Целуй целый год

Про любовь к другу сложено немало песен, не мало снято фильмов (особенно много таких, где в главную героиню влюблен ее лучший друг, а она не замечает). В каждом таком случае все сочувствуют влюбленному. Юнги не понимает почему. Он влюблен в лучшего друга. Влюблен до боли в сердце от улыбок и смеха, от невинного флирта. Однако же не страдает. Ему очень даже хорошо. Чимин крутится рядом, согревает самим собой, иногда, конечно, его хочется поцеловать, прижать к себе, сказать: — Какое нахрен свидание в новогоднюю ночь с рандомным хреном?! — но это мелочи по сравнению с тем, что могло бы быть. С тем, что уже было. Юнги как-то раз признавался в чувствах ему. Это было очень неловко и очень стыдно. Они тогда решили выпить в день влюбленных, в шутку назвали свою посиделку свиданием, и Чимин также в шутку флиртовал, намекал на нечто большее. Юнги подумал: «А вдруг это не шутки?», — и ляпнул: — А прикинь, я был бы влюблен в тебя? Чимин захохотал и ответил неожиданно резко: — Это было бы ужасно! Я бы не хотел потерять такого хорошего друга. После той посиделки Чимин избегал его несколько месяцев. Юнги сходил с ума, названивал, написывал, караулил у дома и корпуса, где тот учится, но так и не смог выловить его, только когда сам Чимин захотел поговорить, им удалось разрешить все вопросы коротким разговором: — Ну, ты же не любишь меня? — Только как друга, честное слово, — соврал Юнги, но с таким честным видом, что, кажется, сам поверил бы, если бы не ноющая боль в груди. — Ну вот и славненько! Так что да. Юнги не хочет менять их статус с друзей на какой-либо другой. Разве что чуть-чуть. Разве что когда видит Чимина утром у себя дома за плитой в одних штанах, с мокрыми волосами, с кончиков которых капает вода на узкие плечи и стекает по накаченным тренировками в спортзале рукам. Разве что когда они вдвоем наряжают дом Юнги к Новому году, смеются распутывая пыльную мишуру и ругаясь несерьезно из-за того, где должен висеть шарик, который Чимин со скуки расписал бело-синими узорами. Но как бы не тянуло сказать: «Почему же ты не любишь меня?», — Юнги лишь улыбается, отвечает шуткам и идет на поводу, когда ему на шею вешают колючую изумрудного цвета мишуру, притягивая в медленный танец под избитую, но любимую «Last Christmas». По законам жанра Чимин должен был сказать что-то типа: — Смотри не влюбись в меня. Потому что смотрел Юнги зачарованно и по-идиотски влюбленно в карие узкие глаза с густыми недлинными ресницами, держал за талию слишком уж трепетно и бережно и не шутил, хотя, как друг, должен был. Все в Чимине в тот момент было нежным и мягким, сам он казался одновременно смущенным и самоуверенным: играл концами шелестящей мишуры на шее Юнги, раздражая кожу трением, подпевал тихим голосом: — Once bitten and twice shy I keep my distance But you still catch my eye. Он не говорил не влюбляться, но смотрел также лукаво и нагло, как звучит эта глупая клишированная фраза. Юнги не может не думать о танце, о шорохе мишуры в ушах и мягкости тела в руках, когда слышит неуверенное: — Я, наверное, пойду на свидание с Намджуном. Помнишь, он приглашал на ужин в Новый год? Звучит романтично, ну, как мне кажется. — Мы же договаривались вместе отмечать. Даже мою квартиру украсили, — тупо выдает Юнги и сжимает руку, чтобы согнать с пальцев призрачное ощущение чужого тепла. — Да, я, эм, извини… до свидания я весь твой. — Ладно. Но… ты же не ходишь на свидания, что изменилось? — Просто, знаешь, — Чимин снимает с елки свой расписанный шар, прокручивает его в пальцах, задумчиво наблюдая за переливами блесток, — решил попытаться побороть свой страх перед привязанностью. Типа, не все же такие придурки, да? Пора вылезать из скорлупы! Он нервно хихикает и робко глядит в глаза. Юнги натянуто улыбается. — Конечно, думаю, Намджун — отличный парень, — поднимается с дивана и проходит на кухню, чтобы проверить закипающую воду, поставленную буквально пару минут назад на огонь. — Уверен, ты отлично проведешь время! К тому же говорят, как встретишь Новый год, так и проведешь, это может быть хорошим знаком… ну, того что вы будете вместе потом. Он разглядывает мокрую раковину, и будто машинально проводит по краю пальцем, бездумно растирая воду и жир. — Юнги? — зовет Чимин. — Ты в порядке? — А? Да, конечно, — он оборачивается и едва не вскрикивает, сталкиваясь лицом к лицу с Чимином. — Как ты тихо подкрался. Тот посмеивается, но глаза его не улыбаются, а сам он печально опускает взгляд.

