Звезданутые

Микроволновка. Он стоял напротив нее уже около десяти минут и никак не решался на ЭТО. Она верой и правдой служила ему много лет, по утрам разогревала овсянку, с такой нежностью плавила сыр для его любимых бутербродов, да что там бутерброды! В самые одинокие дни, когда никого из близких, так нужных!, не оказывалось рядом она брала на себя роль друга, молчаливого, принимающего, слушающего... А он задумал сделать с этой дряхлой, любимой, родной машиной ТАКОЕ. Ну не мог он её расколошматить. Даже для Пина. Для Пина... Резко всколыхнулся грязный край когда-то идеально белого халата. Лосев, не выдержав давления, словно ужаленный работящей копатычевской пчелой принялся мельтешить из комнаты в комнату. Он как мог пытался найти замен микроволновке, но все было не то. "Микроскоп?" Да счас! Этот прибор стоил почти с половину его собственного дома, и что не менее важно, принадлежал главной лаборатории и взят был под его, Лосева, ответственность. "Ну может лампа? Лампу то и купить потом можно..." "Нет, нет, нет. Эта лампа - настоящий раритет, доставшийся от покойного деда, между прочим, тоже ученого. Нельзя." "Тогда чайник! Чайник не жалко! А воду можно и в микроволновке разогревать. Постойте, но ведь чайник-то совсем новый. И месяца не прошло, как подарили. На день рождения. Так мало того, его сам Пин подарил! Немецкое качество, мол, лет пятьдесят говорил проработает. Не меньше. " Но Лосеву ждать было нельзя. Ни год, не десять, ни тем более пятьдесят! Да через столько лет от них, поди, только кости одни останутся. И чайник этот, чтоб его. Нервно вздохнув, он ласково провел пальцами по гладкой поверхности, вспоминая, как был горд и счастлив Пин, вручая чудо устройство со всякими современными новоротами имениннику. Нет. С чайником тоже не судьба. Походив по комнате еще какое-то время, и убедившись окончательно, что никакой лишней техники тут больше не найдется, как не ищи, понурый, он вернулся на кухню. - Прости родная, и как я только докатился. Феноменально... - произнес он над полуржавым устройством и дрожащими руками взял отвертку со стола. Перед глазами, будто наяву встал тот самый вечер, даже не вечер, кажется это была ночь. Глубокая, темная, холодная. Но именно тогда он впервые почувствовал то, что сейчас толкало его на столь глупый и вместе с тем решительный шаг. Это случилось чуть больше полугода назад. Зима уже наступала осени на пятки, на улице не осталось ни одного живого цветка, ни одного зеленого листочка, его чудный лесной пейзаж вдруг превратился в мрачное слякотное ничто. Лосев тогда серьезно хандрил. Никак не мог сосредоточится на работе, вообще ни на чем. Выручали беседы с микроволновкой, но с каждым днем и на те сил оставалось все меньше. В один из таких серых будних дней, когда он в очередной раз силился подняться с постели, чей то настойчивый стук достиг стен его спальни. Замотавшийся в одеяло, бледный, с заспанным лицом, ученый медленно прошел через дверной проем, обогнул диван в гостиной, задев ненароком стопку старых пыльных книг, пару раз чихнул и наконец отпер входную дверь. - Доброе утро, Лосяш! - с характерными ему немецкими "с" и "ш" поприветствовал Пин. Лосев, сощурвись от пусть и не очень яркого, но все же раздражающего радужки света, отступил в более привычный полумрак своего жилища и еле слышно пробубнил в ответ "доброе". Не теряя ни минуты, нежданный гость переступил порог и, не закрывая двери, затараторил. - Слушайт, Лосяш, у меня к тебе есть одна просьба! - он сделал паузу, ожидая, очевидно, ответной реакции, и, не дождавшись ничего кроме глубокого зевка и безразличного усталого взгляда, продолжил, - В общем мне нужен твой помощь в гараже. Там одна железяка отказываться работать! Еще тем поздним утром, он, завороженно наблюдая, как вокруг Пина разлетались потревоженные, застарелые пылинки, поблескивающие в слабых лучах холодного ноябрьского солнца ощутил что-то непривычное. Он слабо помнил, как вяло водил во рту зубной щеткой, как нехотя натягивал на себя коричневую водолазку, как медлил со штанами, как он, пытаясь всеми силами оттянуть необходимость выйти из такого родного, такого знакомого дома в этот ужасный осенний день, застилал свою кровать, по нескольку раз разглаживая несуществующие складки, пока из глубин дома не послышалось почти спасительное: - Лосяш? Если не хочешь, я не заставляйт. Но он уже умылся, оделся, заправил постель, жалко только не позавтракал.. "Да сколько же можно грустить!" - плюнул в срдцах ученый и задвигался куда активнее: прошел на кухню, вытащил из хлебницы последнюю оставшуюся от "ромашки" булочку с повидлом, жадно откусив от нее большой кусок, вернулся к двери и снял с вешалки пальто, дожевывая выпечку. - Пфли уфе(Пошли уже). И они