Мое имя

Когда я был маленьким, другие родители часто говорили моим, что еще не встречали таких удивительных детей. Все дело в том, что для моего счастья хватало любой мелочи: облако причудливой формы, вкусная конфета или смешной щенок на улице – и я уже восторгался и сиял от радости. Мама говорила, что это мой дар: чувствовать хорошее.    Как оказалось, любой дар может обернуться проклятием. И если ты так ярко ощущаешь счастье, то и боль ты тоже будешь чувствовать острее, чем любой другой человек на планете. То, что для всех будет лишь рядовой жизненной проблемой, для тебя станет трагедией, от которой разрывается сердце. То, что не заметит никто другой, сломает тебя, разобьет на осколки, вывернет наизнанку. То, что расстроит окружающих, тебя заставит давиться слезами и дрожать от рыданий.    Каждую эмоцию я чувствую в десятки тысяч раз сильнее, чем обычный человек. Когда я впервые почувствовал эту боль, она стиснула мою грудную клетку с такой силой, что не получалось даже дышать: будто ребра выламывают одно за другим. От этого чувства было не спрятаться, не убежать. С ним я засыпал, с ним я просыпался, оно всегда следовало за мной невидимой для других тенью.    Мне нужно было выблевать эти эмоции, чтобы они не забили горло – поэтому я и начал петь. Все говорили, что я талантливый, что у меня глубокийголос, что мои тексты проникновенные, а сам я обязательного многого добьюсь: а я просто хотел выреветь отчаяние, что терзало меня на клочья. Когда у меня спрашивали, в чем секрет популярности, я всегда отвечал, смеясь – нужно просто быть искренним. Люди принимают это за красивые слова, а я… На сцене я кричу по-настоящему: в надежде, что однажды смогу выкричать все лишнее и остаться наедине с самим собой.    Я все еще мог чувствовать счастье ярче, чем все остальные. Но чем старше ты становишься, тем быстрее счастье ускользает сквозь пальцы – на егоместо приходит парализующий мрак. Так часто в моей жизни мне говорили: время лечит. Сначала я даже верил в это, но постепенно все больше приходил к тому, что все работает иначе. Боль не стирается со временем, не выцветает, не перестает ломать – просто она становится центром твоей жизни, а все остальное выстраивается вокруг нее. Почему-то мне это представляется как лес. Жизнь идет, и постепенно вокруг боли появляются деревья – одно за другим они скрывают ее, и если ты окажешься достаточно везучим, то деревьев будет так много, что, плутая между ними, ты будешь забывать о том, что прячется в центре. Но раз за разом, проходя весь лес, ты будешь возвращаться к ней. К этой боли.    Я должен был как-то защитить себя – иначе это отчаяние бы просто разрушило меня изнутри: от него не существует спасения. Я терпел изо всех своих сил, пока меня ломало, пока этот мрак душил меня холодными пальцами, пока боль раздирала глотку, стремясь вырваться наружу. Правда, я пытался быть сильным. Но в какой-то момент единственным способом сохранить себя оказалось отключить все чувства – и хорошие, и плохие. Одним щелчком лишить мир всех цветов.    И тогда лес, где все строится вокруг боли, превратился в бескрайнее поле с сухой, выжженной травой. Эта трава высокая, до самого пояса, и мне кажется, что я пробираюсь через нее уже целую вечность – а над головой только серое небо. Кажется, что это поле не имеет конца, и я не выберусь из него уже никогда. Раздвигая эти жесткие, сухие стебли, я думаю только об одном.    Мое имя.    Меня зовут Таканори.    И не могу потерять самого себя.    ***   Входная дверь открывается с глухим щелчком. Оказавшись в прихожей собственной квартиры, я мягко вешаю ключи на специальный крючок, аккуратно убираю сумку в шкаф, стаскиваю ботинки, чтобы оставить их на коврике. На этом моменте я вспоминаю, что вокруг больше никого нет, а значит, можно не притворяться. Еще пара шагов, и я сползаю по стене прямо на пол и запрокидываю голову, пытаясь совладать с накрывающей меня волной отчаяния.    Не выходит.    Если бы люди только знали, как все это сложно – выходить из дома, вести себя как обычно, болтать о ерунде, притворяться, что жизнь идет своим чередом. Сложно для меня. Для меня, которомухочется только звать на помощь и просить отмотать все это назад: в тот период, когда не было так больно. Как будто сердце медленно растворяется в слабо концентрированной кислоте. Как будто тело тлеет, но не разлагается до конца. Как будто не существует никаких правил.    Открываю глаза. Я все еще в прихожей своей квартиры, и я снова плачу. Не помню, когда в последний раз мне удалось выдержать двадцать четыре часа без слез. Сначала это были безудержные рыдания, почти истерики, когда все тело бьет, как от удара током. Потом все это как-то медленно утихало, выцветало – и в какой-то момент превратилось в блеклые дорожки слез. Без звуков, без всхлипов, без просьб остановиться.    Я просто очень сильно устал. Погружаться во мрак, терять самое важное, разочаровываться в себе – устал от этого всего. Устал быть особенным, устал от одиночества, устал от законов этой гребанойжизни. Почему именно у меня забирают все, почему именно мне делают больно, почему меня ранят раз за разом? Просто потому, что я умею чувствовать иначе, чем все остальные?   Когда-то эти приступы едкого отчаяния делил со мной Корон. Я возвращался домой, и он уже ждал меня у двери, смотрел так преданно и с такой любовью – еще ни разу я не видел столько искренности в человеческих глазах. Корон следовал за мной в любую комнату, цокая по паркету маленькими коготками. А когда я не спал ночами, он всегда дремал где-то поблизости, с осуждением глядя на меня своими темными глазами-бусинками и постоянно подходил тыкаться мокрым носом, как бы упрекая в бессоннице. Он был таким добрым, таким наивным и смешно вилял хвостом, когда скучал или хотел играть – и почему у меня забрали именно его? Почему все эти гнилые, подлые, озлобленные люди продолжают жить как ни в чем ни бывало, а Корона больше нет?   Я так зол, и я совсем не понимаю эту жизнь. Мне тяжело, и я не справляюсь, пережить один день – для меня это уже целое достижение. А меня покинул даже ты: тот, кто обещал быть рядом всегда. Открываю глаза и смотрю в зеркало – оно все в отпечатках пальцев и покрыто пылью так, что мое отражение искажается: а когда-то я был одержим чистотой. Почему ушел даже ты? Даже тебе я не нужен?   Не нужен самому себе?   Кажется, что я абсолютно выпал из этой жизни – даже смену времен года я заметил только тогда, когда в зимней куртке внезапно стало слишком жарко: люди давно жили в лете и косились на меня с подозрением. Наступил июнь, а в моем шкафу все еще висят теплые вещи. Мне так жаль самого себя. Опустив взгляд, смотрю на руки – узоры татуировок нужны для того, чтобы скрывать шрамы. Это не попытки причинить себе боль, это попытки научиться любить себя. Глубокие порезы нужны, чтобы почувствовать, ощутить, вернуть тебя – но ты не отвечаешь на мои просьбы.    – Эй, мне очень тяжело, – подползаю к зеркалу на коленях и касаюсь его кончиками пальцев. – Пожалуйста, помоги. Ты мне очень нужен. Правда. Я не справляюсь.    В ответ только тишина. Наступило самое страшное, и я остался совсем один, мне больше некого попросить о помощи, а сам я ничего не могу – я просто не могу все это выносить. Нет таких слов, которые я мог бы прокричать и почувствовать облегчение: кажется, что я несу на себе тяжесть существования всех человечеств и вселенных.    – Ты ведь слышишь, – продолжаю царапать пальцами зеркало, как обезумевший. – Пожалуйста, ответь. Ты мне правда нужен. Правда.    Мой голос увядает, а ответа так и нет. А я уже даже злость почувствовать не могу – только бесконечное отчаяние, в котором я тону, как в море. Мое поле выжженной травы никак не закончится, а серое небо вот-вот рухнет на плечи: тогда случится передоз собственными мыслями. И я вернусь в лес своего сознания – туда, где вокруг боли растут деревья. В мире, где в человеческий инстинкт заложено выживать, страшнее всего желать смерти: я чувствую, как медленно принимаю неизбежность этого конца. Я не хочу умереть, я просто не вижу иного выхода.    Я разбиваю зеркало, но понимаю это, только когда по рукам течет что-то теплое: ведь боли я давно не чувствую. Физической, конечно. Смотрю на паутину трещин, и в каждом фрагменте вижу свое отражение – никому не пожелаю видеть самого себя в таком разбитом состоянии.    Разбитый я в разбитом зеркале.    Если резать руки, то только осколками стекла: потому что нож вызывает странные ассоциации с мясом на разделочное доске, а все остальное недостаточно острое, чтобы резать быстро и глубоко. Только осколком стекла получается идеально и гладко – прикосновение к коже почти не ощущаются. А потом края раны расходятся, и по запястью течет кровь: каждый раз я нахожу в этом что-то красивое. Это успокаивает, почти гипнотизирует – а потому я считаю, что это лучший способ умереть. Смерть в блаженном спокойствии это все, о чем я могу мечтать.    Я – свой самый худший враг, и прямо сейчас я веду вертикальную линию от основания ладони до середины предплечья: если я не могу рассчитывать на твою поддержку, то больше ничего в этой жизни мне уже не нужно. На пол одна за другой падают капли крови. Каждый раз они текут витиеватыми дорожками, а я думаю, что этот алый узор никогда не повторяется – уникальный путь к смерти.    Словно зачарованный, я смотрю, как крови на полу становится все больше. Она складывается в звезды, вселенные, галактики, и среди всего этого – бесконечные тени от моих сожалений. А потом все внезапно прекращается. Нахмурившись, поднимаю голову, и почти физически чувствую, как расширяются мои зрачки: я все еще сижу на полу, а напротив меня… опустившись на корточки, ты зажимаешь руками мой порез и внимательно смотришь мне в глаза.    – Твои волосы… Так сильно отрасли. Как долго ты не был в салоне?   Ты бросил меня, ты заставил меня захлебываться этим отчаянием в одиночестве столько лет, ты не откликался, когда я звал тебя… а теперь, когда я нашел в себе смелость все закончить, ты вдруг появляешься из ниоткуда. И говоришь это. Говоришь про мои волосы. А ты, напротив, такой красивый – осветленные пряди чуть вьются, глаза подведены черным, костюм из элегантного бархата без единой пылинки. Выражение твоих глаз… такое странное. Никогда не видел, чтобы ты смотрел с таким сожалением.    – Ты изменился, – мои первые слова тоже звучат невпопад.    – Потому что изменился ты, – отвечаешь моментально, словно наперед знаешь все, что я хочу сказать.    – Почему… Почему только сейчас?   – Ты же сам прогнал меня. Это было твоим решением.    В твоих руках каким-то образом оказываются бинты и пластыри. Это невозможно, ведь минуту назад их здесь не было, но спрашивать бессмысленно – ведь и тебя здесь быть не должно. Нахмурившись, с самым сосредоточенным видом ты обрабатываешь рану, а затем сводишь ее края пластырями и оборачиваешь все это бинтами.    – Руки, – я уже отвык, каково это: видеть перед собой улучшенную версию самого себя. – Все это время. Все мои ебаные мысли. Были только о тебе.    – Я знаю, – киваешь мягко, так несвойственно тебе, а затем вдруг гладишь меня по щеке: а ведь твои пальцы перепачканы в моей крови. – Зачем пытаться вернуться к жизни того, кого ты убил?    – Потому что ты мне нужен, – перед тобой я такой жалкий, слабый, но я уже просто не могу сдерживаться. – Мне так сложно. Я хочу знать, что нужен тебе, что я единственный, особенный. Мне нужно слышать это от тебя.    Моя любовь – больная, одержимая и извращенная – такая же острая, как и мои чувства: я люблю так, как не может никто в мире, и именно это уничтожает меня. Потому что никто не полюбит меня сильнее, чем могу любить себя я сам. Я отдаюсь без остатка, я посвящаю себя, я готов защищать, я готов быть преданным, готов спасать от всего и поддерживать, когда весь мир против. Но больше так не умеет никто. В этом посредственном, пепельном мире у меня есть… только я сам. Поэтому я так хочу знать, что тоже нужен тебе.    – Ты особенный, – целуешь меня в лоб, словно благословляя. – И ты нужен мне. В этом кошмаре, я буду гореть с тобой до конца.    – Я ведь просто хотел привлечь твое внимание, – шепчу это, растворяясь в твоем запахе. – Делал все это, чтобы ты вернулся. Чтобы тебе был не нужен никто, кроме меня.    – Даже если я буду беспрепятственно делать тебе больно?   Ты опускаешься ниже и целуешь меня – я не ощущал твоих губ так давно, но никогда не забывал их вкус: дымный, как ладан, и с древесными нотками кедра. Целовать тебя – как оказываться в древнем храме, который давно подчинил себе дьявол. Все бесы здесь одеты в костюмы-тройки отСен-Лоран, а ты сидишь на алтаре, сложив ноги по-турецки. Но сейчас я не хочу думать обо всем этом – мы просто целуемся, как самые обычные любовники, которые соскучились друг по другу после долгого расстояния.    Ты запускаешь ладони под мою толстовку, гладишь меня, царапаешь ногтями. Потом целуешь шею, обнимаешь, касаешься лбом: я помню твои ласки, как что-то развратное, вызывающее, граничащее со всеми нормами морали – а сейчас ты почти нежный, заботливый. Все это время я берег тебя внутри своей разбитой души.    – Ты изменился, – снова шепчу это в перерыве между поцелуями и отстраняюсь, чтобы взять тебя за руки и переплести пальцы. – Почему?   – Потому что изменился ты, – снова повторяешь это. – А я это ты. Твои чувства похожи на пытку, а любовь хуже войны. Я бы вырвал твое сердце, чтобы облегчить твои страдания, но для нас оно одно на двоих.     Ты всегда говоришь так непонятно, сложно, запутанно: я не воспринимаю твои слова мозгом, но пропускаю их через сердце. Так приятно чувствовать, как ты навалился на меня всем телом, как прижал к полу, как держишь за запястья и целуешь шею, оставляя на ней свои отметины – это их обычно скрывают вертикальные черные полосы. В этом мире все правильно, только когда мы есть друг у друга.    – У меня все забирают, – шепчу это в твое ухо так, словно ты моя мессия и знаешь ответы на все вопросы в мире. – Мне так больно. Я больше не могу.    – Все в порядке, – ты говоришь это, а я не вижу твоего лица, но знаю, что ты улыбаешься. – Все переживем. Я ведь здесь.    ***   – Нори? Нори? Таканори, черт возьми, ты вообще здесь?   Вздрагиваю и фокусирую рассеянный взгляд на человеке перед собой – оказывается, это Койю, и, кажется, он пытается докричаться до меня уже давно: на его лице ясно считываю беспокойство. Окончательно прихожу в себя и обвожу взглядом нашу пятер… теперь уже четверку. На первый взгляд, все яркие, с макияжем и уложенными волосами, готовые к концерту, что вот-вот начнется. На второй – разбитые, усталые, неуверенные. И все смотрят на меня, будто в ожидании чего-то.    – Ты в порядке? – Кай смотрит на меня с неподдельным сочувствием. – Справишься?   Он озвучивает то, что беспокоило всех. Но никто не решался сказать это вслух. Лайв после такого перерыва… после всего, что случилось – это сложно. Каждый хочет, чтобы его успокоили, и ищет спасения в лицах вокруг, но у всех в глазах только мутная тревога: сейчас тот самый переломный момент, который решает все. Правильного ответа на все наши вопросы не существует, и я знаю, что все сейчас зависит только от меня – и если бы кто-то узнал, на каком сломанном и искалеченном человеке лежит ответственность, то все оборвалось бы прямо сейчас.   Но никто не узнает.    – Я в порядке, – встаю со своего места с уверенностью и мягко улыбаюсь, обводя всех внимательным взглядом. – И я готов показать, что мы все те же и уверенно пойдем вперед. Поэтому, вы тоже выложитесь на полную и даже больше, хорошо?   Мой голос предельно спокоен, и я вижу, как моя уверенность распространяется на всех остальных. Плечи Урухи расправляются, Аой сосредоточенно кивает, уголки губ Кая с благодарностью приподнимаются вверх – я знаю, что во мне нуждаются. Поэтому спрячу изуродованные запястья за татуировками и длинными рукавами, и поведу всех за собой.   – Твоя уверенность бесконечна, – Кай смотрит на меня с искренним восхищением. – Спасибо, что ведешь нас вперед.    – Когда ты успел подстричься? – Аой вдруг смотрит на мои волосы, чуть сощурившись. – Они явно были длиннее.    – Нет времени на разговоры, – смеюсь, переводя тему, и толкаю его в сторону сцены. – Ну же, пора.    Дальше все как в ускоренной съемке. Я выхожу на сцену самым последним, а потому в какой-то момент остаюсь в гримерке совсем один: тогда я оборачиваюсь к зеркалу и долго рассматриваю свое отражение – нам с тобой столько всего пришлось пережить, да? Взгляд цепляется на вьющиеся осветленные пряди. Гораздо приятнее видеть их ухоженными, с привычной длиной и цветом. Ха, как много мелочей формируют нас.    Когда я иду к сцене, каждый шаг эхом проносится через сердце. Коридоры, гримерки, стафф – все это вдруг уходит на второй план, бледнеет, растворяется: и вот… я снова оказываюсь в своем кошмаре. В поле, где сухая выжженная трава доходит мне до пояса. Я иду с такой уверенностью, какой не чувствовал уже давно – ведь я знаю, как ты в меня веришь. Может быть, все это время я не мог найти выход, просто потому что боялся того, что ждет меня дальше?   Но сегодня серое небо наконец-то заканчивается. Даже самый долгий кошмар однажды подойдет к своему концу, и вот я уже стою на сцене: в глаза бьют софиты, гул толпы вызывает мурашки даже через заглушки, а сердце вдруг начинает колотиться, будто обезумело. Я смотрю по сторонам, но не вижу ни одного лица – только деревья, бесконечные деревья. Спустя столько времени я снова пришел туда, откуда все началось. К эпицентру своей боли.    И сейчас – я могу либо сломаться, либо принять эту боль. Тогда я беру микрофон и долго молчу, низко опустив голову: все ждут только меня, только я могу решить, что будет дальше, только я выберу путь – и никто даже не знает, как мне тяжело.    И вот… я поднимаю голову и со всей уверенностью, на какую только способен, кричу в микрофон:   – Сегодня вы можете оставить здесь всю свою боль. Чтобы уйти отсюда с облегчением и снова найти счастье.    В ответ я слышу не то целый гул голосов, не то шелест листьев. Но мне уже все равно, ведь звучат первые аккорды – лайв начинается, а значит, пора выложиться по полной.    В этом пепельном, посредственном мире, я могу сохранить только одно. Свое имя. То, что делает меня самим собой.    Я – Руки.    Я сильнее, чем вы думаете.    И я обязательно найду выход.