Северный ветер перемен

      Северный ветер перемен стучал в моё окно. Стучал яростно, настойчиво. Но я, укутавшись в дедов плед, упрямо игнорировал его. Мне не нужны перемены. Мне уютно в моём тихом мирке, среди книг и воспоминаний.       «Сука, опять накрутил себя», — думал я, глядя в темноту за окном. В такие моменты накатывало. Три года прошло, а до сих пор хреново. Дом пустой. Родители… Ладно, нахер. Есть книжки, есть чай, есть тишина. Что ещё надо?       Но ветер перемен, в лице Стёпки, продолжал долбить в окно. Я видел его силуэт — здоровый, как медведь. Вымахал за эти годы, раздался в плечах. Механик хренов.       — Васька! Васька-а-а! Открой! Я же вижу свет, придурок!       «Твою мать, вот же упрямый ублюдок. Он ведь не отстанет», — подумал я, подходя к окну. Половицы скрипели как всегда — дом старый, ровесник деда.       — Ну чего тебе? — просипел я, приоткрывая форточку.       Стёпка топтался внизу, по щиколотку в грязи. Его рыжая башка торчала из-под потрёпанной кепки, глаза блестели в темноте. Вечно он такой — весь на взводе, вечно ему что-то надо.       — Вылезай! У Петровны свет горит, прикинь?       — Ну горит и горит, — буркнул я, но любопытство уже проснулось, зараза такая.       — Как что? — Стёпка прищурился, я знал этот его взгляд. Сейчас начнёт подначивать. — Городской приехал. Художник какой-то. На всю зиму, говорят. К новому году выставку устраивать будет.       Что-то в его голосе было… Странное. Вроде как обычный Стёпка — ржёт, придуривается. А вроде и нет. Знаю я его как облупленного — с детства же рядом. Когда родители… В общем, если б не он тогда…       — И самогон есть, — добавил он, похлопав себя по куртке. — Тёткин, смородиновый.       Я смотрел на свой плед, на чай остывший. Тепло, уютно. А там, снаружи — холод, грязь и Стёпка со своими идеями. Но когда он так смотрит — прямо, упрямо, по-своему — вся моя оборона идёт по пизде.       — Ладно, — вздохнул я. — Погодь только.       — Да ты охренел в такую погоду через дверь переться! — заржал Стёпка. — Давай в окно, как в школе! Поймаю!       И ведь правда поймает. Всегда ловил. Даже тогда, когда я с дуба наебнулся в десятом классе. Мелкий был, дурной. А он уже тогда здоровый был, успел подхватить.       — Вот нахера? — спросил я, уже перекидывая ногу через подоконник. — Что мы там не видели?       — Заебал ныть, — Стёпка протянул руки. — Давай, прыгай.       Я оттолкнулся от подоконника. На секунду — пустота под ногами, ветер в ушах. А потом — крепкие руки, запах машинного масла и дешёвых сигарет. Стёпка держал крепко, но аккуратно, как что-то хрупкое.       — Ну вот, — пробормотал он мне куда-то в макушку. — Не развалился же.       — Пусти, медведь, — буркнул я, чувствуя, как предательски теплеет в груди. — Задушишь.       Он отпустил — нехотя, как мне показалось. Или просто мерещится всякое?       — Пошли уже, — Стёпка двинулся вперёд, по раскисшей тропинке. — У меня ещё новости есть.       — Какие ещё новости? — я поплёлся следом, стараясь попадать в его следы.       — Потом скажу, — он обернулся, ухмыльнулся знакомо. — Сначала надо тебя согреть. А то синий весь, как этот… из их этих… из Аватара!       — Бля, холодрыга какая, — пробормотал я, пытаясь глубже зарыться в куртку.       — На, — Стёпка вытащил из кармана фляжку. — Грейся.       Самогон обжёг горло. Тёткин, точно — только она умела такой делать. Сразу потеплело.       — Слышь, Вась, — Стёпка забрал фляжку, отхлебнул сам. — А ты чего в библиотеке своей закопался? Нормальную работу искать не думал?       — Нормальную — это как ты, в говне по локоть?       — Зато при деньгах, — хмыкнул он. — И руками что-то делаю. Не то что некоторые…       — Иди ты.       — Да ладно, не бухти. Я ж не в этом смысле.       Мы почти дошли до петровнинского дома. Свет в окнах был странный — не жёлтый, как от обычных лампочек, а какой-то… холодный, что ли. И музыка. Тихая, но необычная.       — Слышишь? — Стёпка остановился. — Что за херня играет?       — Откуда мне знать?       — Ну ты ж у нас… это… культурный.       — Иди нахер.       Стёпка заржал, хлопнул меня по плечу своей лапищей. Я чуть не улетел в грязь.       — Стой тут, — вдруг сказал он. — Я гляну…       — Ты охренел? Полезешь в окно подглядывать?       — Да не, просто… — он замялся. — Вдруг там это… не то что-то.       — А если «не то» — ты что сделаешь?       — Разберусь, — он дёрнул плечом. И правда полез к окну, пригибаясь.       Я смотрел на его широкую спину, на рыжий затылок. Вечно он так — сначала делает, потом думает. Бросился тогда меня искать, когда родители… В метель, в ночь. Нашёл ведь. Притащил домой, всю ночь не отходил. А наутро делал вид, что ничего такого.       — Ну ёб твою… — Стёпка резко отпрянул от окна.       — Что там?       — Картины. Много. И все какие-то… голые.       — В смысле?       — Ну… мужики. Голые. Нарисованные.       Что-то ёкнуло внутри. То ли от самогона, то ли…       — Дай гляну, — шагнул я к окну.       — Не, погоди… — Стёпка попытался меня придержать, но я уже встал на цыпочки, заглядывая в окно.       Картины были везде — на стенах, на полу, прислонённые к мебели. Обнажённая натура, да. Но не просто голые тела — что-то большее. Какая-то тоска в них была, одиночество. И свет. Много света.       А потом я увидел его. Он стоял спиной к окну, в заляпанном краской свитере, с растрёпанными тёмными волосами. Высокий, худой. Повернулся вдруг — словно почувствовал взгляд. Глаза светлые, почти прозрачные.       Я отшатнулся от окна, налетел на Стёпку. Он придержал меня — машинально, привычно.       — Ну что? — спросил глухо. — Насмотрелся?       Что-то было в его голосе… Злость? Обида?       — Пошли отсюда, — я вывернулся из его рук. — Холодно.       — А как же… — он мотнул головой в сторону дома.       — Потом. Всё потом.       Мы брели обратно в темноте. Стёпка молчал — это было странно, обычно его не заткнёшь. Я тоже молчал. Перед глазами стояли картины. И этот взгляд — светлый, пронзительный.       — Вась, — вдруг сказал Стёпка. — А может, ну его нахер? Не ходи туда больше.       — Куда?       — Сам знаешь.       Знал. Но что-то внутри уже дрогнуло, проснулось. Как весной подо льдом — трещины, трещины…