоге у него стало ещё больше горя. Ничто в этом доме не было неприкосновенным. Не было места, которое он мог бы занять, чтобы не думать о потере. — Думаю, они знали, что я делаю, но притворялись, что нет. Потом они начали притворяться, что всё в порядке и ничего не случилось. Однажды они снова стали относиться ко мне как обычно и ждали, что я тоже буду притворяться. Но я не мог. — Хун, — сказал Хисын, и его глаза наполнились слезами. — О боже. Почему ты мне не сказал? Сонхун выпрямился и так сильно сжал челюсти, что у него заболели зубы. — Ты же знаешь, я не хочу, чтобы меня жалели. — Тебе всё равно не стоило делать всё это в одиночку, — настаивал Хисын. Тусклый свет умирающего дня, проникающий в комнату, отражался от его мокрых ресниц. Он был прекрасен, и это было ужасно. Ему уже давно следовало оттолкнуть Сонхуна. — На самом деле, тебе вообще не стоило мне говорить, я должен был догадаться, я должен был знать… — Хисын, нет, — Сонхун схватил его за запястья, останавливая бессвязную речь. — Как бы ты поступил? В любом случае, я не говорю тебе этого, чтобы ты не чувствовал себя виноватым. В каком-то смысле они правы. Я вырвал нас с корнем, заставил приехать сюда. Хисын шмыгнул носом. — Какого чёрта ты несёшь за это ответственность? Мы были детьми, когда переехали сюда. — Я действительно пошёл домой и закатил грандиозную истерику, когда ты сказал мне, что твои родители собираются увезти тебя в Америку, — криво усмехнулся Сонхун. — Я умолял их позволить мне поехать с тобой, сказал, что убегу и упакуюсь в твой чемодан, если они мне откажут. Я так долго об этом говорил, что им пришлось задуматься. Хисын моргнул. — Как бы мило это ни было, нам было по девять лет. Если бы они действительно не хотели переезжать, ты бы не смог их заставить. Они бы даже не рассматривали такую возможность. — Видела бы ты меня. Я был сумасшедшим и был полон решимости заползти в какую-нибудь нору, пока не добьюсь своего. — Я тебе верю, — Хисын на секунду улыбнулся. — Но я правда не думаю, что это была твоя вина. — Вообще-то, есть ещё кое-что. — Сонхун отпустил Хисына и сжал руки на коленях, уставившись на большую дыру на джинсах. — В тот день, когда Йеджи пропала и была… ну, ты знаешь, я должен был забрать её из школы и просто отвезти домой. У мамы и папы были встречи, от которых они не могли отказаться, и они передали записку в нашу школу, чтобы меня освободили от шестого урока и я мог прийти ровно в 14:30. Но я забыл, и мисс Хатчинсон провела половину урока, прежде чем заметила, что я всё ещё там. Я побежала в школу, но, наверное, Йеджи… ушла или что-то в этом роде. Все учителя сказали, что видели, как она ушла с последнего урока, но к тому времени, как я добрался туда, было уже так поздно, и, честно говоря, всё могло измениться в любую секунду, и я дал этому ублюдку более чем достаточно времени, чтобы он сделал то, что сделал, и я сделал это с ней, я тот, кто… — Сонхун. Сонхун, — Хисын снова прижал его к себе. — Ты немного задыхаешься. Дыши. Дыши вместе со мной, давай. Сонхун даже не осознавал, насколько прерывистой стала его речь, а дыхание стало неровным. Он судорожно вдохнул, как и его лучший друг. — Почему ты всё ещё здесь? Ты тоже можешь меня ненавидеть. Я бы не стал тебя винить, если бы ты это сделал. — Я здесь, потому что хочу быть здесь, и потому что тебе нужно быть добрее к себе. Ты забыл одну вещь: это не делает тебя злодеем и не значит, что ты убил свою сестру. — Но я никогда ничего не забываю, — мрачно сказал Сонхун. — И то, что я забыл, стоило моей сестре жизни. Я должен чувствовать себя плохо из-за этого. Это должно не давать мне спать по ночам. — Что тебе нужно сделать, так это простить себя, — сказал Хисын. — Ты достаточно долго себя за это корил. — Я должен корить себя за это всю оставшуюся жизнь, — монотонно сказал Сонхун. — Думаю, Йеджи хотела бы, чтобы ты себя простил. — Думаю, Йеджи знает, что я ничего не сделал, чтобы заслужить прощение, — возразил Сонхун, невесело улыбаясь. — Я разговариваю с Богом, а небо пустое. Никто не слушает. Никто не должен беспокоиться. — Я слушаю, — нахмурившись, заметил Хисын. — Тебе не следует этого делать. Хисын долго молчал. Наконец он встал, его руки соскользнули с плеч Сонхуна, оставив их холодными. Сонхун не мог дышать; его горло сжималось, сдавливалось, проваливалось внутрь. Он знал, что это произойдёт, знал, что это было именно то, чего он заслуживал, но в Хисыне Сонхун нуждался больше, чем жабры нуждаются в воде, а лёгкие — в воздухе. Он любил его, как угли любят огонь, и его сердце уже разрывалось от невыносимой новой боли, потому что как он мог существовать в реальности, в которой не было Хисына? — Вставай, — мягко сказал Хисын, потянув Сонхуна за руку. Сонхун поднял голову, зрение было затуманено. — Хун, пойдём. — Что? Куда пойдём? — сонно спросил Сонхун. Неужели Хисын не уходит? — Ты мне доверяешь? Сонхун тут же кивнул, и Хисын притянул его к себе, глядя прямо в глаза и, как всегда, читая его мысли. — Я тебя не брошу, — тихо сказал Хисын, и в его голосе было больше уверенности, чем когда-либо слышал Сонхун. — Никогда. Ты вроде как застрял со мной, если ещё не заметил. — Куда я иду, туда и ты? — дрожащим голосом спросил Сонхун, трещины в его костях всё ещё срастались после тяжёлого удара паники. Прикосновение Хисына было исцеляющим переломом. — Куда ты идёшь, туда и я, — подтвердил он. — А теперь пойдём со мной. ✵✵ — Хисын, что мы делаем? Мы правда возвращаемся в Сиэтл? Лучший друг Сонхуна отказался раскрывать свои планы, просто вытащив Сонхуна на улицу и усадив на пассажирское сиденье своей машины, которая на тот момент принадлежала Хисыну в той же степени, что и Сонхуну. Так что он предположил, что теперь это их машина. Просто ещё одна вещь, которая стирает границы между тем, что кому принадлежит. — Нет, — Хисын остановился. — Мы уже здесь. — Что? Где… — Сонхун вытянул шею, чтобы оглядеться, и его голос тут же оборвался. Он точно знал, где они находятся. — Кладбище. Правда? — Да, — Хисын заглушил двигатель и отстегнул ремень безопасности. — У меня такое чувство, что сегодня тебе нужно быть именно здесь. — Я… после того, что я только что тебе сказал? — Язык Сонхуна ощущался как наждачная бумага. — Возможно, это не лучшее решение. — Я думаю, что сегодня тебе действительно нужно поговорить с ней, — спокойно сказал Хисын. — Так давай нанесем ей визит. — Но ... но я не принёс георгины. Хисын пожала плечами. — Я уверен, что ей не нужны цветы. Она была бы счастлива если бы ты просто пришел сам. — И ты. — И я, - легко согласился Хисын. В арсенале Сонхуна больше не было оправданий. Ему ничего не оставалось, кроме как выйти из машины вслед за Хисыном, засунув руки в карманы и понуро бредя рядом со своим лучшим другом. Ему не нужно было смотреть, куда он идёт; он бы и вслепую нашёл дорогу к надгробию своей сестры. Его ноги знали, сколько нужно пройти и когда повернуть. Исследование мышечной памяти было бы увлекательным, если бы не было таким мрачным. Его чуть не вырвало кровью. Он остановился. Он поднял голову и безучастно уставился на могилу Йеджи. Георгины, лежавшие у подножия камня, увяли с тех пор, как он был здесь в последний раз. Йеджи заслуживала лучшего, чем увядшие цветы. Она заслуживала букетов, наполненных жизнью, которую у неё слишком рано отняли. — Ты давно не возвращался, да? — тихо спросил Хисын. Сонхун лишь молча кивнул. Он механически опустился на колени и стянул одну из своих перчаток, заменив ею тряпку, которой аккуратно протёр её надгробие. Это было не мыло и вода, но пока сойдёт. — Привет, малышка, — пробормотал он, и у него защемило сердце. Когда они были детьми, их мать со смехом называла её так из-за того, что Йеджи повсюду ходила за Сонхуном, и