Белые Лилии

Каким образом они пришли к отношениям, если их таковыми можно назвать... Достаточно сложно ответить на данный вопрос. У них двоих достаточно тяжёлые характеры, всё в какой-то момент срослось само. Ну, не без помощи кровати и не без помощи блядского Айзена. Порой, моментами, Урахара горел желанием его задушить собственными руками, но тому наоборот, становилось от этого весело, бессмертный подонок, ему просто плевать на такие жалкие попытки «убить» его. Ну Киске и не старался, кто ещё ему будет так знатно выносить мозги? Но Урахара соврёт, если не скажет, что ему не нравится спорить и ругаться с этим шинигами. В конце концов, они вполне себе похожи, да и за всю свою долгую жизнь, Киске никого никогда не встречал похожего на эту блядоту, которая любит скалиться в усмешке, сверлить его пристальным взглядом, кусать до крови, оставлять синяки. Он самый настоящий подонок, но без него, сложно представить свою жизнь. Но... Пора бы представлять. Пора бы отвыкать, пора бы жить дальше. Без него. . . . .

Со смерти Айзена прошла неделя.

Многие были откровенно счастливы от данной новости, но к сожалению, не Урахара. В какой-то степени, он лишился и части своей души, она умерла вместе с ним в тот злополучный день... И вроде бы, всё снова похоже на дни сурка, вроде бы, всё снова, по кругу, но... Дни определённо стали менее интересными, менее интригующими и более серыми, однотипными. Ужасное чувство, отвратительная пустота, что так настойчиво пытается обглодать ему все кости изнутри. Чёртово одиночество, что теперь не покидает его днями напролёт. Он не был один, правда. Его окружало множество хороших знакомых, но только с ним, он мог чувствовать себя понятым, только с ним он был... Он был таким, открытым, собой, как бы глупо это не прозвучало. Но теперь его нет. Он умер вместе с ним, в тот самый день, ровно неделю назад. Урахара в отчаянии, он действительно начал уставать от такой рутины, без него... Каким бы подонком он не был бы, какой мразью бы он не являлся, он действительно дорожил этим шинигами, возможно даже... Любил. Помимо Хогиоку, от Айзена остался ещё и странный дневник, что был запечатан кидо. Киске всячески пытался снять эти «печати» с него, экспериментировал, пробовал, пытался... Всё бестолку. Тяжело. Нужно привыкнуть, просто привыкнуть и всё пройдёт. Обязательно...       — Урахара... — вздыхает Йоруичи.       — Всё в порядке, — натянуто улыбнулся Киске, за столом образовалось напряжённое молчание. Никто не осмелился его нарушить, но они все знали, что с ним, что-то не то... И это что-то, заключалось в одной личности, что теперь больше не с ними. Урахара вернулся к себе в комнату после ужина. Пустующий футон уже как неделю лежит рядом. У него не хватает сил чтобы убрать его, не хватает сил чтобы забыть. Он падает на него, уставившись в потолок стеклянным взглядом. Всё пройдёт. Просто нужно время. Он отпустит, переварит, забудет... Обязательно. Он забудет. . . . .

Со смерти Айзена прошёл месяц.

