нам надо поговорить

Она шлёпнулась на пол, задела пяткой заскрипевшую дверь. Клавиши остановились, прекратили свой стук. Нечто невидимое точно глядело на неё, смотрело на её исчезающее, испуганное лицо, на то, как громко и тяжело вздымается её грудь, как, несмотря на всё, она всё ещё не привыкла к Городу, не привыкла, что он способен так с ней говорить. Нечто невидимое отвернулось, замедлилось на момент и продолжило барабанить по клавишам. Больше отчётливых слов Сакура не разбирала, понимала иногда разрозненные отрывки: «Сакура», «иногда», «слов», «не разбирала». Сакура мотнула головой, посмотрела на пустое кресло, клавиши смолкли, и в голове, в ушах её, что-то защёлкало, зашевелились шестерёнки, заскрипело страшным скрежетом. Она знала, что клавиши будут выстукивать после, она знала, какое слово они произнесут, знала, что они ей скажут, и что если вдруг Какаши проснётся. Она обернулась в сторону спальни, и холодная тишина вернулась в дом. За аппаратом никого не было, никто не нажимал на клавиши, никаких слов не было. Она думала закрыть дверь, вернуться в постель и вернуться в реальный мир, но что-то дёрнуло её обратно к кабинету. Наверное, Город хотел, чтобы она на него посмотрела. Хотел, чтобы она узнала Город. И Сакура узнала. Она собралась удивительно спокойно, ей не терпелось проверить свою теорию, но спешить казалось самоубийственным. Конечно, Город всё уже про неё знает. А знает Город – знают и все остальные. Наверное, парикмахерская для собак ещё не открылась, администратора не было на месте. Сакура шла по одинаковым улицам, кралась мимо одинаковых домов, боялась встретить людей в одинаковых одеждах без лиц. Скоро это всё закончится, чувствовала она, переступая по мощеным дорожкам. Скоро Город откроет своё лицо, и либо освободит её, либо присвоит её себе навсегда. Сакура помнила, где находится на самом деле, и смогла только безразлично разглядеть носки обуви. Через пару шагов не вышло даже этого – никакой обуви она не видела. Скоро всё исчезнет, повторила она. Она просыпается несколько раз за ночь. В ней не глушат огни луна-парка, страшное чёртово колесо скрипит старыми кабинами. Она ловит отражение цветного света на потолке комнаты, вслушивается в тишину квартиры, едва ли понимает, где сейчас пребывает. Потом сознание умолкает, стихают внутренние вопросы и все ощущения, и Сакура рывками возвращается в город. Скоро всё закончится. Будет, как прежде. Ей только кажется, что свет внутри парикмахерской иной: блёклый, серый, утренний. В Городе такого не бывает. В Городе всегда ясно и светит солнце, Город не знал ни дня, ни ночи. Она всё думала, что атмосфера в приёмной другая: тише как-то, пусто. Но что с администратором, что без неё, – никакой разницы нет. Всё равно без лица та всегда молчала – люди без лица не умели разговаривать. Она проверила стойку, попыталась залезть в ящики – но здесь как с обувью – тоже пусто. Сакура вроде и хваталась за ручки, пыталась тянуть ящики на себя, даже чувствовала давление, движение направляющих, но они оставались неподвижными, а в следующий раз совсем исчезали. Она ничего там не нашла, ничего не вышло, как во сне, хваталась за всё подряд и всё теряла, даже самое главное, свою цель, и ту упустила. Сакура опустила ручку ящика, разогнулась, осмотрелась вокруг, пытаясь прикинуть, сколько прошло времени, но приёмная осталась в своём прежнем виде: пустая, тихая, серая. Никакого намёка на течение времени, хотя бы малейшее его колебание. В квартире тихо и душно, потолочный вентилятор гоняет горячий воздух, Сакура вновь прикрывает глаза, качается на волнах сна и яви, чувствует, как Город медленно утекает из неё, растворяется в реальности, пропускает её через себя. Пространство сна дрожит, поглощает, выталкивает вновь. Она глядит на потолок, глядит на приёмную, тихую и пустую, мерцающую огнями луна-парка. Там, позади, растут плантации бананов – пейзаж из сна. Сакура знает, где она находится, Сакура ничего не знает. Она щупает стойку администратора руками, проходит вдоль неё, моргает изо всех сил, стараясь то ли реальность отогнать, то ли отпустить сон. Скоро закончится, повторяет она себе, придёт утро, её разбудит Какаши, Город исчезнет, всё встанет на свои места, станет, как прежде, – и он вновь будет смотреть сквозь неё – но смотреть, хотя бы. Приёмная стояла пустая. Сакура двинулась в сторону, толкнулась к двери процедурной, дёрнула за ручку, валко толкнула её плечом, едва на ногах удержалась и оставила свою идею. Что она там найдёт? Что ей там потребовалось? Она уже знает всё про Город – Город знает всё про неё. Она продолжит сопротивляться и выберется из Города. Или не продолжит – и тогда Город окончательно заберёт себе её лицо. Сакура двинулась к следующей двери. Кабинет никогда не запирался, она не помнила, чтобы его хоть когда-нибудь закрывали. Щёлкнул замок, и Сакура почувствовала, как нехотя задрожала рука, как пальцы сжались на гладком металле рукоятки, цепко, крепко, боясь её отпустить, боясь её пропустить. Но ведь Город знал, что она туда попадёт, что она зайдёт в кабинет и всё узнает. Почему бы ему с самого начала не закрыть эту дверь? Так всё просто и ладно получилось бы. Почему бы ему с самого начала не направить сюда администратора, заставить Какаши проснуться, заставить всех этих обезличенных людей выйти на улицы? Лопасти вентилятора шурша перебирают воздух. Сакура мажет ладонью по лбу, стирает испарину. Какой раз она просыпается? Второй? Третий? Где-то рядом стоит стакан воды, и она, как пьяная, пытается подняться и до него дотянуться. Неужели Какаши так крепко спит? Было бы хорошо, разбуди он её сейчас каким-нибудь шорохом, движением, своим присутствием. Сакура пытается вспомнить, в какой стороне его комната, ловит рукой всё ускользающий стакан, чувствует, как слезятся глаза от яркого света. В квартире тихо, и только тусклые огни луна-парка пробиваются через темноту, в квартире не могут слезиться глаза от яркого света. Сакура чувствует пальцами, кожей холодное стекло стакана; скоро всё закончится. Она так и думала. И всё, что думала, прямо сейчас блестело за окном. Она бросилась обратно в приёмную, обратно на улицу. Город должен ей всё рассказать; он сам её поведёт, он сам даст убедиться в её предположениях, он сам покажет ей, где находится