это прозвище прижилось во всей семье. Чего бы он только не отдал, чтобы вернуть те золотые мгновения. — Прости, что не заходил, в последние несколько недель я был очень занят. Я собирался навестить тебя в свой день рождения, но я… Я не был уверен, хочешь ли ты меня видеть. «Я не думал, что ты захочешь видеть, как я живу жизнью, которую украл у тебя, вступая в возраст, которого ты никогда не достигнешь» он не сказал этого вслух. Сонхун смутно заметил, что Хисын подошел и сел немного позади него, прямо у его локтя. — Расскажи ей, что ты чувствуешь, — пробормотал он. — Что ты на самом деле чувствуешь. Всё. Сонхун сглотнул. «Я вернулся на Рождество, чтобы побыть с мамой и папой в этом году. В прошлом году я выкрутился, сказав всем, что еду на гору Рейнир с друзьями, но я не поехал. Я просто полдня просидел на кладбище. — О, Хун, — вздохнул Хисын себе под нос, и его голос прозвучал печальнее, чем когда-либо слышал Сонхун. Он чертовски ненавидел себя. — Всё ещё странно жить там без тебя. Тебя не стало четыре года назад, а мне до сих пор… не становится легче. Рождество было твоим любимым праздником. Йеджи родилась в конце года, сразу после праздников. Когда она была жива, это делало праздник особенным, и их дом неделями украшали красным, зелёным и золотым, к её огромному удовольствию. — Раньше оно было и моим любимым. Но без тебя не хочется ничего праздновать. Хисын промолчал, но придвинулся ближе и положил руку между лопатками Сонхуна, медленно поглаживая его. Успокаивая его, не давая словам вырваться наружу. — Всё как-то не так, — процедил Сонхун сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри него бушует буря. — Ты ушла, а мама с папой не хотят меня видеть, но они обязаны притворяться, что хотят, ради твоей памяти. Это так глупо, не так ли? Это так чертовски нелепо, — выдохнул он, пытаясь дышать. — Ты все еще должна быть здесь, и я должен быть тем, кто ... Сонхун оборвал себя, прежде чем смог произнести это слово, но он знал, что Хисын тоже услышал то, что осталось невысказанным: мертв. Это я должен был умереть. Нежные похлопывающие движения Хисына внезапно прекратились, его рука застыла на спине Сонхуна. Тем не менее, он не сказал ни слова. Он всегда знал, когда Сонхун ещё не закончил говорить. — Всё это несправедливо. Я просто так… я так… — Сонхун запнулся, когда наконец понял, как называется эта пронзительная, опустошающая боль в его груди. Когда он наконец дал название этой бездне. — Я так зол на тебя. Я злюсь и на себя, но я злюсь на тебя за то, что ты слишком рано ушла. И это самая несправедливая часть, потому что ты не выбирала ничего из этого. Но я бы хотел, чтобы у меня была возможность спасти тебя, занять твоё место. Тогда у тебя всё равно были бы георгины и белые рождественские ёлки, а я смог бы жить с этим. — Но тогда она не стала бы твоей, — наконец прервал молчание Хисын. — Какое это имеет значение? — Ты знаешь, что это важно, — яростно сказала Хисын. — Это важно. Твоя жизнь не стоит меньше, чем её. Она бы надрала тебе задницу, если бы услышала, как ты так говоришь. — Её больше нет, чтобы надрать мне задницу, — уныло сказал Сонхун. — Так что, полагаю, мы никогда этого не узнаем. — Отлично, — Хисын резко выдохнул. — Тогда я надеру тебе задницу. Твоя жизнь важна для меня. Твоя жизнь драгоценна для меня. И я без сомнений знаю, что Йеджи тоже выбрала бы тебя, если бы могла. Сонхун покачал головой. — Она не должна. Знаешь, кто-то сказал мне, что горе — это пропасть, которую мы учимся преодолевать? Что ж. Я не превратился ни во что, чем можно было бы гордиться. — Это неправда. — Тон Хисына не допускал возражений. — И для неё это не имело бы значения. Она думала, что ты для неё всё. Что бы ты о себе ни думал, ты всё равно её брат. — Тогда у неё должен был быть брат, который мог бы её защитить. Или она должна была довериться кому-то получше. — Кто, например? — бросил вызов Хисын. — Ты сделал всё, что мог. Это всё, что может сделать любой из нас. Ты не отступил и не позволил кому-то убить её. С ней случилось ужасное, и с тобой случилось ужасное. — Цена одной ошибки никогда не должна быть чьей-то жизнью. Но каким-то образом это стало ценой её жизни. Кто — кто, чёрт возьми, так поступает? — Сонхун поперхнулся. — Кто заставляет свою младшую сестру расплачиваться за их ошибки? — Здесь есть кого винить, Хун, и это не ты. Это был единственный просчет, который обычно заканчивался тем, что она наговаривала на тебя маме, что ты опоздал и у тебя забрали PS4 на неделю. Это нормальные обстоятельства. В этом нет ничего не нормального. Ты не можешь продолжать строить из себя монстра из-за чего-то, что вышло из-под твоего контроля. — Я хочу — я хотел быть лучше для нее, — отрывисто сказал Сонхун. — И тогда, и сейчас. — Ты ничего не можешь сделать с прошлым. И прямо сейчас ты здесь и живой. Этого достаточно. Любой, кто говорит иначе, — грёбаный кусок дерьма, который может съесть мой ботинок. Сонхун рассмеялся. Смех был хриплым, водянистым и тонким, как бумага, но тем не менее это был смех. Он не думал, что когда-либо раньше смеялся перед могилой своей сестры. Но, конечно, это было в духе Хисына — творить чудеса. Он протянул руку, чтобы провести пальцем по имени Йеджи, высеченному на надгробии, заново переживая окончательность этих вырубленных букв. — Я бы хотел, чтобы она была здесь. — Я знаю. Я тоже. — Я… — Сонхун повернулся лицом к Хисыну, и у него перехватило дыхание, когда он увидел слёзы в глазах своего лучшего друга. Он всегда думал, что хочет побыть один в своём горе, пока Хисын, как обычно, не подошёл к нему и не взял его за руку, как обычно. Он никогда не хотел быть один, когда был с Хисыном. — Я просто хотел проводить с ней больше времени, — тихо закончил он. — Тогда мы останемся, — решительно сказал Хисын. — Мы останемся до тех пор, пока ты не захочешь вернуться. Хорошо? — Тебе не будет холодно? — скептически спросил Сонхун, опустив руку. Хисын шагнул вперёд, пока не оказался вплотную к Сонхуну, и убрал руку со спины Сонхуна, чтобы обхватить его пальцы без перчаток. Если бы Сонхун сосредоточился, то смог бы почувствовать гладкую кожу ладони своего лучшего друга даже под тканью. — Нет, я с тобой. Как я могу замёрзнуть? Как будто не он, а Сонхун принёс с собой тепло. Сонхун закрыл глаза, положив голову на плечо Хисына. — Хорошо, — прошептал он, представляя, что они всегда были так тесно переплетены, а его сестра сидела перед ними, и её глаза, похожие на звёзды, превратились в полумесяцы от широкой улыбки. — Хорошо. Давай останемся ещё ненадолго. ✵✵ Они вернулись домой как раз к ужину, который прошёл в тишине и неловкости. Хисын пытался вклиниться в разговор между Сонхуном и его родителями в течение первых десяти минут, но в конце концов сдался и позволил Сонхуну ковыряться в еде на тарелке, сколько ему вздумается. Они молча помыли посуду. Тишина продолжалась до тех пор, пока они не вернулись в комнату Сонхуна, чтобы лечь спать. Сонхун чистил зубы и собирался принять душ, чтобы смыть кладбищенскую грязь, когда Хисын с громким скулежом уронил свою сумку. — Нет! — Что? Что случилось? — Сонхун выскочил из ванной с зубной щёткой во рту. Хисын лежал на полу лицом вниз, но Сонхун видел, что он надулся. Он вынул зубную щётку изо рта. — Не думаю, что мой пол достаточно чистый для таких вещей. — Я забыл свои зарядные устройства, — сокрушённо пробормотал Хисын. — Мне придётся ехать обратно в Сиэтл в час пик не трассе… Сонхун закатил глаза. — Я знал, что ты забудешь. Я взял для тебя запасные, они в моём переднем кармане. — Я ещё и умывалку забыл. — Просто воспользуйся моей. — Я ещё и носки забыл. — Я взял запасные. Можно я пойду в душ? —Откуда у тебя столько всего?» — проворчал Хисын, садясь. — Ты