И этот месяц, который тянулся как вечность, и в то же время пролетел в мгновение ока, оставил после себя лишь пустоту. Урахара, обычно окутанный аурой беззаботного гения, теперь носил на себе маску неприкрытой тоски. Он отчаянно боролся с одиночеством, которое, казалось, просочилось в каждую щель его души. Его лаборатория, обычно место кипучей деятельности и изобретений, теперь была завалена проектами, незаконченными и бессмысленными. Он хватался за них, как утопающий за соломинку, пытаясь заглушить тишину, которая преследовала его повсюду. Каждый щелчок инструментов, каждый взрыв колбы, каждый чертёж, набросанный в спешке, был лишь попыткой заполнить зияющую дыру, оставленную Айзеном. Он работал до изнеможения, пока глаза не начинали слезиться, а руки не дрожали от усталости. Но даже тогда, когда он валился с ног, сон не приносил облегчения. Во снах его преследовали тени прошлого, обрывки разговоров, улыбки, которые теперь казались насмешкой. Недосказанные слова, упущенные моменты. Он знал, что это не нормально, что он топит горе в работе, но не мог остановиться. Остановиться — означало признать, что его больше нет. Признать, что их странная, извращенная связь, сотканная из соперничества, уважения и, возможно, даже чего-то большего, оборвалась навсегда. Иногда, в моменты слабости, он ловил себя на том, что смотрит в пустоту, ожидая услышать знакомый саркастический голос, ожидая увидеть, как Айзен появляется из тени с очередной едкой шуткой и издевкой. Но тишина оставалась нерушимой, и Урахара снова погружался в работу, пытаясь заглушить боль, которая с каждым днём становилась всё острее. Он знал, что должен двигаться дальше, что должен найти способ жить дальше без него. Но как можно двигаться дальше, когда часть тебя навсегда осталась в прошлом, в той странной, запутанной истории, которую они писали вместе? Он живёт дальше, но всё это как будто бы происходит не с ним, а с кем-то другим. Он живёт, разговаривает с кем-то но у него возникает сильное чувство диссонанса, дезореинтации, паранойи. Он живёт, но он чувствует, как внутри него с каждым днём ломается что-то дорогое, что-то близкое его сердцу. Оно ломается, крошится в пыль, а он отчаянно цепляется, не в силах остановить процесс. Это невыносимо. Состояние Урахары с каждым днем становилось только хуже. Он откровенно угасал, вял, ломался... Не проходит. Не отпускает. Всё также больно, как соль на рану, как наждачкой об кожу. Почему он не может отпустить. Почему не может забыть его как страшный сон, почему скучает. Он знает ответ на свой вопрос, знает, но... Это невозможно. Он не признается. Не признается в том, как же ему больно. Рутина, рутина, рутина... Ничего нового, очередной кошмарный сон, очередная бессонная ночь, без него. Его не отпускает. Совершенно. Он снова заснул за рабочим местом. Снова рядом с Хогиоку, дабы услышать этот проклятый звень-звень-звень. Дабы его больная фантазия создала его образ... Урахара знал, что Йоруичи наблюдает за ним. Он чувствовал её взгляд, полный беспокойства и сочувствия, даже сквозь стены лаборатории. Она приходила каждый день, приносила еду, которую он едва трогал, и предлагала прогуляться, развеяться. Он всегда отказывался, прикрываясь срочными делами, но знал, что она видит его насквозь. Он ценил её заботу, но не мог принять её утешение. Это было его бремя, его личная трагедия, и он не хотел делиться ею ни с кем. Йоруичи не могла понять его, она не могла понять его так же как он. Никто не мог, кроме него. Никто никогда не видел его истинное лицо, скрытое за маской безупречного и хладнокровного гения. Никто никогда не видел Айзена, разбитого, потерянного, с искренней улыбкой. Иногда, в редкие минуты просветления, он задавался вопросом, а был ли Айзен вообще злодеем? Коим его называют в сообществе душ? Или он просто был гением, опередившим свое время, шинигами, который видел мир иначе, чем все остальные? Урахара не мог ответить на этот вопрос. Он слишком долго боролся с Сосуке, дабы тот смог ему открыться, слишком много раз рисковал своей жизнью, чтобы просто отмахнуться от его планов и идеологий. Но он также помнил моменты, когда он проявлял проблески человечности. Моменты, когда он казался уставшим, разочарованным, даже… одиноким. Эти моменты преследовали его больше всего. Они напоминали ему о том, что Айзен был не просто монстром, а сложным, противоречивым шинигами, который, возможно, просто заблудился. Потерялся. Он был брошен всеми, он... Он всегда был один, пока не встретился с Урахарой. Киске смахнул со стола всё бумаги, ударяя кулаками по его поверхности. У него не выходило снять печать, у него уже просто не хватает сил. Он дрожит от усталости, от боли, от душераздирающей тоски... Провал. Провал. Провал Снова. Снова. Опять....       — Ложись спать, слышишь? — тяжело вздыхает Йоруичи, включая свет в его лаборатории.       — Уходи, я сам разберусь, — огрызнулся Киске.       — Ты на меня не рычи, я переживаю вообще то, — нахмурилась Шихоин. Урахара промолчал, молча выпрямился и прошёл мимо девушки к себе в комнату. У него нет сил на разговоры, нету сил и желания видеть кого либо. . . . .

Со смерти Айзена прошло полтора месяца.

У Урахары вышло снять печати с дневника.

Неразборчивая запись...

***

...Он выглядит хуже обычного. Возможно я перегнул палку.