та больница, дороги до которой Сакура никак вспомнить не смогла бы. И там – через вереницу коридоров, через размытые силуэты обезличенных людей, через потусторонний свет – она видит то, что видела всегда. Город сам вёл её к той палате, где она когда-то лежала, где на неё смотрели пустые лица, и она отворачивалась от них, чувствуя страшный пульс вселенной. Она видит то, что видела всегда. Никакого пейзажа из сна – пейзаж в Городе всегда одинаковый: из окна их спальни, из окна кухни или кабинета, из окон парикмахерской для собак, из палаты в больнице – один и тот же пейзаж. Когда Сакура просыпается, алеет красное солнце, бляшка яркого света в ряби морской воды. Совсем потускли и исчезли огни луна-парка. Вентилятор гоняет теперь утренний, прохладный, влажный воздух, шелестит лопастями. Какаши скоро поднимется, начнёт готовить завтрак, ей придётся делать вид, что всё в порядке. Она отупело рассматривает потолок, лопасти вентилятора, старую штукатурку, слабую тень от развевающихся на сквозняке тонких штор. И когда она только начинает осознавать эту реальность, отличия её ото сна, мреющее ощущение Города, пропадающую силу его стен, она слышит что-то странное в том, как шелестят лопасти вентилятора, в том, как шуршат шторы, как ветер путается в них, как скрипят кабины чёртова колеса. Сакура всё знает. Город видит всё. Сакура не знает ничего – Сакура видит всё. Ей кажется, что сам Город ведёт её – ведёт теперь совсем иначе. Она чувствует руки Города, чувствует его присутствие, чувствует, как он говорит, и голос его, как стук клавиш аппарата, всё видит и всё знает. И Сакура теперь знает тоже. Так выглядит Город, так он звучит, так крутятся шестерёнки его слаженной жизни. Так Город прощается с ней, потому ей в этой слаженной жизни нет места. Я открою тебе нечто другое, говорит он ей, я покажу тебе всё; и она чувствует, как укладывается мизинец Города в её ладонь. Что ты в самом деле такое, спрашивает она. Всё, отвечает он. *** За завтраком Какаши говорит ей, что спать здесь, конечно, душно. Что такая погода Коноху ждёт только в июне. Говорит, что заберут их отсюда в девять часов, а потом их ждут встречи, встречи и ещё одни встречи. Встречи у них на обед, перекус, перекур и ужин. На встречах Сакуре не обязательно что-то говорить, спрашивать или принимать активное участие. К концу завтрака Сакура даже думает, что сюда её взяли только для украшения. Сомнительное украшение, фыркает она про себя, утирая пот со лба. На побережье и так жарко, но некоторые травы они выращивают в теплицах. И каждую Сакуре показывают, про каждую рассказывают. Она даже забывает про Какаши, про сон свой странный и жуткий, к середине дня ей хочется только стакана газировки со льдом. И когда он каким-то чудесным образом угадывает её настроение и приносит банку газировки из холодильника, Сакуре кажется, что до конца она так и не проснулась. До конца она теперь никогда не проснётся – будет жить в своём сне навеки. В нём высокие стены, люди говорят, как стучат клавиши аппарата, и всё в нём, как прежде, всё наладилось и стало, как раньше. К вечеру она уже слабо помнит город. Он отпускает её, говорит, что ужин с каким-то очередным важным советником проведёт сам. Её оставляют у подъезда дома, где пейзаж, как во сне: кабины чёртова колеса крутятся, слабо проступают огни луна-парка, растут банановые плантации. Сакура забирает полотенце из квартиры, переодевается, покупает бутылку сливового вина в ближайшей лавке и переходит дорогу к пляжу. И здесь, под млеющим закатным солнцем, её настигает одиночество, настигает Какаши, возвращаются все мысли о нём. Странное чувство, так сразу и не опишешь. И в тяге к нему есть некая вшитая грусть. Иначе и не сказать, только одна лишь грусть. Исчезла даже боль и тянущее сердце. Ей кажется, что те ощущения, преследующие её несколько недель назад, на его инициации, совсем растворились, исчезли во сне, на дорогах города. И теперь, вспоминая его сегодня днём, предыдущие дни пути, Сакура не чувствует ничего, кроме тяги и грусти. Ей бы хотелось пойти вместе с ним на ужин, он был бы учтив и внимателен, он бы всё равно смотрел сквозь неё и рядом с собой не замечал, но даже было бы что-то в этом отстранённом присутствии – тоска и невесомое тепло. И она хочет, чтобы он поскорее вернулся назад. Чтобы небольшой остаток вечера они провели вместе, пусть даже в разговоре о работе и этом договоре, пусть даже кабины чёртова колеса крутились не для них, и луна-парк светился, вычерчивая цветные тени, не для них, пусть даже сигарету выкурить не захотелось. Пусть так – но лучше, чем здесь, в одиночестве под млеющим солнцем. Она глотает ещё вина, мимо проносится лохматая собака, шесть секунд назад ей бросили фрисби, и голос хозяина ещё звенит в воздухе весёлым смехом. Сакура тянет влажного, солёного воздуха, щурится, когда смотрит на бликующую, рябящую воду. Море спокойное, слабые волны мелко шелестят по берегу. Сакура отклоняет бутылку, проверяет остаток вина, хмельная, растворённая в тихом вечере и грусти, недовольно хмурится. Время течёт одновременно медленно и незаметно, она знает – стоит только вернуться в квартиру, оно замрёт и застынет, она протрезвеет и минуты до возвращения Какаши будут для неё пыткой. А когда он всё же вернётся, ничего не изменится и не поменяется. Они даже не поговорят. И ночью вернётся сон, вернётся город и кошмар, заточённый в его стенах. И всё повторится на следующий день, а ещё через один она отправится в Коноху. И всё станет, как прежде. Никак, напоминает себе Сакура. Никак не станет. Всё здесь и закончится. Никогда они не смогут быть вместе, никогда он не сможет её заметить, ничто не заставит его не смотреть сквозь неё. *** Он почему-то не уходит. Он мог уже сто раз уйти. Он должен был уйти. А он не уходит. Так же сидит с ней на камнях, безразлично разглядывает воду, безучастно молчит. И только почему не уходит? – Вам не пора? – интересуется Сакура. – Наверное, – бросает Какаши. Очень в его стиле. – Может быть?.. – Может быть, я пойду? – Да, вроде того. – Ты зайдёшь? – спрашивает он. – Потом. Сегодня. – Не знаю. Вы ведь не уверены, будет ли Наруто. – Ну… Будет Шизуне, и Цунаде ещё в деревне. – Не хочу их видеть, – перебивает Сакура. – В смысле, после случившегося. Вы сами как, – вставляет