хронический перестраховщик. — Потому что я тебя знаю, и ты всегда забываешь взять с собой как минимум три вещи, когда выходишь за дверь. Я взял с собой ещё одну бритву, на случай, если ты и её забыл, — сухо сказал Сонхун и нырнул обратно в ванную. Судя по запоздалому восклицанию Хисына, он действительно забыл свою бритву. Типично. Сонхун снова закатил глаза и слегка улыбнулся. Ему отчаянно хотелось принять обжигающе горячий душ. Он оставил дверь приоткрытой, пока раздевался, слушая, как Хисын достаёт из вещей Сонхуна всё, что ему нужно. Он выкрутил кран на максимальную температуру, закрыл глаза под струями воды и позволил ей смыть этот день. Хисын только закончил чистить зубы, когда Сонхун наконец вышел из ванной в облаке пара и протянул ему полотенце, даже не взглянув на него. — Ты долго собирался, принц, — пробормотал Хисын, продолжая чистить зубы, по-прежнему упорно не глядя Сонхуну в глаза. — Я думал, что буду стоять здесь, пока тоже не начну чистить зубы методом осмоса. Его щёки и уши порозовели, вероятно, из-за влажности в комнате. Сонхун сглотнул и вытерся насухо, неуклюже обернув полотенце вокруг талии. — Если ты не заметил, душ теперь бесплатный, — пошутил он, стараясь говорить непринуждённо, и откинул назад мокрые волосы. Хисын наконец отложил зубную нить и встретился взглядом с Сонхуном в зеркале, не выказывая никакого удивления. И всё же в его взгляде горел непостижимый тёмный огонь. — Все говорят: «Спасибо тебе, Сонхун, за твою щедрость и гостеприимство». — Если его голос и был хриплым, то не по его вине. Большую часть времени они прекрасно чувствовали себя в личном пространстве друг друга, но они не так часто мылись вместе, чтобы Сонхун привык к такой интимной близости. Он остро ощущал свою наготу, а ресницы его лучшего друга, словно вуаль, опускались на его тлеющие глаза. Сердце Сонхуна сжалось от чего-то планетарного. Хисын всегда был красив, конечно, Сонхун это знал. Но всегда ли он был так великолепен, так душераздирающе прекрасен, так, что это разрывало Сонхуна на части? Он почувствовал, как его разрывает на части внезапная волна желания, мучительного желания. На мгновение время остановилось, и остались только Хисын и Сонхун, существующие в этом неприкосновенном пространстве, в этом чужом мире. Единственным звуком было их дыхание. Ядовитое, жгучее ощущение разлилось под кожей Сонхуна, заставляя его нервы звенеть, прожигая его до костей. Был ли он единственным, кто попал в этот адский огонь, или Хисын тоже ощущал это электрическое сияние? Он тоже горел? Горели ли они вместе? Если бы он протянул руку, то порезался бы об изгиб рта Хисына, поддалась бы его нижняя губа под его прикосновением? Неужели… Хисын вышел из транса, наклонившись, чтобы выбросить свою зубную нить. Когда он появился, он заявил: — Я тебя ненавижу. Если бы это была нормальная ситуация, Сонхун рассмеялся бы и отпустил подобную колкость, но он все еще затаптывал оставшиеся искры, надеясь, что это не оставило никаких видимых следов. Надеясь, что это не оставило шрамов на всю оставшуюся жизнь. Хисын прошаркал мимо него, оказавшись в роковых дюймах от обнаженной кожи, без особого изящества срывая с него одежду, и мозг Сонхуна остановился. Его шея чуть не сломалась, когда он отвел взгляд от бесконечных миль подтянутого торса и стройных ног. Он неуклюже справился со своей процедурой ухода за кожей и сбежал как раз в тот момент, когда легкое мурлыканье Хисына начало эхом отдаваться в глухом журчании воды. Он нырнул в постель и натянул одеяло на голову, вытаращив глаза на себя. Что он делал, думая о мягкости губ своего лучшего друга? Жаждать его прикосновений, чего-то настолько знакомого, что это было как право по рождению? Он задавался вопросом, выходил ли кто-нибудь из чувства подобной тоски - катастрофического отчаяния - живым. Он сомневался в этом. В последнее время это часто случалось: Сонхун урывал минутку блаженства, чтобы заново выучить слова песни, которую знал всю свою жизнь. Раньше он даже не задумывался о том, что может жить без Хисына, и всё же вот он, пьёт образ своего лучшего друга, как иностранное вино, как Бахус виноградную лозу. Как будто каждый раз будет последним. Неужели он слишком жадный? «Споткнись и упади в небо вместе со мной», — он чуть ли не умолял меня не раз. «Выпусти меня на свободу и наполни собой. Я хочу не отдельных сущностей, ни тебя, ни меня. Только неразрывных, неоспоримых нас. В этом не было смысла. Это было похоже на то, как если бы он был зрителем новой династии или диорамы, где все стены были выкрашены в один и тот же цвет, но его растущее желание вырывалось из его живота, как яблоня, её кроны тянулись к потолку, а спелые плоды были вне досягаемости. Ему почти не оставалось места. Он не должен был доводить до такого. Хисын был лучше и чище всего, что когда-либо было у Сонхуна, а он очернял его, очернял их. Как бы он назвал эту абсурдную ситуацию? Как много он мог показать Хисыну, чтобы тот не развернулся и не убежал? Шум воды в душе прекратился. Сонхун выругался и зажмурился, приняв, как он надеялся, непринуждённую и расслабленную позу. Он заставил себя дышать ровно, пока Хисын возился в ванной. Но, конечно, это было бесполезно. Хисын вошёл в комнату и остановился рядом с кроватью. — Я знаю, что ты не спишь, — заметил он. Сонхун упорно не открывал глаза. — Тише, я медитирую». — Медитируешь? Хизен фыркнул, забираясь под одеяло. От его кожи веяло теплом после душа, когда он устроился рядом с Сонхуном, и их тела почти соприкасались. От него пахло лилиями и жасминовым чаем, сладкими мечтами и лунными лучами. Сонхун снова был пьян. Он подавил дрожь. — Единственный способ, которым твой мозг мог бы отключиться на достаточно долгое время, чтобы это стало возможным - это если бы ты впал в кому, — невозмутимо сказал Хисын, слегка постукивая костяшками пальцев по голове Сонхуна. Сонхун со вздохом открыл глаза и бросил на другого мальчика равнодушный взгляд. — Ты меня ужасно деморализуешь. И моя голова — не барабан. Хисын насмешливо улыбнулся. — Не знаю, не знаю, я почти уверен, что слышал эхо. — Так мой мозг слишком активен или его вообще нет? Выбери сторону, Ли. — Это может быть и то, и другое одновременно. Это часть твоей тайны, знаешь ли, как Лох-Несское чудовище. — Вот и всё, — Сонхун схватил своего лучшего друга за горло; Хисын отбивался от него, всё время хихикая. — Спи на полу. Уходи. Тебе не место в моей постели. — Но тогда тебе некого будет пинать посреди ночи, — заметил Хисын, всё ещё смеясь. — Говорю тебе, я не пинаюсь! — Ты не тот, кто спит с тобой каждую ночь, откуда тебе знать? — глаза Хисына сверкнули в тусклом свете. Сонхун отчаянно надеялся, что в темноте Хисын не заметит, как краска заливает его шею. — Я знаю, потому что я всеведущий, — проворчал он. — В любом случае, ты сама добровольно спишь со мной. Тебе нужно благодарить только себя. — Звучит как обвинение жертвы. — Звучит так, будто я собираюсь сделать тебе лоботомию своими руками. Хисын ухмыльнулся, словно звёздный свет в темноте. — Я знаю, что ты меня любишь. Он откинулся на подушки, издав довольный звук в глубине горла. У Сонхуна защемило в груди. «Если бы ты только знал, как сильно», — хотел он сказать. Хисын взглянул на него, внезапно став серьёзным. — Тебе лучше? — Да, на самом деле, — признался Сонхун. — Не думаю, что когда-либо был настолько честен с Йеджи. Хисын кивнул. — Тебе стоит взять это за привычку. Думаю, она была бы рада услышать всё, что ты хотел сказать. — О, подожди, пока я расскажу ей о Чонсоне, — пробормотал Сонхун. — Держу пари, она будет в восторге. Хисын неестественно застыл. Сонхун видел, как неритмично бьётся его пульс на шее. — А что насчёт Чонсона? — натянуто спросил Хисын. — Ты же