***

День перед Новым годом Юнги решает провести так, чтобы ему не бросилось в глаза одиночество. Он спит до обеда, а потом уходит на кухню, где погружается в готовку с головой: салаты, закуски, запеченная утка, — все затягивает в водоворот. Шампанское Юнги открывает уже в шесть вечера, отпивает с горла и съедает крабовую палочку, продолжая готовить так, будто к нему придет орава голодающих студентов. Пьет с горла шипящее шаманское, щиплющее язык пузырьками, нарезает огурцы. Снова пьет с горла, поджаривает грибы. И совсем не замечает, как хмель ударяет в голову, мутит сознание, только удивляется, когда понимает, что перед ним стол ломится от еды. Идеи для блюд закончились, место для них — тоже. Юнги садится и бездумно съедает чашку салата, не совсем понимая, что он ест. За окном взрываются, грохочут разноцветные салюты. Их настолько много, что свет от них раскрашивает кухню в радужные цвета Раздается пронзительный трезвон звонка. Юнги удивленно вскидывает брови, но идет встречать нежданных гостей. Чимин всегда красив, но на свиданиях особенно. Глаза переливаются блестками темно-синих теней. Губы кажутся еще больше из-за нежного розового тинта на них. На шее крупная цепь, подчеркивающая острые ключицы, выделяющиеся даже сквозь водолазку. Узкие плечи скрыты серебристым блестящим пиджаком. — Впустишь меня? А то твой сосед собрался мне бить морду за немужественный вид. Юнги отмирает, нервно хихикает и пропускает внутрь (хотя это скорее Чимин проходит мимо него). Он закрывает дверь на замок дрожащими пальцами, делает глубокий вдох, стараясь набраться смелости, чтобы посмотреть в глаза, и поворачивается лицом к лицу. Неожиданно расстояние между ними оказывается очень маленьким, его, можно сказать, просто нет. — Ч-что… — успевает сказать Юнги перед тем, как на него наплывает лавина жадных прикосновений и поцелуев. Чимин целует отчаянно и жадно, кусается до крови, сжимает в руках талию до боли и гладит лицо нежно-нежно дрожащими пальцами. Юнги несколько секунд пытается как-то оттолкнуть, чтобы разобраться в ситуации, но совсем скоро сдается и позволяет делать с собой все, что угодно, поэтому даже не препятствует, когда его уводят в спальню и заваливают на диван. Разноцветные огоньки гирлянды красиво подсвечивают медового цвета кожу Чимина и отражаются от его теней и хрустальных слез на кончиках ресниц. Юнги обхватывает лицо Чимина ладонями, вынуждая остановиться, и тот послушно замирает в его руках, только всхлипывает жалко. Юнги мысленно плюет на трезвый рассудок, перед тем как прошептать: — Я люблю тебя, — поцеловать самостоятельно, но значительно спокойнее и медленнее. Чимин начинает дрожать от сдерживаемых слез и, когда поцелуй прекращается, опускается на грудь, закутываясь в объятья. Юнги крепко его обнимает и молча ждет объяснений, а пока поглаживает спину и разглядывает то шары на елке, то блики гирлянды на колючем от пайеток пиджаке. — Извини, я просто… — хрипит Чимин, — ты правда такой хороший или прикидываешься? — Что? — Юнги против воли смеется. — Нет, ты ответь! Потому что Он тоже был хорошим, а, оказалось, прикидывался. Пока друзья, все хорошие, а потом… Ты скажи сразу, а. — Ты бухой, что ли? — Бухой. Но ты все равно ответь! Мне надо это знать! — Ну, наверное, хор… — А, похуй, — выдыхает Чимин и притягивает к себе, вгрызаясь поцелуем в губы, — целуй, просто целуй, пока я смелый. Юнги повинуется с мазохистским наслаждением. Он