она, – не переживаете, что нас вместе увидят? Как-нибудь не так поймут? Он задумывается, отвечает не сразу, и вид его, такой смущённый и сосредоточенный, заставляет её вспомнить, почему она на самом деле тогда в него влюбилась. – Я об этом не думал, – признаётся он, – и если бы подумал, то подумал в последнюю очередь. Что здесь неправильно можно понять? Сакура знает, почему не хочет с ним контактировать. И на этот нелепый праздник идти – тоже. Потому что стоит хотя бы на мгновение смутиться её душе, она всё ему выскажет, им придётся поговорить. Они будут говорить, и этот разговор никому не понравится. Не понравится Сакуре, потому что она всё чувствует до сих пор. И ему не понравится. Потому что ему почувствовать придётся. *** – Ты уже ужинала? – спрашивает он. Он спрашивает, и Сакура, ещё не успевшая снять обувь, чувствует, как трясутся колени. Он спрашивает, а она и понятия не имеет, какой ответ будет правильным. Она кое-как снимает сандалии, опускает сумку на пол, проходит, как сомнамбула, на кухню и встаёт в проходе. Для человека, которого утомили бесконечные встречи и разговоры, Какаши двигается слишком легко. – Я думала, вы поужинаете с Йошида-сама. – А… Йошида-сама не смог, появилось какое-то срочное дело. – Разве так ведут деловые переговоры? – спрашивает она, усаживаясь за стол. – Не ведут, – подтверждает Какаши. – Но мне же и лучше. Честно, не хотелось с ними задерживаться, этот его секретарь… Тошио… странный тип, тебе так не показалось? – Вид неприятный, да, – соглашается Сакура. – Есть в нём что-то такое… нездешнее. Какой-то он слишком бледный для местного, да? – Да, – рассеянно отвечает Какаши, отвлёкшись на еду. – Так ты ужинала? – Нет, – врёт Сакура. На самом деле, к вину она взяла шоколада и съела столько, что на пляже ей показалось, что её стошнит. И запах – запах от вина – как он его не чувствует? Он продолжает что-то делать, и Сакура жадно, хмельно впитывает в себя каждое его действие. Ей сильно хочется запомнить его таким, запомнить каждую деталь, чтобы потом, когда они не поговорят, когда ничего не изменится и не станет, как прежде, она могла вспоминать. Вспоминать, как он выглядел, как он двигался, что ей говорил, как это всё не имело ни малейшего значения, и луна-парк светился за окном, крутились не для них кабины чёртова колеса и жутко хотелось выкурить сигарету. Она даже думает спросить у него, вдруг он случайно её взял. Существует же мышечная память, может, и на такое у него осталась память? Сакура не решается. Перед ней ставят тарелку оякодона, вручают палочки, и ей приходится делать вид, что она сильно увлечена едой. Она старается запомнить, как он медленно, думая, что она не смотрит, опускает и поднимает маску, как молча ест, как выглядит – устало и спокойно, как всё ищет, что бы сказать, и как, ничего не находя, притворяется, что не обращает никакого внимания на то, как она смущается. Ей, быть может, голову напекло? Почудилось это, привиделось? Сакура роняет на него быстрый взгляд и себе поверить не может – он, впервые наверное, смотрит на неё. Прямо на неё – не сквозь, как она привыкла. Она перебирает слова, пытается отыскать подходящие, чтобы сказать ему, чтобы у неё появилась малейшая возможность во всём признаться. Но ничего не находится, и слова – все разом – сливаются в голове стуком клавиш аппарата. – У меня вино есть, – наконец говорит она. – Не хотите? Она не дожидается его ответа, встаёт из-за стола и приносит из коридора полупустую бутылку. Вина в ней оказывается на один стакан, и Сакура со стыдом впитывает в себя его смех, когда с горлышка срываются последние капли. – Пожалуй, откажусь, – говорит он. – Да нет, если хотите, пожалуйста. – Она настойчиво двигает стакан в его сторону. – Мне, может, уже хватит. – Может, – тихо соглашается Какаши, и у неё нутро жаром пробирает от того, как он это сказал. К вину он не притрагивается, и Сакура продолжает запоминать: взгляд его насмешливый, ироничный; одинокий стакан – жутко неподходящую посуду, руки, пальцы свои беспокойные, не знающие, в какую сторону им двинуться, и время, что в этом отрезке совсем замерло, слилось с выпитой бутылкой вина. Она старается запомнить и то, что было после. Как они столкнулись у раковины, она – намеренно. Как она настаивала, что сама помоет посуду. Как наконец сдалась и забрала стакан с вином, и ляпнула, что им можно что-нибудь посмотреть вдвоём. У неё было столько вариантов, у неё не было совсем ничего. Она могла бы позвать его на балкон – смотреть, как крутится чёртово колесо и растут банановые плантации. Она могла позвать его на ночной пляж, слушать нетрезвые крики отдыхающих туристов. Она могла позвать его прогуляться. Она могла сделать всё, что угодно, и он бы не отказался. Какаши не отказывается, рассматривает телевизор, как предмет излишней роскоши, ищет, в какую розетку вставить провод, и долго, придирчиво листает каналы, чтобы выбрать такой фильм, от которого Сакуру начнёт клонить в сон через пятнадцать минут. Она чувствует, что уснёт. Неловко уснёт, невзначай уронив голову на его плечо. И он неловко будет не знать, что с ней делать. Сакура не спит, всё думая об этом. Вариантов у Какаши немного. Он может двинуть плечом, и вряд ли у неё удастся дальше делать вид, что она заснула. Он может смиренно ждать, пока выбранный фильм самому ему не надоест, и Сакура клянётся – это будет лучший день в её жизни. Он может подождать немного, и аккуратно уложить её в постель. Или аккуратно уложить её на диван. И даже если он просто к ней притронется – это будет лучшим днём в её жизни. А после Сакура вспоминает про Город, вспоминает, где окажется, стоит ей только провалиться в себя. Вспоминает, что там её ждёт и чем там всё закончилось. Вспоминает свой страх, боязнь остаться там навсегда и не выбраться из Города. А когда вспоминает в следующий раз, фильм близок к развязке, Какаши двигает плечом, легко зовёт её по имени и говорит, что она уснула. Предлагает пойти в комнату и совсем лечь спать. Сакура, не проснувшись до конца, льнёт к нему теснее и бормочет невнятное «не хочу». Он тактично этого не замечает, позволяет ей дальше делать что-то со своим телом, со своим теплом, и Сакуре кажется, что она попала в рай. Но чем дольше она об этом думает, чем яснее ощущает присутствие Какаши, тем