Северный ветер перемен

      Первый снег выпал неожиданно. Утром проснулся — а за окном всё белое. И тихо так, будто мир заново создали. Я смотрел на нетронутую белизну и думал — вот бы и в башке так. Чисто. Пусто. Без мыслей.       Стёпку не видел уже неделю. То есть видел, конечно — село маленькое, хочешь-не хочешь встретишь. Но издалека только. Он теперь как-то научился исчезать, стоило мне появиться поблизости. Здоровый такой, а юркий, зараза.       К Марку я ходил. Почти каждый вечер. Нет, не позировать — для этого я всё ещё не созрел. Просто… сидел. Смотрел, как он работает. Иногда говорили — обо всём и ни о чём. Иногда молчали.       — Знаешь, — сказал он вчера, размешивая краску на палитре, — через месяц Новый год.       — И?       — Выставка будет. В райцентре. Приедешь?       Я промолчал. Он не настаивал — никогда не настаивал. Просто добавил:       — Там будут эти картины. И новые.       — Какие новые?       — Увидишь, — он улыбнулся краешком рта. — Если приедешь.       «Ты же знаешь, что приеду, сволочь», — подумал я тогда.       А сегодня с утра этот снег. И тишина. И следы на нём — здоровенные, знакомые. До самого моего крыльца.       — Вылезай! — раздался вдруг хриплый голос из-под окна. — Замёрз, блядь.       Я застыл с кружкой чая в руках. Неделя прошла, а голос всё такой же — дерёт по сердцу как наждачкой.       — Стёп?       — Нет, блядь, Дед Мороз! Открывай давай.       «Пьяный», — понял я, глянув в окно. Стёпка стоял, пошатываясь, без шапки, в расстёгнутой куртке. Нос красный, глаза мутные.       — Ты охренел? — я распахнул дверь. — Замёрзнешь же.       — Похуй, — он шагнул в дом, задев меня плечом. От него несло перегаром и холодом. — Надо это… поговорить.       — В восемь утра? Бухой?       — А когда? — он привалился к стене, посмотрел исподлобья. — Ты ж теперь вечно занят. Картинки свои драгоценные рассматриваешь.       — Стёп…       — Молчи, — он поднял руку. — Дай сказать, а то… не смогу потом.       Я заткнулся. Он постоял, собираясь с мыслями, потом выдохнул:       — Я этому… художнику твоему… машину чинил вчера.       «Блядь.»       — Он про тебя спрашивал.       «Блядь, блядь.»       — Что спрашивал?       — Да так, — Стёпка криво усмехнулся. — Про родителей твоих. Про то, как ты тут… один. Про меня спрашивал.       — И что ты ответил?       — А что я мог ответить? — он вдруг оттолкнулся от стены, шагнул ко мне. — Что я тебя с первого класса… что я…       Он замолчал, схватился за голову.       — Бля, башка раскалывается.       — Пойдём, — я потянул его на кухню. — Чай есть. И анальгин где-то был.       — Не хочу я твой чай, — но пошёл за мной, как привязанный. — Я вообще ничего не хочу.       — Заткнись и сядь.       Он грохнулся на табуретку — тяжело, словно кости разом размякли. Смотрел, как я копаюсь в ящике в поисках таблеток, как наливаю чай. Взгляд тяжёлый, мутный.       — Ты это специально, да? — вдруг спросил он.       — Что?       — Его выбрал. Чтоб мне насолить.       Я чуть чайник не выронил.       — Ты что несёшь?       — А что? — он оскалился. — Я ж простой. Руки в мазуте, голова дубовая. Не то что он — весь такой… культурный.       — Стёп…       — Знаешь, — он вдруг подался вперёд, — я ведь всё для тебя… Всё, что мог. Когда родители твои… я ж первый побежал искать. Знал, где ты. Знал всегда.       «Господи, заткнись, — взмолился я про себя. — Пожалуйста, не надо.»       — А толку? — он горько усмехнулся. — Что толку, если ты всё равно… к нему. От меня — к нему.       — Я не…       — Да ладно, — он махнул рукой. — Видел я, как ты на него смотришь. Как на эти его картинки пялишься. Как…       Он осёкся, замолчал. Потом вдруг спросил — тихо, глухо:       — Он тебя уже рисовал?       — Нет, — я сел напротив, подвинул ему чашку. — Не рисовал.       — Но просил же?       — Просил.       — И ты…       — Не согласился.       Он поднял глаза — мутные от самогона, но какие-то беспомощные совсем.       — Почему?       «Потому что каждый раз, когда я думаю об этом, вспоминаю твои руки. Твой запах. Твой взгляд тогда, у калитки.»       — Не знаю.       Он смотрел на меня долго, словно пытался что-то для себя решить. Потом вдруг встал — резко, качнувшись.       — Пойду я.       — Куда? — я тоже вскочил. — Ты же пьяный в хлам!       — Домой. Мне ещё… это… карбюратор доделать надо.       — Какой нахрен карбюратор? Ты на ногах еле стоишь!       — Стою, — упрямо мотнул головой. — Нормально стою.       И двинулся к двери. Я успел схватить его за рукав.       — Останься.       Он замер. Я чувствовал, как его трясёт — мелко, противно.       — Зачем? — спросил хрипло.       — Просто… останься. Проспишься. А потом…       — А потом что? — он развернулся резко. — Сделаем вид, что ничего не было? Как обычно?       Мы стояли близко. Слишком близко. От него несло перегаром, но под этим запахом — его собственный, знакомый с детства. Машинное масло, сигареты, и что-то ещё, его личное.       — Нет, — я всё ещё держал его за рукав. — Не как обычно.       — А как? — он смотрел сверху вниз, глаза мутные, злые. — Расскажешь мне про своего художника? Про его картинки? Про то, как он на тебя смотрит?       — Заткнись.       — А то что? — он качнулся ближе. — Врежешь мне? Давай, попробуй. Только в этот раз я…       Я дёрнул его за рукав — то ли оттолкнуть хотел, то ли наоборот. Он не удержал равновесие — пьяный всё-таки — и навалился на меня. Впечатал в стену. Горячий, тяжёлый.       — Бля, — выдохнул он мне куда-то в висок. — Прости. Я не хотел.       Но не отстранился. И я не пытался его оттолкнуть. Стоял, чувствуя его дыхание на своей коже, его руки по обе стороны от моей головы.       — Вась, — голос сорванный, чужой. — Я же… я с первого класса… всегда…       «Не надо, — хотел сказать я. — Пожалуйста, не надо.»       Но он уже целовал меня. Грубо, отчаянно. Вкус самогона на губах, щетина царапает кожу. Руки — страшные, сильные — до синяков стиснули плечи.       А я… я целовал его в ответ. Как будто всю жизнь этого ждал. Может, и правда ждал.       Он застонал — низко, гортанно. Вжал меня в стену сильнее, впился поцелуем в шею. А я цеплялся за его плечи и думал — вот оно. Вот, что всегда маячило на краю сознания. Вот, от чего я бегал все эти годы.       — Стёп, — я попытался отстраниться. — Подожди.       — Не могу, — пробормотал он мне в ключицу. — Больше не могу ждать.       Его руки уже забрались под свитер, обжигали кожу. Мозолистые, грубые — и такие осторожные вдруг.       — Ты пьяный, — выдохнул я.       — Похуй.       — Нет, не похуй, — я всё-таки оттолкнул его. Получилось не сразу. — Мы не будем… не так. Не сейчас.       Он замер. Тяжело дышал, смотрел — шальными, почти чёрными глазами.       — Когда?       — Проспись для начала.       Он хмыкнул. Провёл большим пальцем по моей нижней губе.       — А потом?       — А потом поговорим.       — О чём?       — Обо всём. О нас. О… — я запнулся.       — О художнике твоём?       — И о нём тоже.       Он кивнул. Медленно убрал руки.       — Ладно. Я это… на диване посплю?       — Спи.       Он побрёл в комнату, на ходу стаскивая куртку. Я смотрел ему вслед и думал — что теперь? Что, блядь, теперь делать?       За окном падал снег. Белый, чистый. Затирал следы на земле. Только бы затёр и в голове так же.