пошли. Через пустой, сухой облезлый лес, по узкой влажной тропинке они направились к реке. Изредка под ногами шелестели листья, еще чаще хлюпали лужи. Хотя эти уродливые круги, щедро раскрашенные всеми оттенками коричневого, даже лужами-то характеризовать не стоило. Одним словом мерзость. Лосев вспоминал, как быстро они тогда дошли до гаража, Пин показал ему чертежи, но дело, потдвердил ученый, оказалось не в них. Разобрали механизм, сверились с рисунком, перебрали все детальки, наконец отыскав ту, что мешала машине исправно работать, и очень этому обрадовались. Усталость тогда, как рукой сняло, даже угрюмые тучи уступили часть небосвода солнцу, и оно мгновенно устремилось к ним, проскользнуло в дверную щель, просочилось сквозь стыки разномастного металлопрофиля. В ангаре стало немного теплее. Остаток дня они потратили на то, чтобы собрать "железяку" в единое целое. Лосев помогал Пину, передавал детали, инструменты, поправлял свет. Ему всегда нравилось наблюдать за тем, как ласково Пин обращается со своими "железяками" в мастерской (исключая, конечно, моменты неудач). Как осторожно, очень бережно, по-отцовски берет детальку за деталькой и ставит в нужное место, как он сосредоточен в этот момент, как его руки, перемазанные мазутом, который будто въелся в его кожу так глубоко, что возможно никогда уже не ототрется, почти не трясутся и работают так четко, так безукоризненно, точно Пин сам механизм. Немецкий. Прочный. На века. А глаза. Какие у него глаза... В смысле что точные. Эта жестянка размером была чуть больше и шире ладони, а он без очков, в тусклом свете порядком поизносившейся лампочки умудрялся видеть и понимать, что и куда ему нужно вставить, как и что припаять, где проводочки подровнять... Завораживающее в общем зрелище. Так незаметно солнце совсем ушло за горизонт, металлические стены, а вместе с ними и земля потихоньку остывали. У Лосева заныла спина. Наконец Пин вкрутил в панельку последний винтик и, отложив отвертку, откинулся на стуле, расправил руки и захрустел позвонками. Готово. - Лосяш, выключай свет. - Любезный, вы уверены..? - Ja, ja! Погасла лампочка, лишь проволочный сердечник, разогретый током, слегка ещё светился. В полной темноте Пин нащупал тройник и присоединил свой только только собранный, можно сказать новорожденный механизм к сети. Мгновение, и во мрачной, густой тьме гаража забрезжило сияние. Это сверкал их механический младенец, но смотреть стоило не на него, выше. "Так вот, для чего оно..." - только и успел подумать Лосев. Это были звезды. Они сверкали, струились по стенам гаража, переливаясь светом. У Саши дыхание сперло. Он так скучал по ним. Осенью, помимо грязных тропинок и голых деревьев его больше всего огорчали дожди. Осенью становилось пасмурно и стабильно шесть ночей в неделю небо было закрыто тучами. Они не пускали его к ним. Словно толстые бетонные стены, эти тучи преграждали ему путь к звездам. Иногда казалось, эти уродливые газовые сгустки были готовы обрушится на него сверху и погрести его под осколками каменного дождя, лишь бы он не дождался звёздного неба... Но в ангаре туч не было. Здесь были только космос, звезды, и Пин. - Работайт. - довольно протянул последний и беспечно откинулся на спинку стула. - Красиво. - Natürlich. Но любоваться зрелищем получилось не долго. Вслед за остывшей лампой, остыл и Лосев. Он сам не заметил, как обхватил свои предплечья обеими руками и машинально принялся растирать кожу через ткань слишком тонкого для такой температуры пальто. Но зато это заметил Пин. Ни слова не говоря, привстал из-за стола и снял со спинки стула свою куртку. Он повесил её еще утром, как только вошли. Прохлада в ангаре нисколько его не задевала. Лосев же, будто привороженный разглядывал мерцающие белые искорки света так, будто это и впрямь были настоящие звезды, но отвлекся, как только почувствовал несвойственную тяжесть на плечах. - Спасибо, друг мой. - Ja, ja. Всегда пожалуйста. Это же просто куртка. - Не только за куртку. Друг мой, вы дали мне гораздо больше, чем куртку. Этот вечер, нет, эта ночь... Спасибо вам за звезды. Я скучал по ним. Очень скучал. - собравшись с мыслями, он продолжил, - Эта осень выдалась на редкость пасмурной. Даже солнце иной раз не выглянет, какие уж там звезды... Спустя мгновение, Пин заново включил лампу, отключив при этом "звезды", смотал провод и вместе с ним взял в руки свою железяку и протянул её другу. - Держи. Этот железяка теперь твой. - Нет, стойте, Пин, вы же так долго ее чинили! Нельзя же так просто... - но не успел он закончить предложение, как его тут же перебили. - Держи. Позже той ночью ученый сидел у реки. В спокойной воде преломлялся свободный лунный свет. Оказывается, пока они были заняты работой, снаружи прошел