сильнее понимает, что происходит на самом деле, и вспоминает, что произошло тогда, несколько месяцев назад, в ветреном холодном порту страны Молнии. Сознание её так и меркнет – в этих невнятных отрывках беспокойных воспоминаний. Ей снится новый сон, суматошный сон. Она бежит по кораблю, палуба его ходит по волнам, его трясёт, и стонут гулко трубы. Она бежит по кораблю, но понимает, что в самом деле всё это время бежит на месте. Одежда её, очень странная и несуразная, сбивается, холодный ветер забирается к коже. Сакура старается оглянуться, вспомнить, от кого бежит, но позади нет совсем ничего: нет ни людей, ни корабля, ни даже моря. Только одиноко стоящий город медленно приближается. У него высокие стены, за стенами нет ничего. Пустой, обезличенный город, внутри которого, под землей, крутятся монстры из глубин – шестерёнки слаженной, пустой жизни. Нечто приближает её к нему, подталкивает вперёд. Сакура делает шаг назад, делает ещё и ещё, но топчется на одном только месте, и стены города растут, над ней возвышаются, и кажется ей, что теперь она видит его изнутри, видит его улицы, дома, ясное, полое небо. А после тёплая рука, мимолётное прикосновение, выводит её оттуда, и остаются одни лишь слова – стук клавиш аппарата. Когда Сакура просыпается, всё выглядит, как прошлой ночью: крутится потолочный вентилятор, гоняет влажный, тёплый воздух, из окна мерцает цветной свет луна-парка, ветер задувает шторы. От пота майка прилипает к спине, туго жмёт бюстгальтер под лопатками, дышать здесь совсем нечем, и Сакура глухо хватает ртом воздух. Но сильнее всего отчего-то вспотела рука. Сакура тянет её на себя, встряхивает, и из ладони выпадает что-то тяжёлое. Она оборачивается на глухой звук и замирает на месте. Только проснувшийся Какаши отнимает голову от спинки кресла, смотрит на неё странно, совсем не удивлённо, будто всё складывается так, как произойти должно. – Что вы тут делаете? – спрашивает она онемевшим ртом. – Не помнишь? – Он проводит рукой по лицу, трёт глаза. Голос у него хриплый, и Сакура боится, как бы потом она не придумала себе чего лишнего. – Ты сказала, что плохо спишь по ночам, попросила посидеть. – И вы согласились? – Согласился, – подтверждает он. – Может, я во сне разговаривала? Я не помню, как здесь оказалась. Тоже вы помогли? – Помог, – подтверждает он. Всё как бред сумасшедшего. Сакура прикрывает лицо ладонями, ворочается по постели. Как ей теперь в глаза ему смотреть? И раньше были проблемы, а теперь что ей делать? А если вдруг – только если вдруг – и он начнёт смотреть на неё иначе? – Извините… за это… – говорит Сакура, стараясь сделать голос более внушительным, трезвым. – Совсем не помню, как вас об этом просила. Может, что в голову ударило… – Ничего страшного, – убеждает он, поднимается с кресла. – Мне не сложно. И оставляет её одну. Шелестит под потолком вентилятор, перекликается со шторами, розовые всполохи огней отсвечивают на старой штукатурке. И в голове её жалобно стонет только одна мысль: я никогда тебя не забуду, ни до каких пор, я буду любить тебя вечно. *** Утром ничего этого нет. Он выглядит обычно, готовит завтрак. Сакура ещё долго собиралась с мыслями, всё стеснялась выйти из комнаты, мялась у двери, долго возилась в ванной. Ей было так стыдно, так жалко себе признаваться. Она убеждала себя, что всего лишь себя накрутила, что он всё правильно понял и лишней мысли не допустил, он вообще никакого внимания не обратил, только плечами пожал и отмахнулся простым «бывает». Никто бы не обратил внимания, Какаши – тем более. Наверняка он за свою жизнь слышал столько всяких странных просьб, что эта для него была совсем пустяковой. Сакура была готова сгореть от стыда, но он готовит завтрак и выглядит обычно. Он даже встречает её своим бодрым, немного безразличным «добрым утром», ставит перед ней тарелку и отворачивается обратно к плите – варит кофе. – Тебе с молоком? – спрашивает он, и Сакура вздрагивает от его голоса. – Д-да, – тихо бубнит она. – Спасибо. – Не за что. Он возвращается к столу с двумя кружками, съедает половину порции, поднимает на неё взгляд, и Сакура нутром чувствует, как хмурятся его брови. – Аппетита нет? – интересуется Какаши. – Как-то не особо. – Кивает она. – Жарко тут. – Да? Вроде, как обычно. Ещё утро. Она поднимает вилку, возит ей по тарелке, отламывает кусок яичницы, берёт его в рот, с силой проталкивает в горло. – Не нравится? – спрашивает он. – Нет, – пытается она, – в смысле, это нормально. Какаши многозначительно поднимает одну бровь. – В смысле, вы вкусно готовите. Просто я… А вам нормально, что вы Хокаге и стоите у плиты? – старается она перевести тему разговора. – А ты хотела? Тебя не дождёшься. Помнится, на миссиях ты только чай заваривала. – Ну, я могу. Наверное. – Не будем экспериментировать, – отказывается он. – Но я могу… – Меня всё устраивает, – перебивает Какаши. – Хокаге я или нет, какая разница? Не имеет никакого значения. У нас был определённый порядок вещей, и мы будем его придерживаться. – Он заканчивает, протирает рот салфеткой, дожёвывая последний кусок. – Внизу у дома давят апельсиновый сок. Ты как, хочешь? Она не успевает ничего сказать, он поправляет маску на лице, встаёт из-за стола, и когда направляется к раковине, говорит: – Доедай и спускайся, я пока закажу. Рикша приедет минут через двадцать. Она провожает его взглядом, не сразу соображает, что лучше бы ей и вправду доесть этот завтрак и поспешить выйти на улицу. И всё же странный он. И, наверное, Сакуре не показалось, больше не кажется – больше он не смотрит сквозь неё. Она проверяет это внизу, когда он передаёт ей стакан апельсинового фреша, роняет на неё случайные взгляды, сохраняет молчание, но смотрит всё же, и Сакура смотрит во все глаза, не понимая, что это означает. Она проверяет это, когда приезжает рикша, и Какаши помогает забраться ей в повозку. Проверяет, когда пытается ещё раз извиниться за ночь, но он как-то не слышит её, отмахивается и перебивает разговором о работе. На месте им приходится расстаться: он уходит болтать с чиновниками, Сакуру уводят осматривать теплицы. Они встречаются ближе к часу дня. Он морщится от солнца, ждёт её в теньке, всю промокшую, усталую и злую. – Как прошло? – спрашивает он. И вид его Сакуру невероятно раздражает. – Не