знаешь, каким адским огнём было всё то лето. Я был не в своём уме, когда думал, что это любовь. Хисын приподнял бровь. — Ты не думаешь, что был в него влюблён? Правда? — Нет, я определённо был, — поправил себя Сонхун. Хисын стал ещё более напряжённым, если такое вообще возможно. Чонсон действительно не был его любимой темой для разговора. — Но я не думаю, что это была настоящая любовь. Это было похоже на… — Он покачал головой. — Чонсон однажды сказал что-то о том, что мы принимаем в других людях те черты, которые хотим, чтобы их запомнили. — Верно, — протянула Хисын. — И...? — На самом деле для меня всё было не так, — пожал плечами Сон Хун. — Я просто заменял то, что мне было нужно, тем, что было нужно ему. Никто, кроме меня, этого не помнил. Только я знал, ради чего я мучился, и я пытался всё исправить, просто заменяя себя. Я больше не думаю, что это любовь. — Я помню это, — тихо сказал Хисын, и напряжение немного спало с его лица. — Так что же, по-твоему, такое любовь сейчас? «Ты.» — Я не уверен, — солгал Сонхун. — Я всё ещё пытаюсь понять. А ты, что для тебя значит любовь? Хисын наклонил голову, глядя в ясные лаза Сонхуна. Как будто он пытался сказать ему, что это очевидно. Сонхун растерянно смотрел на него в ответ. Неужели он что-то упустил? — Думаю, всё просто, — наконец сказал Хисын после долгой паузы. — Это когда ты видишь в ком-то лучшее и худшее и остаёшься с ним. Это когда несовершенство становится для тебя идеальным. Это желание разделить свою жизнь с кем-то, потому что этот человек делает её лучше. У Сонхуна закружилась голова. Тот, в кого влюбится Хисын, станет самым счастливым человеком во вселенной. Сонхун уже ненавидел его. — В этом есть смысл, — прохрипел он. — Ты правда думаешь, что всё должно быть так сложно? — Жизнь и так достаточно сложна. Почему любовь должна быть такой же? — Я думаю, — внезапно сказал Сонхун, и что-то сдавило ему горло, — может быть, любовь — это просто поиск света в темноте с кем-то. — Он встретился взглядом с широко раскрытыми глазами своего лучшего друга, и на него внезапно снизошло спокойствие, когда он робко озвучил мысль, которая крутилась у него в голове несколько месяцев. — Я думаю, ты несёшь свет. И когда лицо Хисына озарилось улыбкой, священной и солнечной, как что-то божественное, как будто его коснулся Мидас, Сонхун точно понял, что это правда. ✵✵ Хисына пришлось выпроводить за дверь после обеда. Буквально. Сначала он настаивал на том, чтобы остаться с Сонхуном, чтобы не чувствовать себя одиноким, но Сонхун лишь закатил глаза. — Я могу пережить день без тебя. Серьёзно, вот почему люди думают, что мы созависимы. — Я не думаю, что ты умрёшь без меня, — возразил Хисын, когда Сонхун толкнул его. — Я просто говорю, что теперь, когда я знаю, почему ты не хотел возвращаться, мне, наверное, следует… — Весь смысл моего возвращения был в том, чтобы ты мог провести время со своей семьёй. Теперь иди и исполни мою волю. — Что? — спросил Хисын. — Ты сделал это ради меня? Хун, я правда… — Просто заткнись и проведи несколько часов со своей матерью, иначе она оторвёт нам обоим головы, — проворчал Сонхун в последний раз, прежде чем подхватить Хисына на руки и отнести его к входной двери, а затем убежал наверх, прежде чем Хисын успел произнести ещё хоть слово в знак протеста. И теперь ему было скучно. И он был голоден. Или, может быть, он был голоден, потому что ему было скучно. Он вздремнул, полистал TikTok и проделал половину своей домашней тренировки, и ему больше нечего было делать. Он расхаживал по душевой кабине, размышляя, сможет ли он проскользнуть на кухню и незаметно перекусить. Он дважды отговаривал себя от этого, прежде чем подумал о том, что бы сделали его лучшие друзья в такой ситуации. Хисын, скорее всего, предложил бы принести ему чипсы, так что не стоит об этом думать. Что бы сказала Вонён? Наверное, что-то вроде «люди умирают, а ты слишком долго решаешься, чтобы пройти несколько шагов и взять себе пачку чипсов?» Потому что лесбиянки такие злые. Но она никогда не ошибалась. Прямо сейчас. Он выбрался из душа, переоделся в чистую одежду и на цыпочках спустился по лестнице. В доме было довольно тихо. Родители Сонхуна, вероятно, ушли за продуктами в последнюю минуту или за рождественскими подарками, прежде чем их гости приехали на ночь. Ему едва удалось победоносно схватить пакет с печеньем, прежде чем он обернулся и встретился лицом к лицу с вопросительным взглядом матери. Чёрт. — Мам! — вскрикнул он, роняя печенье обратно на стол. — Нельзя так подкрадываться к людям. — Я не подкрадывалась к тебе, — она приподняла бровь. — Ты просто меня не услышал. Ты голоден? Я могу что-нибудь тебе приготовить, я как раз собиралась приступить к ужину. Сонхун напрягся. В детстве ему не разрешали баловаться закусками и сладостями, как другим детям, потому что ему нужно было следить за весом, чтобы быть способным и хорошим фигуристом. Поэтому мама ставила его на кухонный стол и позволяла смотреть, как она готовит разные блюда, и он улыбался, помогая, стараясь как можно лучше размять красную фасоль. Те времена давно прошли. — Я в порядке, — сказал он. — Не хочешь помочь мне с ужином? — нерешительно предложила она. — Или можешь просто остаться и посмотреть. Мне бы хотелось компании. — Может, в другой раз, — механически ответил он, пытаясь обойти её. Но она преградила ему путь, и в её глазах вспыхнул гнев, которого он давно не видел. — Пак Сонхун, — начала она низким предупреждающим голосом, и Сонхун поморщился. — Сядь. Нам пора поговорить о твоём поведении. — Прости, — проворчал он. — Я знаю, что веду себя грубо. Я понимаю, что неправ, это больше не повторится. — Это случится снова, потому что я позволяла этому случаться годами, — резко сказала она. — Не думай, что ты сможешь выкрутиться с помощью отрепетированного сценария. Чёрт возьми. — Мне жаль, - повторил Сонхун. — Если тебе жаль, ты сядешь. — Мам, эта ругань действительно необходима? Я теперь взрослый — — Только не в моем доме. — Ее глаза опасно сверкнули. — А теперь сядь. Сонхун мысленно вздохнул и опустился на один из стульев, стоящих вокруг кухонного стола. — Я буду вести себя прилично перед гостями, если ты хочешь прочитать мне лекцию об этом. — Хисын был здесь, а ты вёл себя неучтиво в его присутствии, — она упёрла руки в бока, её лицо было грозным. — Это Хисын. Он не гость, он как… — В детстве Сонхун сказал бы, что Хисын ему как семья, но сейчас он не мог произнести это, не почувствовав лёгкого недомогания. — Он Хисын, — неловко закончил он. — Хорошо, я тебя понялп. Теперь объясни, почему ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, хотя мы с твоим отцом никогда тебя так не воспитывали. — Может быть, я связался не с той компанией в колледже, которая оказала на меня плохое влияние, — небрежно предположил Сонхун. Ему нужен был выход из этого разговора. — Я завёл новых друзей. Извините Сону, Чонвона и Рики. Никто не должен знать, что ты прекрасно относишься к своим родителям. — Не ври мне. Ты такой со старшей школы. Я думала, это из-за полового созревания и со временем пройдёт, но… — Правда? — огрызнулся Сонхун, не в силах сдержаться. Его кровь закипала, и гнев, словно горячий пар, поднимался к голове. — Ты думал, это из-за полового созревания? Ты серьёзно, чёрт возьми? — Не повышай на меня голос, Пак Сонхун, — нахмурилась его мать, ее голос тоже стал громче. — И следи за своим языком. Где ты научился таким манерам — — Ты не помнишь, что случилось, когда я учился в старшей школе? Ты вообще не можешь вспомнить ничего такого, из-за чего я стал бы вести себя по-другому? — Сонхун изо всех сил старался не кричать, потому что она всё ещё была его матерью, и он не хотел получить тапком по голове, но его