неспешно касается губ, стремясь запомнить каждую трещинку, выцеловывает нижнюю, вылизывает уголки, срывая хриплый стон, ласкает пальцами сильную шею и щеки. Снимает медленно пиджак, неосторожно царапаясь о него. И боится закрывать глаза. Кажется, если упустить хотя бы мгновение все будет потерянно навечно, поэтому, как бы странно это ни было, Юнги жадно всматривается в искаженные слишком маленьким расстоянием черты лица и обводит их подушечками пальцев с любовью и нежностью, скопившимися за долгий год после осознания чувств. Чимин в его руках тает и успокаивается, отчаяние пропадает, заменяясь на что-то теплое, податливое. Только когда поцелуй прекращается, вновь вспыхивает что-то пугливое, нервное и вместе с тем властное: — Целуй. — Даже говорить не будем? — смеется Юнги. Чимин отрицательно машет головой, сам льнет к губам, правда в этот раз ненадолго, опускается с них вниз к шее, ключицам и плечам. Он запускает руки под футболку и жадно оглаживает бока, чуть царапая их ногтями со свежим маникюром. Юнги от неожиданности вздрагивает и инстинктивно хватается за низ футболки, чтобы спрятаться, отстранить руки от мягкого живота, но уже через мгновение расслабляется, только прикусывает с силой нижнюю губу, когда одежду с него бесцеремонно снимают. — А спросить, не против ли я? — бормочет с нервным смешком. — А ты против? — Да нет. — Ну вот и все тогда. Чимин все с той же жадностью гладит его тело, покрывает бледную кожу поцелуями и тонким слоем слюны. Он садится на бедра, довольно выдыхая, от несдержанного стона и немного ерзает. Юнги вновь прикусывает губу, впивается в его ноги обкусанными ногтями, чтобы то ли оттолкнуть, то ли притянуть к себе еще ближе. Низ живота томительно печет, в висках пульсирует кровь, в груди сходит с ума сердце — весь организм сбит с толку. Юнги пытается за что-то ухватиться, подняться, но случайно зацепляется за гирлянду пальцами, путается в ней, обжигается о лампочки и неловко тянет на себя, роняет ее на свою грудь. Говорил же, что вешать ее над диваном — плохая идея. Яркие огоньки подсвечивают напуганные глаза и раскрашивают тело в красно-сине-желто-зеленые цвета, даже когда саму гирлянду небрежно отбрасывают на подушки дивана. — Ч-чимин, я… — шепчет Юнги потерянно и дрожаще выдыхает, стоит пересечься взглядам. — Каждый чертов раз, когда ты говоришь, что некрасив, я хочу тебя убить, — говорит Чимин, проводя ладонями по груди щекочущими касаниями. Он никак не комментирует борьбу с гирляндой, кажется, вовсе не заметив ее, зато заторможенно обводит разноцветные круги света на коже. Юнги смущенно отворачивает в сторону голову. Как не потерять уверенность в себе, когда влюблен невзаимно? Исчезновение приятной тяжести с бедер вынуждает вернуть свое внимание на нарушителя покоя. Чимин нависает над ним, стоя на коленях, и перед тем, как опуститься ниже на уровень паха, целует низ живота, а потом уверенно опускает штаны, чем заставляет машинально стыдливо прикрыться. Юнги в очередной раз кусает губы, зажмуривается. Он ждет дальнейших действий, но Чимин, кажется не торопится что-то предпринимать, лишь рассматривает тонкие ноги и узкие бедра жадно, внимательно. От его взгляда кожа фантомно горит. Юнги уже успевает расслабиться и выдохнуть, когда чувствует пухлые губы на коленях. С губ срывается звонкий стон, его моментально сводит судорогой наслаждение. Чимин хищно усмехается, приникая к ногам плотнее и убирая осторожно