очень, – говорит она, бубня себе под нос. – Мне почти ничего не рассказали. Там четыре молодые девочки работают. Ну, вы их видели. – Видел, – подтверждает Какаши. – Так вот они четыре часа обсуждали, что у вас под маской. – А ты что? – А я это слушала и страдала, страдала и слушала. Я думала мы здесь работать будем, а не трепаться. Но пришлось четыре часа всех по десять раз убеждать, что я ничего не знаю и я ничего не видела. – А они что? – Они думают, что под маской вы невероятно красивый, – фыркает Сакура. Какаши расплывается в глупой, идиотской улыбке. Кивает головой, отводит взгляд в сторону, странно-тихо проговаривает: – Да, ничего такой. Сакура смиряет его недовольными, злыми глазами, цедит сквозь зубы: – Вы серьёзно? – Вполне, – соглашается он. – Что, «если я чего-то не видела, значит, этого нет»? – передразнивает он. – Да, – выпаливает она. – Тебе показать? – спрашивает он совершенно серьёзно, и у Сакуры колени подкашиваются, и в глазах рябит, и вся злобная спесь сбивается. Она ничего не отвечает, отворачивается, а на обеде, вернув себе смятённые чувства, продолжает сверлить его недовольным взглядом, часто вздыхать, продолжает давать ему понять, что считает его идиотом. Какаши ей вторит, слабо улыбается, кидает на неё неоднозначные взгляды, и Сакура оказывается в странном раю: ей всё это нравится, она всё это ненавидит. Ей хочется, чтобы он сделал что-нибудь ещё. Чтобы продолжал в том же духе, заводил дурацкие разговоры, резко останавливался, и бросало её то в жар, то в холод. Чтобы это никогда не прекращалось, и она почувствовала ту странную близость, о которой не смела и мечтать. Чтобы в конце концов они никогда не поговорили и разговор их, всё назревающий, серьёзный, неловкий, только болтался поблизости. Чтобы каждый – и она и он – понимали его необходимость, чувствовали его необходимость, но так и продолжали делать вид, что никому он не сдался. И может потом, в самом конце, когда сдерживаться уже не хватит сил, они, предварительно сделав что-нибудь непоправимое, всё же к нему пришли. Она знает, что всё вскоре закончится, вернётся рикша, и все мечты её рассыпятся, но перед повозкой Йошида-сама предлагает ей присоединиться к ужину, и почему-то всё забирает новый оборот – всё их странное напряжение с Какаши. Сакура соглашается на предложение, не замечая его хмурую реакцию. Она говорит Йошида-сама, что с радостью к ним присоединится, но ей стоит отлучиться и привести себя в порядок. Какаши стоит рядом и очень скупо рассматривает дорогу под ногами, а в повозке хмуро выдыхает и чешет лоб. – Что-то не так? – спрашивает Сакура. Какаши ничего не отвечает, качает головой и отворачивается. Она видит – он злится – и никак себе не может объяснить отчего. – Если я сделала что-то не так, вам стоит об этом сказать, – проговаривает она. – Ради нашей командной работы. – Поговорим, как доедем, – говорит он и кивает вперёд на бегущего рикшу. У него кучерявые, каштановые волосы, худое тело и жилистые руки. Сакура опускает голову и ей становится неловко – они же шиноби, а возит их в повозке живой человек. Она начинает думать об этом – обо всём подряд: о рикше, о душном воздухе, о том, как липко ощущается рубашка на спине, о Какаши – его колено слишком близко к её, обнажённому, – и до квартиры ещё слишком далеко, чтобы так просто перестать обращать на это внимание. И от вида его хмурого, раздражённого, злого в чём-то лучше никак не становится. Становится только хуже – она вспоминает его старый, прежний вид. И вспоминает то, где она его видела. В постели, как правило. К концу поездки голова у неё совсем идёт кругом: неужели это взаправду с ней происходило? Неужели этот человек когда-то спал с ней, признавался ей в любви и теперь совсем ничего не помнит? О, сколько всего она хотела бы у него спросить. Как бы она хотела с ним поговорить. – Сакура. – Слышит она со стороны и не понимает, когда они успели доехать и остановиться. Какаши тянет руку ей в ожидании. Сакура спускается с повозки и идёт за ним на совсем ватных ногах, не чувствуя земли под собой. Она старается держать в голове их последний разговор, его, хмурого и серьёзного, но чувствует, как пространство, дрожа и размываясь, ускользает от неё, толкает её совсем в другую реальность – ирреальность. В подъезде у неё странно колотится сердце, она с трудом поднимается по лестнице следом за ним, держится за перила, не чувствует воздуха в лёгких. Ей сильно хочется, чтобы этого не было. Чтобы всё отпустило и прошло, чтобы больше она не чувствовала себя так рядом с ним. О, если бы здесь был он прежний, всё помнящий, ничего из этого она не чувствовала бы. Он бы прекрасно её понял – но этот Какаши только научился не смотреть сквозь неё, он её совсем не понимает. Признаться честно, Сакура сама себя не понимает. В коридоре квартиры он бросает ключи на стойку, не спеша проходит вглубь комнаты, становится рядом с обеденным столом и не глядя смотрит перед собой. – Так в чём… – Сакура сбивается, озадаченная его видом – это она что-то сделала? Что-то произошло? Что-то случилось? – В чём дело? Какаши ведёт головой, нехотя начинает: – Ты в стране Чая. Очень многозначительно – она всё поняла. – И? – Ты не заметила, что здесь почти нет кафе и ресторанов? Только чайные дома. – И что?.. Я всё ещё не понимаю. Скажите прямо. К чему эти загадки? – Мне неловко тебе об этом говорить, – отвечает он. И что-то в его виде, в его глазах, смущённо уведённых, её радует, обнадёживает как-то. – Проституция, Сакура. Здесь безумный трафик проституции, высокий уровень преступности, у нас перед дверью решётка, тебя это не удивило? Страна южная, бедная и портовая. Дикая фактически… – Вы что, думаете, что Йошида-сама пригласил меня, чтобы?.. – Сказать честно? Я не знаю. Я не думаю. Вряд ли бы он стал, но предрассудки насчёт куноичи… То есть, понимаешь, они не из воздуха берутся. – Меня Йошида-сама не пугает. Я не маленькая и могу за себя постоять. – Я знаю, – отвечает он, медленно чешет лоб, будто вовсе не эту мысль хотел высказать, будто ничего у него с этим разговором не вышло. – Я бы просто… Я бы не стал звать тебя на ужин в такое место. – А в какое бы позвали? – спрашивает она и только через неловкую заминку понимает, что именно ляпнула. – Ну… – начинает он, встаёт прямо, отходя от