терпение было на исходе. — Неужели тебе так легко вести себя так, будто Йеджи никогда не существовало? — Я… — его мать уставилась на него широко раскрытыми глазами. Её руки безвольно опустились. — Она моя дочь. Я её мать. Я никогда не вела себя так, будто её никогда не существовало, никогда. Я помню о ней каждый день, я думаю о ней каждую ночь. Будь осторожен в своих словах, Сонхун. — Кого ты пытаешься убедить? — холодно спросил Сонхун. — Ты даже не можешь произнести её имя. Или ты просто не хочешь произносить его в моём присутствии? — Что? — нахмурилась его мать. — О чём ты говоришь? — Я знаю, что ты винишь меня, мама, — слова вырвались у него на выдохе. Наконец-то. После многих лет, в течение которых он прокручивал эти слова в голове, как мрачную мантру, он произнёс их вслух перед человеком, для которого они были важнее всего. Это должно было освободить его, снять груз с души, но он почувствовал лишь горечь в горле. — Я знаю, что папа тоже винит меня. Я знаю, что в глубине души ты хочешь, чтобы на её месте был я. Его мать уставилась на него, и краска сошла с её лица. — Хуни, нет, я никогда… — И я знаю, что это моя вина, я тоже это знаю. Прости. Но мне нужно было, чтобы ты дала мне почувствовать, что однажды сможешь простить меня. Ты была мне нужна. И он больше не хотел нуждаться в людях, но казалось, что это никогда не прекратится. — Но ты месяцами не могла смотреть на меня, а потом однажды просто решила притвориться, что все было хорошо, когда мы все еще были разбиты вдребезги, когда была дыра, которую мы не могли залечить. Ты хотела продолжать изображать счастливую семью для посторонних, хотя всё ещё не могла смотреть мне в глаза. Как ты можешь говорить мне, что на самом деле не знаешь, почему я стал другим? — Я не могла… — она сморгнула слёзы. — Мы с твоим отцом не могли просто продолжать разрушать себя. Нам нужно было работать, чтобы у нас была крыша над головой, еда на столе, чтобы ты ходил в школу. Мир не остановился ради нас, как бы мне этого ни хотелось. Ты не знаешь, каково это — быть матерью, Сонхун. Я родила её, кормила, держала на руках, защищала. Я любила её всю её жизнь. — Но я тоже! — голос Сонхуна дрогнул. — Я тоже держал её на руках, когда она родилась. Я тоже любил её всю её жизнь. — Хуни, — сказала его мать с пепельно-серым лицом. — Послушай меня. Я никогда не винила тебя. Нет, — заявила она, когда Сонхун с сомнением покачал головой, — я никогда этого не делала и не хотела, чтобы ты винил себя. Признаю, что после смерти Йеджи я многое могла бы сделать лучше. Я знаю, что не думала о твоей боли, что не заботилась о тебе. Но я не винила тебя, обещаю. И я никогда не хотел, чтобы на её месте был ты. Я всегда хотела только одного — уберечь тебя. — Ты оттолкнула меня, — с горечью напомнил ей Сонхун. — Когда я хотел взять тебя за руку. Как будто это у меня на руках была кровь. — Я… не помню. — Конечно, не помнишь, — пробормотал он. — Вы с папой были в своём мирке, вы были друг у друга. Вы могли позволить себе забыть обо мне. — Мы не забыли о тебе, — она подалась вперёд и взяла Сонхуна за руки. Он вздрогнул, глядя на их соединённые ладони. Он никогда не забывал, какими грубыми стали её ладони после многих лет работы по дому, какими холодными они были из-за низкой температуры, которую она любила поддерживать в своей комнате, но всё равно её прикосновение казалось ему незнакомым. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз держала его за руку. И, возможно, почти столько же времени прошло с тех пор, как он в последний раз позволял ей это делать. — Прости, милый, Мы… я действительно отдалился от тебя на какое-то время, я это помню. И когда я опомнился, ты была холодна, и я только и делал, что спрашивал себя, почему мне кажется, что я потерял двоих детей, а не одного. Мне следовало спросить тебя, а не просто пытаться вернуться к тому, как было раньше. Прости. — О, — оцепенело произнёс Сонхун. Он не знал, что ответить. Ему казалось, что он никогда раньше не слышал, чтобы мать извинялась перед ним. — Эм, это… — Не говори, что всё в порядке, — она крепче обняла его, сжимая его пальцы так сильно, что он был уверен, что в них нарушилось кровообращение. Он не возражал. — В то время мне было проще, я думаю, просто находиться рядом с твоим отцом. Мы с ним партнёры и взрослые люди, которые вместе родили Йеджи, это было просто… проще. Но мы должны были понять, что тебе тяжело и тебе тоже нужен кто-то. — Я понимаю, — тихо сказал Сонхун. Честно говоря, он тоже думал только о себе. Он не мог представить, что создаёт жизнь, а потом наблюдает, как она исчезает. Ему всегда приходилось любить только то, что ему давали. — Мне тоже жаль, мама. — О, милый, не извиняйся. Его мать крепко обняла его, прижимая к себе, словно он был ещё ребёнком, который не вырос и не стал выше неё. Словно она всё ещё была великаном, прижимающим к груди комок новой надежды и мечтающим о том, каким мужчиной он мог бы стать. Сонхун обнял её, дрожа, словно он не был этим мужчиной. Словно он заново рождался в её крепких объятиях. Она прошептала ему в волосы. — Я должна была защищать тебя. Я не должна была оставлять тебя одного... — Теперь всё хорошо, — сказал он, поглаживая её по спине. — В любом случае, я был не совсем один. У меня был Хисын. И Вонён, но в основном Хисын. Вонён была занята тем, что слишком много работала. — Да, полагаю, так и было. — Она отстранилась, шмыгая носом. — Я рада, что у тебя были друзья. Мне просто жаль, что им пришлось выполнять мою работу. — Я бы не стал слишком беспокоиться, — Сонхун неловко взмахнул рукой. — Вонён, кажется, нравится читать мне нотации, а Хисыну нравится меня кормить. Остальная часть должностных обязанностей всё ещё открыта для тебя. Его мать улыбнулась, на мгновение коснувшись его лица. — Они хорошие друзья. Знаешь, ты мог бы в этот раз привести и Вонён. — Нет, я предпочитаю держать своих лучших друзей на расстоянии. Я сплетничаю, хожу по магазинам и обсуждаю политику с Вонён, а с Хисыном — ну, наверное, всё остальное. — Понятно, — сказала она, сверкая глазами. — Вы двое всегда были неразлучны. Я не думала, что вы можете стать ещё ближе, но я наблюдала за вами и… — И что? — Сонхун наклонился вперёд, его сердце бешено колотилось, но мама лишь пожала плечами и обошла стол, чтобы достать из шкафов нужные ей кастрюли и сковородки. — Ты какая-то другая, — вот и всё, что она сказала. — Раньше ты цеплялась за него, а теперь почему-то всегда прикасаешься к нему. Я видела вас двоих раньше, когда ты несла его по дому. Лицо Сонхуна вспыхнуло, и, судя по насмешливому взгляду матери, он, вероятно, покраснел до кончиков ушей. — Он был упрям. Тётя Хиджин убила бы меня, если бы я не отдал его ей на всё Рождество. — Конечно, — согласилась его мама. — До конца года он будет только у тебя, но ты должна дать ей хотя бы несколько часов на каникулах. — Он не принадлежит только мне, — отрицал Сонхун, хотя что-то ядовитое собственническое свернулось у него в животе при этой мысли, как довольная змея. Возьми себя в руки, рявкнул он на это. —Иногда мы просто живем вместе. — Как это вы иногда живете вместе? — сухо спросила она, опершись локтями на столешницу. — Вы либо живете вместе, либо не живете вообще. — Я имею в виду… Обычно я ем и сплю у него. Потом я еду домой, чтобы принять душ, и возвращаюсь, чтобы забрать его и вместе пойти в школу. — Увидев, что она приподняла брови, он продолжил: — Но мы не проводим вместе каждый божий день, серьёзно! У нас обоих есть другие друзья, и наши расписания совпадают. — Звучит так, будто созависимые люди говорят это, чтобы не казаться созависимыми, — проворчала она. — Я знал, что на этот раз кто-нибудь снова обвинит нас в этом, — пожаловался Сонхун. — Мам, мы