ладони с паха. Он что-то бормочет для себя, но Юнги все равно пытается различить хоть пару слов, поэтому улавливает неясное: — Так и знал. Чимин отрывается от мокрых колен, вновь садится на бедра и тянется за поцелуем. Юнги с жадностью хватается за затылок, крепко сжимая корни волос. Он пытается поменяться местами, но его властно и жестко удерживают на месте, надавив на плечи ладонями, не давая проявить и капли инициативы. Остается повиноваться и остаться на месте безропотно. — У тебя одна задача: целовать. Не двигайся, — проговаривает в губы Чимин. Он немного приподнимается и запускает руку в боксеры, срывая еще один стон, сжимает крепко член и довольно усмехается, почувствовав дрожь под собой. Юнги тоже тянется к паху, но его руку перехватывают, а удивленный выдох тонет в еще одном поцелуе. Чимин позволяет целовать, гладить лицо, но не дает даже немного позаботиться о себе в сексуальном плане, прочно фиксируя на месте. Он умело и ловко ласкает член, разжигая наслаждение и вырывая сдавленные стоны. Целует шею и ключицы, шепчет сбитые комплименты и тщательно вылизывает щеки. Юнги потерянно хватается за спину, впивается подушечками пальцев в теплую кожу, подается бедрами в руку, и покорно целует все, до чего в силах достать: ухо, линию челюсти, плечо, скулы, губы. Когда ему удается немного прийти в себя и оставить засос чуть выше груди, Чимин издает полувыдох-полустон и произносит неожиданно приятное: — Молодец, хен, — от которого по телу идут крупные мурашки. И такая реакция не остается незамеченной, Чимин хитро прищуривается, а потом выдает томно: — Нравится слышать, какой ты молодец? Как ты хорошо справляешься? Так слушай, хен. Ты… мое золото, такой хороший, так стараешься сделать мне хорошо, такой послушный. Юнги к своему стыду скулит и позорно кончает в руку. Чимин облизывает грязные пальцы, а потом лезет к губам, в поцелуй более спокойный и нежный. Он все еще гладит мягкие бока, и от его ласки Юнги несдержанно вздрагивает в послеоргазменных судорогах. Тело наливается приятной тяжестью, и ему нестерпимо хочется просто прикрыть глаза и расслабиться, но сделать это, когда Чимин поднимается и куда-то собирается уйти, невозможно, Юнги быстро хватает его за руку. — Уходишь? — и ему самому плохо от отчаяния в голосе. Он натягивает штаны, опущенные до лодыжек и резко садится, глазами пытаясь отыскать футболку, надевает ее, подавляя дрожь в теле от холода ткани, и наконец находит в себе силы посмотреть в глаза Чимина. — Ты иди, иди, только ты мне сначала скажи, что это было, а потом проваливай к Намджуну, к своим тараканам, иди, — говорит быстро и встает. — Юнги, я… — Чимин судорожно сглатывает, — никуда я не пойду. Я к тебе пришел. В Новый год. Потому что наряжал эту дурацкую елку и заставил повесить этот уродский шар на самое видное место. Потому что купил эту гирлянду назло твоей нелюбви к ним. Потому что весь этот дебильный год я здесь провел, с тобой провел. Потому что говорят: «Как встретишь новый год, так его и проведешь», — а я очень хочу целоваться с тобой весь следующий год. Но мне страшно. Поэтому не будь придурком, а, обними меня и скажи какую-нибудь хрень. Юнги повинуется, обнимает крепко, немного отчаянно, до боли стискивает талию и говорит: — Ты идиот. Чимин кивает, сжимая его плечи пальцами также отчаянно, но смеется искренне в ответ на тихое: — Я нам еды на год вперед наготовил, так что будет больше времени на поцелуи.