стола. – «Ичираку-рамен»? – «Ичираку-рамен», – глупо повторяет Сакура. – У вас вообще есть подружка? Какаши ненадолго задерживается с ответом и через улыбку говорит: – Думаешь, она будет против? – Так у вас есть подружка?! Он ведёт головой, и у Сакуры всё мироощущение уплывает следом за его жестом: что это значит, что он имеет в виду, что он говорит такое? – Всё равно, – продолжает она, чтобы хоть что-то продолжать, – позови вы кого даже в «Ичираку-рамен», платить бы не стали. – Ты так думаешь? Что ж, ты вправе так думать. – Я ещё и про подружку вашу буду всякое думать. – Думай сколько угодно, – отмахивается он, – только собираться начни. Он ей врёт. Он ей безбожно врёт, улыбается, смеётся над ней и делает вид, что всё это ему безразлично. Как бы только узнать, не вздумал ли он действительно завести себе эту подружку. Она возвращается в коридор, путает комнаты, попадает в спальню, возвращается в ванную, после опять в комнату, потому что забыла взять с собой чистую одежду, и всё суматошное, истеричное, беспокойное, и нигде она не может встать и успокоиться. Подружка, ну конечно, придумал тоже. Сакура думает о подружке, стоя под душем, думает, пытаясь разглядеть своё отражение в запотевшем зеркале. Как она выглядит? Она выглядит лучше неё? Она её красивее? В ней есть что-то, чего нет в Сакуре? Она прикрывает глаза, пытается вспомнить, как именно он это сказал, в какой интонации, с каким выражением. Она прокручивает диалог, судорожно ищет в нём подсказки, намёки, но тот рассыпается в памяти, разваливается на куски. В конце концов у неё ничего не останется, и его не останется – тоже. На Какаши она смотреть больше не может. Он выглядит, как всегда, в нём ровно ничего не поменялось, но стоит ей поднять на него взгляд, она вновь начнёт искать то, что найти в его образе невозможно. Она будет искать его прежнюю память, его забытую любовь, его новые интересы, намёки на новые отношения. Иногда, беспокойно собираясь, она всё же не может удержаться, чтобы не подсмотреть за ним осторожно. Как он терпеливо её ждёт, поглядывает на часы, водит глазами по комнате, не зная, чем себя занять. Есть ли здесь новые интересы, намёки на новые отношения, есть ли в нём хоть что-то новое? Сакура приглаживает волосы, дует губы, всё разглядывая слабый пигмент блеска, никак не может оторваться от зеркала, только чтобы растянуть время – вряд ли. Вряд ли в нём есть что-то новое. Только то, что было в нём всегда, в старом-добром Какаши-сенсее. Сакура хочет ошибаться. Хочет, чтобы всё же что-то в нём изменилось. Хотя бы в том, как он на неё посмотрел, когда она сказала, что готова выходить. Она очень скромно оделась. Она хотела ему понравиться. Чтобы он посмотрел и остался доволен. Чтобы когда Йошида-сама бросал на неё сальные, пошлые взгляды, у Какаши кровь в венах кипела, чтобы он сжимал челюсти под маской и выглядел жутко опасно и сурово. И чтобы сегодня, на один короткий вечер, никуда её от себя не опускал. Конечно, действительно ли Йошида-сама собирался проверять на ней домыслы о куноичи или нет, они не узнали. Вечер прошёл очень сдержанно, цивильно, да и Сакура, не скажи ей Какаши об этом, не заметила в той чайной ничего из ряда вон выходящего. Персонал, разумеется, был одет немного странно, и в манерах сквозило странной любезностью. Остальным присутствующим хотелось побыстрее закончить официальную часть и перейти из зала куда-то в другие места, поэтому договор они подписали достаточно быстро. Быстрее, чем Сакура того ожидала. Она слабо представляла, сколько дней им осталось здесь находиться. Помнила, что Какаши говорил, что миссия не займёт много времени, но в действительности оказывается – это, разве, всё? Она ловит себя, что мир совсем пустеет, вязнет в звенящей тишине, когда пара подписей обозначается на бумаге. В ушах гудит, приливает кровь к голове, холодно потеют ладони. Она оборачивается на Какаши, замечает его уставшее, вымотанное состояние, ещё немного напряжённое, не позволяющее ему расслабиться. – Знаете, в нашей стране и знатные дамы не против прибегнуть к услугам разного рода, – говорит Йошида-сама, глядя прямо на Сакуру. Тут наконец возвращается мир, возвращаются звуки и насмешливый взгляд Йошида-сама вульгарно приходит к ней. Сакура быстро оборачивается на Какаши, лицо её заплывает в глупой, непонимающей улыбке. Какаши медленно качает головой, перекручивает в пальцах пустое отёко, отставляет стопку, смиренно улыбается одними глазами и благодарит всех присутствующих. Окончательно в себя Сакура приходит только на улице. Здесь страшно стемнело и на небе не проглядывается ни одной звёздочки, только одно низкое, чёрное небо, влажный, тугой, солёный воздух, разрезаемый озоном. У Какаши опускаются плечи, он стоит перед входом в чайную, низко опустив голову. Он держит руки в карманах, и Сакура понимает, как он чертовски устал. Понимает это и потом, когда он возвращает к ней взгляд и говорит: – Давай выпьем. *** Они находят первый попавшийся бар: полупустой, душный, по-вечернему пьяный. Сакура почти себе не верит, когда замечает, как Какаши снимает маску – не настоящую, тканевую – совсем другую – маску серьёзной сосредоточенности, и вновь становится собой, таким, каким она видела его там, давно, в забытом сне, в реальности после забытого сна. Он заказывает двойной джин, ей – вина, ставит напитки на стол и мучительно держится за голову какое-то время. Она рада, что всё наконец закончилось и теперь пройдёт совсем немного времени, чтобы он выдохнул и пришёл в себя. – Мне кажется, – говорит он, – политика не совсем для меня. С этими людьми даже в одном помещении неприятно находиться. – Шиноби чем-то лучше? – Шиноби, преступники, отступники, все остальные – разницы никакой. Мы хотя бы честны в своей природе насилия, здесь совсем другая среда. – Он берёт стакан, выпивает ровно половину. Сакура уводит взгляд и старается на него не глазеть – она теперь всегда так делает: неловко опускает глаза на стол, прикрывает их, не дышит почти, стараясь хотя бы так держать дистанцию. Себя от него держать, от тех болезненных воспоминаний. – Не обращай внимания, в общем-то, – говорит он. – Не обращать внимания на то, что вы говорите? Мы разве с вами не друзья? – Друзья, – отвечает Какаши, слабо улыбаясь. – Конечно. – Конечно, – повторяет