дождик. Небо расчистилось. В далеком темно-синем небе мерцали миллиарды огней, но он только сильнее прижимал к себе "железяку". Пусть она была маленькая, немногим шире ладони, но в ней хранилось куда больше, чем могло показать ему сейчас небо. Плеснула река, захлопнулась скрипучая дверь ангара, за спиной, словно снег, захрустел под чужими ногами песок. - Я закончиль. Лосяш, темно уже. Давайт я тебя провожу? Только что сердце одного ученого пропустило удар. Что-то загорелось в его груди, стало так тепло, так спокойно и вместе с тем невыносимо счастливо. Он еще сильнее прижал к себе "звёзды", с его плеча немного съехала куртка. Он задержал дыхание, время словно остановилось на несколько секунд. Этих секунд оказалось достаточно. Внутри него только что взорвалась сверхновая. Она опалила его, разносясь по всему телу миллиардами заряженных частиц, доходя до кончиков пальцев, наполняя его до краев. Он повернулся к Пину. Тот стоял уже не позади, а совсем рядом, в паре десятков сантиметров, и смотрел не в небо, не на реку, а на него. Глаза в глаза. - Да, друг мой. Я не возражаю. Они возвращались по той же тропе, через голый лес, шли по грязным лужам, но отчего-то в этот раз Лосева они уже не волновали. Рядом в теплом черном свитере и запачканном рабочем комбинезоне шел Пин. Его куртка все еще покоилась на плечах ученого, согревая. И было в этой ночи что-то особенное. Такое, что заставляло забыть о холоде и о слякоти, о жухлой опавшей наземь листве, о некрасивых голых корявых ветках. Они расстались у порога, пожелав друг другу спокойной ночи. Пин отправился восвояси, а Лосев, проводив удаляющуюся темную фигуру взглядом, поспешил в дом. Скинув ботинки, он не раздеваясь прошел к дивану в полнейшей темноте, поставил на небольшой стол собранный ими прибор, который все это время бережно прижимал к груди, подключил его к розетке и комната наполнилась мягким теплым светом. Он с облегчением плюхнулся на диван и вдруг почувствовал, что что-то упало рядом. Чья-то куртка. Взглянул в окно, он понял, что вещь придется пока оставить при себе. Сам не понимая зачем, он подобрал её и обнял. Ткань пропахла ангаром. Вот что случилось в ту холодную ноябрьскую ночь, семь месяцев назад. Какое-то время он ещё не понимал того, что произошло. После тех событий он все чаще думал о Пине, неосознанно искал с ним встречи. Радовался, когда удавалось застать его у Копатыча или когда что-то в доме требовало починки и нужно было снова идти к реке. Однажды, в феврале, когда Пину вновь потребовалась помощь в ангаре, во время работы Лосев поймал себя на мысли, что хотел бы больше касаться его. Тех мимолетных касаний, когда передавали друг другу инструменты, детальки или сверялись с чертежами, стоя рядом, так, что их плечи были плотно прижаты друг к другу, уже не хватало. Хотелось больше. Подержать за руку, подойти поближе, обнять. Его как холодной водой окатило. Соврав, что оставил дома невыключенным утюг, он ушёл, попросту сбежал. Не помнил, что делал потом в тот день, но точно знал, что очень испугался. Весь следующий месяц старался избегать Пина. С головой ушел в работу, остальное время проводил с Копатычем, как мог, ограждал себя от этих "неправильных" чувств. Закончилось все тем, что Ольге Николавне пришлось отпаивать бедного поехавшего ученого валерианой и пустырником. Донервничался. Больнее всего было вспоминать, как пришедший проведать больного Пин испугался, когда Лосев, измученный душевными переживаниями, со слезами в глазах потребовал его уйти. После этого Пина как корова языком слизала. Мало помалу приходя в себя, Саша все больше начинал жалеть о содеянном. Теперь, когда эмоции и чувства уляглись, он осознал, что без механика ему гораздо тяжелее. Да, груз вины за внезапно возникшие, такие "неправильные" чувства нещадно давил на плечи, но отсутсвие хоть какого-либо контакта с этим человеком давалось в сто раз хуже. Не иметь возможности поговорить, мимолетно коснуться его руки, заглянуть в глаза, побыть рядом оказалось просто невыносимо. Взяв первое что попало под руку - компьютерную мышь, он со всей дури, чтоб не успеть передумать, швырнул её об стол. Пластмассовый корпус, и без того державшийся на соплях, отлетел в сторону. Плата осталась на месте. "Ненадолго" - подумал ученый и еще раз кинул прибор об стол. Тем же днем он отнес его к Пину. Вот так, мало помалу, с каждым нарошно сломанным предметом их связь понемногу восстанавливалась. Пин о случившемся не спрашивал, иногда лишь молчаливо задерживал взгляд на Лосеве, однако ничего не говорил. Так прошла весна. Наступило лето. Июнь близился к завершению. И вот он, подумать только, гениальный(!) ученый сидит в своей кухне и собственными руками уродует свою же микроволновую печь. Феноменально.