всё ещё просто лучшие друзья. — Не знаю, почему ты так защищаешься, милый. Я лишь сказала, что ты теперь другой рядом с ним. Это потому, что ты чувствуешь себя по-другому рядом с ним? — Я… — Сонхун запнулся, перебирая слова в голове, как горячую картошку. По правде говоря, он уже давно чувствовал себя по-другому рядом с Хисыном. Он даже не был уверен, когда это началось. Прошлой ночью его желание стало особенно сильным, но это было не в новинку. Просто он немного растерялся. — Я не знаю. — Ты не знаешь или не хочешь мне сказать? — Дело не в том, что я не хочу тебе говорить, я просто… — Сонхун замялся. Если бы он сказал это вслух, это стало бы в десять раз реальнее. — Я думаю, что влюблён в него. — Хорошо, — его мама моргнула, глядя на него совершенно спокойно. — И что? — Что ты имеешь в виду под «и что»? — возмущённо выпалил Сонхун. Её реакция была совершенно вялой: ни вздохов, ни слёз, ни хватания за сердце. Ему казалось, что он что-то упускает. — И всё? Почему ты не удивлена? Это довольно серьёзное событие! — Милый, ты был влюблён в него с того момента, как узнал, что такое любовь. Это не недавнее открытие, — сказала она так, будто это было очевидно. — Что?.. — Сонхун уставился на неё. — Я не делал этого! Я уверен, что знал бы, если бы это было так. — Знаешь, я наблюдала, как ты взрослеешь, — она постучала ногтями по столешнице. — У тебя есть другие друзья, Хуни, но есть часть тебя, которую ты бережёшь для Хисына. — Он мой лучший друг, — чётко произнёс Сонхун. — Если бы я относился к нему так же, как ко всем остальным, он бы не был моим лучшим другом, верно? Она покачала головой. — Дело не в том, как ты к нему относишься. Я не могу это описать, это как будто… когда ты смотришь на него, для тебя больше ничего не существует. У тебя такое большое сердце, ты так сильно и глубоко любишь, но я никогда не видела, чтобы ты любил кого-то так, как любишь Хисына. Ты даже улыбаешься ему по-другому, как будто он…» — Приносит свет, — хрипло закончил Сонхун. — Как будто он каждый день приносит солнце. — Да, — заключила она. — Именно так. — И всё же трудно поверить, что я мог так долго любить его и ничего не знать, — пробормотал Сонхун. — Как кто-то мог знать об этом раньше меня? — Думаю, все знали об этом ещё до тебя, — фыркнула его мама. — Разве ты не помнишь, как я приходила за тобой после встреч с друзьями, а ты плакал и умолял меня дать тебе ещё десять минут с Хисыном? — Я был ребенком, какому ребенку понравится, когда прерывают игру — — Большую часть времени вы просто сидели молча, — напомнила она ему. — Хисын раскладывал свои книги или игрушки или собирал «Лего», а ты просто сидел рядом с ним, свернувшись калачиком, и смотрел. — Ладно, я почти уверен, что такие случаи были редкостью, — Сонхун закатил глаза. — Когда мы были младше, невозможно было заставить Хисына сидеть на месте больше минуты. Обычно он носился по всему дому, доводя тётушку Хиджин до истерики. — О, да. Хиджин была очень благодарен тебе, — улыбнулась его мама. — Сказала, что ты успокоил её сына. Вы всегда были полезны друг другу. — Ну, — пробормотал Сонхун, ёрзая на стуле и снова краснея. — Теперь он меня успокаивает. Я волнуюсь из-за всего подряд, а он раздражающе собран. — Я подозреваю, что он нужен тебе таким, — заметила она. — Ты сделал из него мужчину, Сонхун. — А теперь он сделал из меня страдающего идиота. Замечательно. — Сонхун уронил голову на руки и застонал. — Это разрушит нашу дружбу. Он возненавидит меня. — На твоём месте я бы не рассчитывал на это, — он услышал, как мама обошла стол и остановилась рядом с ним, а затем её пальцы успокаивающе пробежались по его волосам. — Разве ты не помнишь, как мы наконец согласились переехать в Сиэтл? Ты потащил меня по улице к дому Хисына, чтобы сразу ему рассказать. — И что? — Ты не помнишь его лица, когда сказал, что вам двоим не придётся расставаться? Что вы сможете оставаться вместе вечно? — Конечно, он казался счастливым. — Он выглядел так, будто ты только что вручил ему Луну, как умирающему в пустыне, которому дали воды. Довольно впечатляюще для девятилетнего ребёнка. Я подозреваю, что вы с ним похожи больше, чем вам кажется. — Это другое, — проворчал Сонхун, уткнувшись в ладони. — И это было давно. — Правда? С тех пор он никогда не оставлял вас по одиночке, — сказала его мама. — Он везде, где ты. Сонхун моргнул и поднял голову, чтобы посмотреть на неё. Неужели она тайно подслушивала их разговоры? Но это невозможно. — Я… он говорил это, да. — Когда люди говорят вам, где их сердце, вы должны им верить, — посоветовала она, сверкнув глазами. — Особенно если они не дают вам повода думать иначе. — То, что он идёт туда, куда иду я, не значит, что он влюблён в меня, мама. — Но ты идёшь туда, куда идёт он, — заметила она, — и разве это не значит, что ты влюблена в него? «Да» — понял Сонхун, ощущая собственную кожу, превращая свою плоть в метафору. Пройдя много миль, чтобы добраться до этой набережной, он оказался на мели, как волна на этом берегу. Во рту у него было достаточно языка, чтобы выдержать вес пророка, форму любви, чтобы перевести то, что всегда было заперто в его зубах: Да, так и есть. Да, теперь это имеет смысл. Должно быть, это был Хисын, с самого начала. ✵✵ Когда Хисын и его семья вошли в дом тем вечером, Сонхун и его мать суетились в вихре контролируемого хаоса. Их разговор затянулся дольше, чем они ожидали, а это означало, что они отстали с приготовлением ужина. Она заставила его помогать ей готовить, и Сонхун обнаружил, что ему не нужно придумывать отговорки, чтобы снова сбежать. Они вместе, затаив дыхание, поприветствовали гостей и поставили перед ними холодные тарелки с банчаном, чтобы они могли перекусить, пока заканчивают ужин. Отец Сонхуна наблюдал за ними с тихой улыбкой, и Сонхун встретился взглядом с Хисыном, который выглядел озадаченным, но довольным. Воплощение дома или счастья. — Простите, что так долго, — сказала его мама, когда на столе наконец-то появился ужин: мясо на гриле, пальбочэ, тушёная курица в глиняном горшочке и рисовый суп. Все отмахнулись от её извинений и осыпали её похвалами за еду, большую часть которых она адресовала Сонхуну. Сонхун опустил голову, чтобы скрыть румянец, вспыхнувший на его щеках, и легко нашёл руку Хисына под столом. Как будто его лучший друг уже знал, что Сонхун потянется к нему. Сонхун украдкой взглянул на него, когда они начали есть, но Хисын, казалось, был вполне доволен тем, что у него только одна рабочая рука. Он широко и ярко улыбался, разговаривая с отцом Сонхуна о футболе. В Сонхуне вспыхнуло другое пламя, золотое, как нити, свисающие с соломенного колеса Румпельштильцхена. Его взгляд скользнул по столу к пустому месту, где обычно сидела Йеджи. Без неё в доме было ещё пусто, но эта комната сияла так, как никогда раньше. Ей бы это понравилось. Сонхун крепче сжал пальцы Хисына и задержал взгляд на нём всего на секунду, прежде чем вернуться к разговору. ✵✵ Когда ночь подходила к концу, Сонхун на цыпочках вышел на задний двор и лёг на траву, не обращая внимания на сырость, просачивающуюся сквозь толстый свитер и джинсы. Он смотрел в пустое небо, лишённое звёзд. Была ли Йеджи там, среди звёзд, и смотрела ли она на него? Могла ли она видеть его лучше, чем он видел её? — Я думал, что найду тебя здесь. Сонхуну не нужно было оглядываться, чтобы понять, что это Хисын. Он смотрел в небо, слушая, как его лучший друг шуршит травой, прежде чем тоже лечь рядом с Сонхуном, их тела разделяли считаные миллиметры. — Тебе нужна куртка? Тебе холодно? — Нет, всё в порядке. — Они оба не боялись холода: так уж вышло, что они выросли на льду. Кроме того, от Хисына волнами исходило тепло, согревая их обоих. — Просто задумался. Хисын