она, – и вы можете мне рассказать всё что угодно. Он уклончиво, почти незаметно, склоняет голову, щурится сам себе, поджимает губы, кивает вдруг в сторону и говорит: – Сходи поставь что-нибудь. – И указывает на музыкальный автомат. Под стеклом автомата крутятся компакт-диски, свет ломается об их поверхность, слепяще отражаясь. Сакура, как завороженная, разглядывает эти яркие лучи, их блеск, едва может выбрать, что бы ему включить, и после только натыкается на знакомую композицию. Он знал её раньше – должен знать и сейчас. Они слушали её тогда, давным-давно, после дня рождения Наруто, сидя в забегаловке за низким столом, она ела битые огурцы, он пил ледяное пиво из запотевшей бутылки. Она попросила его что-то пообещать, ничего он обещать не стал, но обхватил её палец, притянул к себе. Как сейчас она помнит его касание – она просила пообещать её забыть. Он не стал обещать, но всё же забыл. Она оборачивается назад к их столику, Какаши глаз с неё не сводит, и Сакура не верит – никак не может поверить – что в этом взгляде только одна пустота, глухая глубокая пропасть, в которую, как в длинный колодец, кричи – не докричишься. Сакура бы забралась ему под кожу, распахнула его душу настежь и закричала громко-громко, пытаясь там его найти, себя найти. Ау-у, отозвалась бы его душа. Кто здесь, глупо спросила Сакура. Кто, повторила душа. Что ты, задала вопрос Сакура. Всё, страшно сказали бы ей в ответ. *** Они сидели в баре до половины двенадцатого. Собирался дождь, небо чёрное-чёрное, и Сакура жадно дышала влажным, солоноватым воздухом, тёрла вспревший лоб, хмельно покачивалась в сторону. Они сидели в баре, и она совсем не поняла, сколько успела выпить и когда успела захмелеть. Только нашла свои сандалии – не себя даже – на тротуаре, и губы – сильно влажные. Какаши, кажется, за всё это время только сейчас смог расслабиться. Ей сильно радостно было видеть его таким: он стоял прямо и смотрел перед собой, держал руки в карманах. Ветер трепал его рубашку, Сакуру тянуло к его локтю. – Хочу пройтись по пляжу, – сказала она, сожмурив глаза. Ей было сильно страшно, когда он обернётся и опустит на неё свой взгляд. Сакура боялась встретить его прежнего, найти в глубине его глаз то знакомое и забытое, за что – только кто предложи – продала бы тут же свою душу. Ками, думает она, поднимая глаза к чёрному-чёрному небу, когда он предлагает свой локоть, вы всё так подстроили. Ками, думает Сакура, прижимаясь к нему, Ками. Её слова для богов, всё, что она думала им когда-то сказать, оказались потерянными. Нет слов даже для его души, открытой нараспашку. Всё-всё-всё, пьяно стучит в голове. Какаши говорит ей смотреть под ноги: иногда тротуар неровный, брусчатка сбита, и Сакура споткнётся или ударит пальцы. На песке он, правда, говорит то же самое, опускает руку в карман и долго смотрит в черноту ночи. С дороги долетают тусклые огни, едва видно шумную, серую пену. Как спаянная, Сакура не может его отпустить, только немного приподнимает голову, чтобы тоже рассмотреть то, что он видит перед собой. Он как-то уводится в сторону, показывает вперёд. Отсюда тоже видно огни луна-парка: большое разноцветное колесо, тень их многоквартирного дома. – Завтра я уеду, – говорит она и тянет его назад к себе. Какаши опускает на неё взгляд, недолго молчит. – Тебе здесь понравилось? – А вам? – Реки мне нравятся больше, – отвечает он. – Есть ощущение, будто я не люблю морскую рыбалку. – Ощущение? – не понимает она. – Да. Только ощущение. Не знаю, откуда оно взялось. Не помню. Будто было воспоминание, в котором морская рыбалка мне не понравилась, но я его забыл, и вспомнить никак не могу. – Мне это знакомо, – коротко отвечает она. – Я видела сон и весь его забыла. Осталось только ощущение. Но наоборот. Не как с вашей рыбалкой. Сон был приятным, очень ценным для меня. Пожалуй, – говорит она, поднимая на него голову, – самым ценным. Но я не знаю, что в нём произошло, и не знаю, что теперь для меня ценно. Вы что-нибудь цените, Какаши-сенсей? – Ценю, – отвечает он. И Сакуре сильно хочется, чтобы сейчас, когда он это сказал, он на неё посмотрел. Чтобы только на неё смотрел, никуда более. Но Какаши смотрит прямо перед собой в чёрное море и дальше не продолжает. В голове её елозит вредная, противная мысль. Сакура пальцами сжимает его рукав, перебирает ногами по песку, никак не может её удержать: – Вашу девушку? – Мою девушку? – не понимает Какаши. – А, это. Ну… нет. – Нет? – Нет девушки. Сакура сильно старается, чтобы не выдохнуть и себя не выдать, едва сдерживается, едва тупит голову, едва не теряет дыхание, неловко проговаривает: – А что тогда? – Что тогда… – повторяет он. – Пожалуй, всё. Всё ценю. – Даже вот, например… Сейчас? «Сейчас» вы цените? – «Сейчас» я ценю больше всего на свете, – говорит он, и Сакура чувствует, как что-то тянет её к земле, как что-то заставляет землю уплывать у неё из-под ног, как что-то выбрасывает её из этого пространства. Она цепляется за Какаши отчаяннее, теснее. Только лишь бы это «сейчас» не упустить, ценить его так же, как ценит он. Наверное, она неправильно его поняла. Она вовсе не так его поняла, она знает, он не это «сейчас» ценит больше всего на свете, он ценит совсем другое «сейчас». И пусть так, она будет ценить своё. Она прикроет глаза, удержит дыхание, удержит это мгновение и «сейчас» останется с ней навсегда, оно расслоится во времени, оно будет везде и всюду, оно будет как бы существовать в двух реальностях – «сейчас» – внутри и снаружи. Сейчас, повторяет про себя Сакура, сейчас. Сейчас: тепло его, слабый хмель в голове, сонливость, тянущая к земле, что-то, что проталкивает её саму в расслоение времени. И Сакура забирается в это пространство, это почти так же легко, как кричать в колодец его души, открытой нараспашку. Там тесно и узко, столько времени и столько пространства – но внутри них совсем не протолкнёшься, «сейчас» у Сакуры маленькое, совсем крошечное, одно лишь мгновение – и больше ничего, ему хватит там места, ей хватит места. Им хватит места, чтобы уместиться в шестерёнках слаженной жизни. Кожа у него холодная, и она опускает пальцы к его запястью, чтобы чувствовать пульс. Он не говорит ничего против. Сакура клонится к его плечу, боится поднять взгляд и посмотреть, как он отреагирует, если она