Северный ветер перемен

      До Нового года оставалось три дня. Я сидел в библиотеке, пялился в окно и думал — как всё стало настолько хреново? И когда?       Костяшки уже зажили, а на душе всё ещё саднило. После той ночи Стёпку будто смыло из села — говорят, уехал в райцентр, гостит у тётки. Мастерская стоит закрытая, только чёрный кот его по двору шляется.       К Марку я тоже не ходил. Он звонил пару раз — насчёт выставки, приглашал. Я угукал в трубку и вешал её, как только мог. Портрет его так и стоял, прислонённый к стене в моей комнате — смотрел тоскливо, будто живой.       — Василий Андреич! — в дверь просунулась голова бабы Клавы. — К вам тут это… записка.       — От кого?       — Да Валька принёс. Сказал — срочно.       Записка была мятая, на вырванном из тетради листке. Почерк знакомый до боли:       «Приходи в мастерскую. Вечером. Надо поговорить. С.»       «Вернулся значит, — ёкнуло сердце. — И какого хрена ему надо?»       Я скомкал записку, бросил в урну. Потом достал, разгладил. Снова скомкал.       К вечеру начало мести. Я стоял у закрытой мастерской и думал — может, ну его нахер? Может, домой? А там Марк с его выставкой, с его портретом, с его «ты прекрасен»…       — Замёрз? — раздалось из темноты. — Заходи уже.       В мастерской пахло бензином и железом — знакомый, привычный запах. Стёпка щёлкнул выключателем — тусклая лампочка осветила верстак, аккуратно разложенные инструменты. Видно, прибрался перед моим приходом.       — Не ожидал, что придёшь, — он прошёл к верстаку, оперся о него задницей. На нём была чистая футболка, руки тщательно отмыты — только въевшиеся мозоли напоминали о работе с железом.       Я стоял у двери — ни туда, ни сюда.       — Чего звал?       — А сам как думаешь? — он достал из кармана помятую пачку, закурил. — Извиниться хотел.       — За что конкретно?       — За всё, — затянулся, выдохнул дым в потолок. — За то, что психанул. За пиздёж про художника твоего. За…       — Он не мой.       — Чего?       — Не мой он художник, — я шагнул ближе, сам не знаю зачем. — И ты не прав был. Не из-за картин он…       — А из-за чего? — Стёпка наклонил голову, глянул исподлобья. — Душа твоя ему интересна? Тоска твоя?       — Заткнись.       — Не затк…       Я дёрнул его за футболку, впечатал в верстак.       — Ты заебал, — прошипел ему в лицо. — Заебал со своей ревностью, со своими претензиями. Ты же свалил! Бросил всё и свалил, как последняя…              Он не дал мне договорить. Резко развернул, меняясь со мной местами, и теперь уже мою спину впечатало в верстак. Его губы грубо, жадно впились в мои, заглушая возмущения. Табачная горечь и привкус самогона… Грубые мозолистые руки скользнули под куртку, обжигая даже сквозь свитер.       — Не свалил, — хрипло выдохнул он, на миг оторвавшись от моих губ. — В городе был. Думал.       — О чём? — бессмысленный вопрос, лишь бы что-то сказать, пока его пальцы судорожно дёргают молнию на моей куртке.       — О тебе. Обо мне, — рывок, и куртка летит на пол. — О том, что я, может… не так всё делал.       Верстак больно впивается в поясницу, в голове мутится от табачно-алкогольного дыхания Стёпки, от его колючей щетины, царапающей мои скулы, от жара его тела, вжимающего меня в холодный металл. Больно, неудобно, почти страшно. Но в то же время… Так невозможно, невыносимо правильно, будто иначе и быть не может. Будто все годы нашей дружбы вели только к этому моменту.       — Стёп…       — Что?       — А если кто…       — Похуй, — он притянул меня ближе, вжимаясь всем телом. — На всех похуй. Я больше не могу, Вась. Не могу без тебя.       Мы целовались как безумные — жёстко, отчаянно. Его руки были везде, оставляя огненные следы на коже. Я стонал ему в рот, не узнавая собственный голос.       — Можно? — хрипло спросил он, дёргая ремень на моих джинсах.       — Да… только…       — Знаю, — он на секунду прижался лбом к моему лбу. — Знаю. Не бойся.       Его пальцы — мозолистые, но такие осторожные сейчас — скользнули под резинку трусов, обхватывая мой уже напряженный член. Я задохнулся, невольно подаваясь бедрами навстречу его руке.       — Тише, — шепнул он, прикусывая мочку моего уха. — Тише, маленький.       «Маленький» — как в детстве, когда я падал с велика, а он поднимал меня, тощего, с разбитыми коленками. Только сейчас это прозвище приобрело совсем иной, волнующий смысл.       Мы двигались вместе — неловко, рвано, но так охуенно правильно. Шершавая от мозолей ладонь Стёпки скользила по моему члену, сжимала идеально, направляя и задавая ритм. Моя собственная рука нырнула в его расстегнутые джинсы, нащупывая горячую, бархатистую плоть.       — Вась… — он уткнулся мне в шею, царапая щетиной тонкую кожу. — Вась, блядь…       От его низких, грудных стонов, щекочущих дыханием кожу, крышу срывало начисто. Я вцепился зубами в крепкое плечо, прикусил даже сквозь ткань футболки, лишь бы сдержать рвущийся наружу крик.       А потом мир взорвался ослепительной вспышкой. Горячая влага плеснула в ладонь, колени задрожали, не держа больше тела. Но сильные руки Стёпки не дали упасть. Он и сам содрогался всем телом, изливаясь мне в кулак и шепча куда-то в макушку ругательства вперемешку с невнятными признаниями.       Он держал меня, пока я пытался отдышаться. Крепко, бережно. Потом нехотя разжал объятия и, чертыхнувшись, вытер испачканную руку о тряпку. Я, всё ещё дрожа, последовал его примеру.       Мы неловко заправлялись, не глядя друг на друга. Стёпка застегнул ширинку и подобрал с пола мою куртку.       — Замёрз? — спросил он, помогая мне натянуть её на плечи.       — Нет, — выдохнул я, радуясь, что полумрак скрывает мой стыдливый румянец.       — Врёшь, — Стёпка притянул меня к себе и мягко поцеловал в висок. — Дрожишь весь.       «Не от холода», — хотел сказать я. Но промолчал. А он и так знал. Видел меня насквозь, чувствовал каждую эмоцию, каждую мысль. Иногда мне казалось, что он знает меня лучше, чем я сам.       Мы стояли, просто дыша друг другом, пытаясь осознать произошедшее. Переступили черту, которую так долго боялись замечать. Что теперь?       — Слушай… — Стёпка вдруг отстранился и потянулся за брошенной на верстак пачкой сигарет. — А что там с выставкой?              Я напрягся.       — А что с ней?       — Ну, — он щёлкнул зажигалкой. — Он же звал тебя?       — Звал.       — И?       — И ничего, — я одёрнул свитер. — Не поеду.       Стёпка затянулся, помолчал.       — Почему?       — В смысле?       — В прямом, — он выдохнул дым в сторону. — Почему не поедешь?       — Ты что, хочешь чтобы я поехал?       — Не хочу, — он дёрнул плечом. — Но ты же… тебе же нравились его картины. И этот… портрет.       — И что?       — И то, — он вдруг шагнул ко мне, взял за подбородок. — Не хочу, чтобы ты потом жалел. Из-за меня.       — Стёп…       — Нет, погоди, — он затушил сигарету. — Я там, в городе… много думал. О том, как всё проебал. Как психанул, вместо того чтобы…       — Чтобы что?       — Просто сказать. Что люблю тебя. Что всегда любил. Что без тебя не могу. Вот как сейчас сказал.       У меня в горле пересохло.       — И что теперь?       — А теперь, — он усмехнулся криво, — теперь я никуда тебя не отпущу. Но и запирать не буду. Хочешь на выставку — поехали вместе.       — Чего?       — Того. У меня и костюм есть. Тёткин муж отдал, почти новый.       Я представил Стёпку в костюме среди картин Марка. Стало смешно. И страшно немного.       — Ты серьёзно?       — А то, — он притянул меня к себе. — Пусть все видят… что ты не один. Что ты мой.       — Твой? — я вскинул бровь. — Охренел?       — Ага, — он поцеловал меня — мягко, почти нежно. — Давно уже. Как тебя впервые увидел — так и охренел. Насовсем.