вздохнул. — Возьми это, а то потом будешь жаловаться мне на ухо. Когда Сонхун взглянул на него, он разматывал шарф с шеи и сворачивал его в импровизированную подушку, аккуратно подкладывая под голову Сонхуна. Сонхуну едва удалось подавить тихий звук — что-то в этом нежном жесте, в том, что Хисын помнил, как сильно он ненавидит пачкать волосы, задело его за живое. Это не должно было стать неожиданностью, но ему всё равно захотелось плакать. — Спасибо, — прошептал он, отводя взгляд. Смотреть на своего лучшего друга прямо сейчас было всё равно что давить на свежий синяк. Хисын отмахнулся, и они погрузились в уютное молчание. Сонхун потерял счёт времени, проведённому в этой позе, когда в воздухе раздался отдалённый гул, заставивший деревья задрожать. Они наблюдали, как в небо взмыл самолёт, быстро поднимаясь ввысь. Сонхун немного позавидовал ему. Это было ближе к его сестре, чем он когда-либо мог себе представить. — А вот и наша падающая звезда, — непринуждённо заметил Хисын. — Загадай желание. — Нам снова по двенадцать? — Сонхун покачал головой, но уголки его губ дрогнули. — Мы были так расстроены, когда твой отец сказал нам, что наши звёзды — это самолёты, а мы живём в 20 минутах от чёртова аэропорта. — Честно говоря, для меня это не имело особого значения, — задумчиво произнёс Хисын, его голос звучал серьёзно. — Люди уже приписывают объектам то, что Вселенная никогда не предназначала для того, чтобы мы воспринимали всерьёз. Ничто не рождается поэтическим, мы просто делаем из этого поэзию. Поэтому я подумал, что плохого в том, чтобы верить, что это звёзды? — Ого, кто-то слушал на уроке философии, — поддразнил его Сонхун, но с беспокойством посмотрел на Хисына. — Ты в порядке? — Просто задумался, — повторил Хисын его недавний ответ, и в его глазах снова зажегся знакомый огонек. Сонхун тихо рассмеялся. — Не хочешь поделиться? — Только если ты сначала расскажешь мне, о чем ты думаешь. Губы Сонхуна скривились в гримасе. — Знаешь… Йеджи. Я поговорил с мамой, и, не знаю, мы кое-что уладили. Теперь всё кажется странным. — В каком смысле «странно»? — Хисын нахмурился. — В смысле, легче. Лучше, чем я мог себе представить или на что надеялся. — Что ж, тебе лучше привыкнуть к этому. Так и должно быть, — мягко улыбнулся Хисын. — Я рад, Хун. Правда, очень рад. Ты не должен чувствовать себя виноватым в том, что случилось. У Сонхуна перехватило дыхание. — Мама сказала, что не винит меня и не хочет, чтобы я винил себя. Но это как-то неправильно. Оправдывать себя. Отпускать. — Ты не предаёшь Йеджи и её память, прощая себя за то, чего не делал, или меньше скорбя, — тихо сказал Хисын. — Это не значит, что ты её больше не любишь. — Разве горе — это не то, как ты любишь кого-то после того, как он ушёл? — проворчал Сонхун. — Разве это не единственный способ помнить о том, что ты потерял? Что такое горе, если не упорная любовь и всё такое? — Ты сейчас цитируешь «ВандаВижн» в мой адрес? Серьезно? — спросил Хисын, и его лицо застыло между улыбкой и хмурым выражением. — Я не думаю, что это единственный способ. Я думаю, что когда приходит горе, нужно впустить его и позволить ему побыть с тобой какое-то время. Но когда приходит счастье, нужно впустить и его тоже. Ты можешь помнить ее и быть счастливым. Тебе можно. Сонхун вздохнул, обхватив себя руками. — Жизнь делится на периоды, верно? Что-то вроде эпох. Была жизнь до того, как я встретил тебя, которая, по сути, не была жизнью вовсе, а потом была жизнь после того, как я встретил тебя. Была жизнь, когда я был фигуристом, и после. А потом умерла Йеджи, и долгое время мне казалось, что жизнь была только до того, как я потерял её, и после. Как мне… как мне переосмыслить то, как мир выглядит для меня сейчас? — Никто никогда не говорил, что это нужно делать за одну ночь. Это может прийти к вам по частям, а потом вы сможете собрать всё воедино. Рим строился не один день, или как там говорится. Сонхун пристально посмотрел на своего лучшего друга. — Не знал, что ты такой эксперт по горю. Если бы я знал, то поговорил бы об этом гораздо раньше. Хисын фыркнул. — В любом случае, тебе стоило поговорить со мной об этом раньше, потому что мы лучшие друзья и должны разделять друг с другом наше бремя. И я не думаю, что кто-то может быть экспертом в горе, ты просто… набираешься опыта по ходу дела, наблюдая за собой и за другими. Желая им самого лучшего, даже если это невыносимо, даже если это значит двигаться дальше. — Ты прав, — неохотно улыбнулся Сонхун, разводя руки в стороны. — Ненавижу, когда ты прав. — Разве я не всегда прав? Сонхун выгнул бровь, и давление на его грудную клетку ослабло. — Не совсем. — О да? Назови хоть раз. — Я могу назвать много раз. Я могу сходу вспомнить десять разных примеров. Хисын открыл рот, чтобы, несомненно, возразить, но Сонхун поспешил вмешаться, ухмыляюс—Хватит обо мне. А ты о чём думал? Хисын надул губы, но согласился сменить тему. — Полагаю, просто… всё, чего я хотел, но не сбылось. Сонхун моргнул. — Чего ты хотел? — Ну, я не могу тебе сказать, — надменно ответил Хисын с тем же высокомерным видом, что и в детстве, когда они потели в липкое летнее время на детской площадке, споря о том, кто будет главным на турнике. — Понимаешь, в том-то и дело, что нельзя рассказывать людям о своих желаниях, иначе они никогда не сбудутся. — Тебе пять лет, — проворчал в ответ Сонхун, закатывая глаза. — Серьёзно, ни одно из твоих желаний ещё не сбылось? — У маленьких есть, — согласился Хисын. — Я старался не загадывать чего-то грандиозного, понимаешь? Вселенная не может вывернуться наизнанку ради тебя. Иногда я хотел, чтобы дождя было чуть меньше, или чтобы мой брат пришёл домой поиграть со мной на выходных, или чтобы та женщина из столовой объяснила нам, что такое приправа. Но я понял, что есть вещи, которых просто нельзя пожелать. — Например, что? Ответная улыбка Хисына была невесёлой, горьковато-сладкой. — Например, чтобы твоя лучшая подруга в мире вернулась к жизни. Или чтобы кто-то влюбился в тебя за одну ночь. Как я и сказал, вселенная устроена загадочным образом, но некоторые вещи не такие уж загадочные. Некоторые вещи просто невозможны. Сонхун на мгновение замолчал, когда что-то ещё привлекло его внимание. — Подожди. Кто ты хотел, чтобы в тебя влюбился? Хисын напрягся. — Никто. Это ничего не значит. — Что? Это не ерунда, — вкрадчиво произнес Сонхун, немного оскорбленный. — Ты только что сказал, что мы лучшие друзья и хотели поделиться. Давай, я расскажу тебе всё «Не всё» протянул голос у него в затылке. Заткнись, заткнись, зашипел он на него, яростно загоняя обратно в клетку. Сейчас не время. — Это было давно. Теперь это не имеет значения, — коротко ответил Хисын. Сонхун предположил, что это правда; в подростковом возрасте у него тоже было немало увлечений, а совсем недавно он пережил особенно неудачное романтическое приключение. Но в нём горела жажда узнать, настойчивая и испепеляющая. Тоска лишь побуждала его. — Для меня это важно. Это был твой бывший парень из выпускного класса? Потому что, честно говоря, ты могла бы найти кого-то получше этого изменника. Я чертовски ненавидел этого парня. — Нет, И - Хун, просто забудь об этом. Пожалуйста. — Хорошо, хорошо. Сонхун неохотно сдался, заставляя себя погасить пламя любопытства. — Хочешь знать кое-что, о чем я тебе никогда не говорил? Хисын наклонил голову, почти настороженно. — Что..? Сонхун колебался. Слова застревали у него в горле, вертелись на кончике языка. Что, если я скажу тебе, что теперь каждую ночь я мечтаю о тебе? Но он не мог. Он вытащил из памяти что-то ещё, ухватившись за первую попавшуюся мысль. — Когда ты прогуливал школу, потому что не знал, как бросить этого идиота, он ворвался сюда, как обезумевший