опустит пальцы ниже, в его ладонь. Но здесь совсем темно и совсем нет света, только тусклый, бледный, со стороны дороги, и где-то там, вдалеке, где крутится чёртово-колесо и растут банановые плантации. Её «сейчас» небольшое, оно умещается, как Сакура умещается в шестерёнки налаженной жизни, в одну только коробочку. Ками, она бы часами её перебирала, разглядывала, она бы нашла там то, чего не видела до этого, она бы призналась себе наконец в том, что знала давным-давно, знала с самого начала, ещё, может, с первой игры в го или с того вечера на крыше, с сигареты, которую он помял между пальцами и не раскурил. Она бы сказала себе: ты меня забудешь, а я тебя буду помнить всегда. Но он вернётся когда-нибудь – как всё возвращается, как всё проходит и как всё становится, как прежде. Она едва касается его ладони, он вряд ли даже чувствует её невесомое касание, но приходит в себя, отрывается от чёрного-чёрного моря, которое вовсе не любит, от воды этой шумящей и кипящей, чуть подаётся назад, вспоминает, что она тоже здесь, тоже рядом, делит его «сейчас» со своим, говорит: – Пора возвращаться. Завтра длинный день. Сакура ничего не отвечает, в горле так и застревает, что он прав, – но врать ему Сакура вовсе не хочет. Она послушно идёт следом, опускает его руку, и когда больше его не чувствует, остаётся будто совсем одна на всём белом свете. За всеми этими воспоминаниями в коробочке, как в альбоме фотокарточек, памятных открыток, умещается столько тоски. Ещё больше, чем «сейчас», в коробочке только тоски и одиночества. Потому что как бы Сакура ни старалась протолкнуть «сейчас» в пласты расслоившихся времени и пространства, они, в конце концов, соединились и схлопнулись, «сейчас» окончилось, как всё заканчивается, как всё проходит и всё становится, как прежде. Ночью, когда по потолку тянулись цветные огни луна-парка, ей хочется взвыть. Ей хочется вжать лицо в подушку и громко-громко выть: потому что тоска, потому что одиночество, потому что «сейчас», и это «сейчас», именно это «сейчас» слишком ладно входит и во время, и в пространство, и такое громоздкое оно и тяжёлое, что кажется, что именно оно-то и останется с ней навсегда. Сакура долго не может уснуть, крутится по постели, пытается вспомнить, о чём он говорил с ней в баре, как слушал бессмысленную музыку, как нечаянно улыбался, когда замечал, как она крутит головой, как казалось, что никакой тоски и одиночества не существует. И как был покоен, когда она держала его за руку. Сейчас, всё повторяла про себя Сакура. Только сейчас она закроет глаза и уснёт, и завтра всё притупится, утихнет, завтра она с ним расстанется, и невероятной тоской и одиночеством её накроет в дороге, но с этим уже ничего не сделаешь – встретятся ведь. Сакура вытерпит дорогу, будет идти по ней, сцепив зубы. Только бы уснуть в этом проклятом, ненавистном сейчас. Он некстати поднимается, шумит в коридоре. Она слышит, как щёлкает выключатель, закрывается дверь. Сакура прижимает подушку к ушам, жмурит глаза и почему-то думает о Городе. Она бы вернулась в Город. Там не существует тоски и одиночества. Люди без лиц не умеют разговаривать, не умеют чувствовать и тосковать. Люди без лиц и вовсе не существуют. Вновь открывается дверь, щёлкает выключатель, щёлкает что-то в её голове, как дрожащие световые блики в воде, тянутся по потолку огни луна-парка. Тянутся высокие стены Города. Так далеко, что за ними и неба не видно. Сакура задирает голову, пытается рассмотреть хоть что-то, но кажется, что чем старательнее она смотрит вверх, тем выше растут стены Города. Она опускает голову, опускает взгляд, смотрит прямо перед собой на стену, и стена Города, скрипя шестерёнками, опускает на неё свои глаза. Они долго так стоят – Сакура и стена. Смотрят друг на друга. Сакура думает, что сейчас стена спросит, зачем она пришла. Стена молчит. Сакура вспоминает, что стены, как люди без лиц, говорить вовсе не умеют. Едва ли и у Города была своя личность, вряд ли он мог с ней говорить. Это всего лишь сон, напоминает себе Сакура. Но стена смотрит на неё долго и упорно, упрямо не открывает свой каменный рот. И её каменный взгляд на себе Сакура тоже чувствует. Как есть чувствует – серый, безразличный. Ей даже мерещится в стене лицо Какаши, такой у стены взгляд. Но ведь стена – не Какаши, и Какаши никакая не стена. Такого быть не может. Но вдруг, как только Сакура ушла из Города, как только пошла своей дорогой, он обратился в Стену? А быть может, он всегда ей и был? И только он и удерживал её внутри Города? Но что тогда такое Город? Всё, сказал ей старый сон. Всё, говорила ей его душа. Всё, спрашивает Сакура у Стены. Стена не отвечает. Только продолжает смотреть. И вдруг кажется Сакуре, что взгляд её как-то меняется. Будто и не на неё вовсе смотрела Стена, будто смотрела куда-то позади неё. Всё же, Сакуре всегда было интересно, что находится за стенами Города. А она ведь, понимает Сакура, как здесь очутилась, ни разу так и не заглянула за его пределы. Даже и сейчас – стоило оказаться за стенами, она и подумать не смела обернуться и посмотреть, что же там такое он за собой скрывал. Сакура поворачивается с опаской, понимает вдруг, как здесь тихо, как в коридоре рая, – исчезла тоска, исчезло одиночество, конечный свет уже погас – и нет вокруг ничего, один только колодец. Она оборачивается на стену, стена смотрит на неё решительно, взглядом подталкивает вперёд к колодцу. Колодец самый обыкновенный и настоящий, глубокий, что дна не видно. Сакура склоняется над ним, держится руками, пытается разглядеть, что там внизу. А потом то ли сама, то ли вовсе по чужой подсказке, подсказке стены, вспоминает, что если вдруг упадёшь во сне, обязательно проснёшься. Сакура склоняется к колодцу ещё раз, смотрит в его черноту, – такой выход из Города, – только прыгнуть в колодец. Она не объяснит себе, почему вдруг подумала о Какаши, подумала, что прыгнет в колодец, как в объятия его души, почему вдруг захотела его здесь найти – не в отпечатке стены даже, а там где-то – далеко снаружи, и почему вдруг, пытаясь его отыскать, посмотрела на небо. Но даже здесь, у колодца, всё небо загораживал Город; и чем выше она смотрела, тем выше росли его стены, её не пускали. Не давали подсмотреть. Всё, спросила она у Города. Проснись, ответил он ей.