ураган, а я сидел здесь в гамаке… — Правда? Я думал, что мы стали слишком большими для этой штуки, когда нам исполнилось 15, — улыбнулся Хисын. — Мы стали, но она прекрасно выдерживала мой вес, когда твоей огромной задницы не было рядом со мной. — Ты просто завидуешь, что я начал расти раньше тебя, — самодовольно сказал Хисын. — Это не так, — фыркнул Сонхун. — Ты был как великан, которого Джек находит на верхушке бобового стебля. Я месяцами называл тебя в своей голове фи-фи-фо-фам. Хисын цокнула языком. — Ревность тебе не к лицу, Хун. — Да пошёл ты. Я всё равно догнал тебя, теперь мы одного роста. — Вообще-то я на полдюйма выше. — Теперь я тебя игнорирую, — объявил Сонхун. — В любом случае, твой бывший придурок вломился сюда, как к себе домой, и начал рыдать о том, что он был уверен, что ты сбежала из города и перебралась через границу в Мексику, чтобы начать новую жизнь под именем Хемберто. — Хем, что? — Да. Как ты думаешь, почему он перестал приходить? Хисын пожал плечами. — Я решил, что мне повезло, и он понял, что я просто хочу побыть один. — Нет, — нахмурился Сонхун. — Я не мог прийти сюда больше месяца, потому что каждый раз, когда я смотрел на свой гамак, я видел его жалкое сопливое лицо, умоляющее меня догнать тебя и убедить дать ему ещё один шанс. Я также услышал довольно ужасную историю о его эректильной дисфункции, которую мне, чёрт возьми, не нужно было знать. По-видимому, он заразился гонореей и хламидиозом от сучки, с которой изменил тебе, и он говорил, что это его наказание. — Ух ты. — По-настоящему «вау» — это когда он попытался стянуть с себя штаны, чтобы показать мне свои язвы. Я едва не лишился зрения и рассудка. Тебе лучше считать себя везучим, что я был готов сделать для тебя всё что угодно и не выставил тебе счёт за операцию по замене моего глаза». Хисын запрокинул голову и рассмеялся, сверкнув идеальными зубами в лунном свете. Сонхун не мог отвести от него глаз. Он вдруг вспомнил метафору из книги, которую когда-то читал, — «coup de foudre», что по-французски означает «удар молнии». Обычно так говорят о любви с первого взгляда, но никто никогда не рассказывал о том, каково это — быть поражённым молнией, увидев того, кого знал всю жизнь. Ни у кого не было идиомы, описывающей то, что происходит, когда вы видите, как что-то знакомое превращается в совершенно новую форму. Наводнение, смертельный исход. Когда компасы вращаются, а часы идут, снова и снова доказывая свою несостоятельность. Это было горячее, острое и ошеломляющее чувство, которое было похоже на ничто и на всё сразу. Он не шутил, когда сказал, что сделал бы для Хисына всё, что угодно. И сейчас бы сделал. Глаза Хисына мерцали, как упавшие звёзды, и о, смутно подумал Сонхун, может быть, именно поэтому их нет на небе. Они все ушли сюда. — Помнишь, как мы впервые здесь устроились? — задумчивый голос Хисына прервал его размышления. — Мы случайно заснули и проснулись от криков твоей мамы, которая говорила, что у нас будет рак кожи. Сонхун фыркнул, стряхивая остатки тумана. — Она до сих пор говорит это каждый раз, когда я выхожу из дома, не намазавшись полностью солнцезащитным кремом. — Так вот почему ты совсем не загораешь, — ухмыльнулся Хисын. — Знаешь, в выпускном классе кто-то подошёл ко мне и спросил, не из Трансильвании ли ты родом. — Они думали, что я грёбаный граф Дракула? — У Сонхуна отвисла челюсть. — Я не настолько бледный! — Когда ты смотришь в зеркало, ты видишь себя или кого-то другого? — сухо спросил Хисын. — Я вижу того, кому стоит завести нового лучшего друга. Желательно, такого, который не будет распространять слухи о том, что я вымышленный повелитель вампиров. — Ой, да ладно тебе, — Хисын сел; на мгновение Сонхун подумал, что он собирается уйти, но его лучший друг лишь пересел и положил голову Сон Хуну на колени. — Я сказал им, что ты не из Трансильвании. — Он сделал паузу. — Я сказал, что у нас в Корее тоже есть вампиры. — Замечательно, — невозмутимо ответил Сонхун. — Спасибо тебе за это. Теперь я знаю, почему целая куча детей разбегалась каждый раз, когда я проходил мимо. Это моя плата за то, что я разруливаю все твои расставания? — Твои зубы, конечно, помогли мне в моём деле, — Хисын перевернулся на бок и постучал по рту Сонхуна. У Сонхуна перехватило дыхание. — Они выглядят так, будто созданы для того, чтобы прокалывать горло. — Я собираюсь проткнуть твое горло, — проворчал Сонхун. — Я смутно помню, как однажды попросил одну из тех девушек из группы отойти от моего шкафчика, и она упала, убегая от меня. Хисын хмыкнул. — О, должно быть, это та, кто была в тебя влюблена. Сонхун моргнул, глядя на своего лучшего друга, который с напускной небрежностью изучал свои руки. — Кто был в меня влюблен? Хисын пожал плечами. — Да, все это знали. Она все время ходила за тобой по коридорам, как щенок. Говорила всем, что ты собираешься пригласить ее на выпускной и что вы поженитесь и у вас будут дети наполовину корейцы. Я почти уверен, что у нее была желтая лихорадка. — Что? — брови Сонхуна взметнулись вверх. — Я… честно говоря, понятия не имел. — Тогда ты многого не замечал, — Хисын поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то непонятное. — Люди выстраивались в очередь, чтобы увидеть тебя. Они и сейчас стоят в очереди, ты просто их не видишь. Но они там. Сонхун не знал, как на это ответить. Каким должен быть правильный ответ? Он решил быть предельно честным. — Думаю, — медленно начал он, — мне не нужно было их замечать. У меня уже был ты. Мне больше ничего не было нужно. На лице Хисына за долю секунды промелькнуло несколько эмоций: удивление, меланхолия, нежность и, наконец, удовлетворение. Он издал неопределённый звук и плюхнулся обратно, отвернувшись к ночному небу. — Я доблестно отбивался от всех твоих чокнутых поклонников. Я подпускал к тебе только нормальных. Тебе повезло, что я у тебя есть. — Да, — тихо ответил Сонхун. На лице его лучшего друга появилась довольная улыбка, и он закрыл глаза. В таком виде он был похож на спящего ангела, на ожившую картину Боттичелли. Его притянула в этот мир любовь Сонхуна, и он оставался здесь, на земле, благодаря весу рук Сонхуна. Как будто он был создан желанием Сонхуна. Он был космическим. Что-то зашевелилось в жилах Сонхуна, снова заставляя его язык повиноваться. — Хисын? Его лучший друг лениво приоткрыл один глаз. —Да? Сонхун не знал, как выразить словами все чувства, расцветающие в его груди, как звёзды, сменяющие друг друга так быстро, что его мозг не успевал за ними. «Хисын, кажется, я влюбляюсь в тебя. Кажется, я влюблялся в тебя всю свою жизнь и не думаю, что когда-нибудь остановлюсь. Кажется, всё это время я искал только тебя. Хисын кажется, я горю для тебя. Я думаю, что ты заслуживаешь лучшего, чем любовь такого, как я, но я думаю, что мы могли бы стать чем-то большим, чем просто лучшими друзьями, если ты дашь мне шанс. Я думаю, что однажды ты сможешь полюбить меня так, как я люблю тебя.» Он открыл рот, но всё, что смог выдавить, было. — Нам нужно вернуться в дом, пока мы снова не заснули здесь. Иначе мы замёрзнем. Он был чёртовым трусом. Дважды за одну ночь. Он был на пути к тому, чтобы побить рекорд. Хисын застонал, уткнувшись в бедро Сонхуна. — Ты прав, но мне так удобно. Я не хочу вставать. Сонхун выдохнул, наблюдая, как его дыхание образует в воздухе облачко пара. Зима была жестокой богиней, сжимавшей землю в своём твёрдом, холодном кулаке, но Хисын согревал всё вокруг. — Может, ещё пять минут, — пробормотал Сонхун, проводя пальцами по волосам Хисына. Хисын практически замурлыкал, наклоняясь навстречу прикосновениям Сонхуна. — Еще пять минут, - легко согласился он. И, может быть, завтра, подумал Сонхун. «Завтра я наберусь смелости и скажу тебе.»