***

Более менее разборчивая запись.

***

...Не перестаю восхищаться им, как всегда превзошёл все ожидания жалких отбросов, совета сорока шести. Он достоин лучшего, чем одобрения этих гнид. Будь моя воля, лично бы поотрывал им во второй раз все бошки. Они не смеют даже смотреть в его сторону.

***

Урахара отчаянно улыбнулся, чувствуя, как к горлу подступил ком. Он перевернул страницу, чувствуя, как дрожат руки.

Запись, что привлекла внимание.

***

Эй. Я знаю что ты это читаешь.

***

Учёный закрывает глаза от нахлынувшей тоски, прокручивая его голос в своей голове. Этот насмешливый тон, низкий, слегка хрипловатый...

***

Но это к лучшему. Знаю, что совет сорока шести отдал приказ убить меня, я знал об этом с самого начала. Не было смысла скрывать это. Возможно, ты будешь рад избавиться от меня, но я в этом крайне сомневаюсь.

***

Киске грустно хмыкнул. Знал как наперёд... Ожидаемо от него. Дрожащей рукой он перевернул страницу.

***

Знаешь, Урахара. Спасибо за всё, правда, я смирился со своей судьбой, возможно оно и к лучшему. Ты сможешь жить дальше и без меня, ты сможешь найти кого-то получше, чем я. А кто я? Самовлюбленный подонок, который только и может что ломать тебя. Признаюсь, я действительно люблю это делать, но сейчас не об этом.

***

***

Пусть и наши жизни сложились по другому, я знаю, что когда нибудь, мы снова встретимся. Когда нибудь... Знаешь, белые лилии символ смерти. Возможно, я распущусь этим ядовитым цветком под твоим окном. Просто знай. Я любил тебя. Ты был единственным, что мог заставить меня жить дальше. Единственным, что заставлял меня дышать, пусть этот самый кислород постепенно отравлял меня, заставлял задыхаться. Я не тот, кто сможет описать всё поэтично, я не поэт, я не романтик, ты знаешь кто я. Но даже это откровение даётся мне тяжело.

***

***

Считай как хочешь, думай что хочешь, делай что хочешь. Этот факт останется фактом и тебе не отвертеться. Не знаю, как сложилась бы наша жизнь, будь ты в тот момент там, не знаю... Но в конце концов, я обрету покой, пусть и без тебя. Пусть и ты останешься теперь один.

***

***

Прощай, Урахара.

***

Это была последняя запись.

Он не смог сдержать слёз. Накатывающая с каждой строчкой печаль и тоска, словно обволакивала его, словно безжалостно топила, убивала и вечно ломала. Слёзы падали на бумагу, быстро впитывались и деформировали её под собой. Он вспоминал его взгляд, его голос, прикосновения, колкие шуточки, помнил... Он помнил всё досконально, словно это было вчера. Словно вчера они ещё разговаривали здесь, словно вчера он был тут. Но нет. Его теперь нет. Единственные вещи, что остались от него и причиняют адскую боль, так это этот чёртов дневник и гадкое Хогиоку, которое продолжает меланхолично и безразлично звенеть на столе. Урахара закрыл рот рукой, дабы не проронить скулежа и всхлипа, с силой сжимая край стола.       — Какой же ты идиот... — надрывно шепчет он.       — Но я скучаю... Безумно, — мужчина закрыл уставшие глаза, не в силах больше хоть как либо контролировать себя. Он никогда не чувствовал себя так опустошенно, так одиноко, так истерзано. Он почти никогда не плакал, особенно так как сейчас.       Было больно, безумно, что хотелось выть.       — Я скучаю. Я так скучаю... . . . .       — Киске-сан! — Уруру подбежала к шинигами. В последнее время у Урахары не было никакого настроения, да и в принципе сил что либо делать. Он выгорел, окончательно и безоговорочно.       — Что такое? — спрашивает блондин, сидя на пороге перед домом и меланхолично глядел куда-то на небо, на ленивые облака, что перекатывались с одного бока на другой...       — Посмотрите! Под окном, — сказала девочка и повела учёного за дом. Его сердце определённо замерло на пару мгновений, стоило ему увидеть белые лилии под своим окном. Теперь просыпаясь каждый день, он смотрит на эти чёртовы цветы каждый день, что пересадил в горшок и поставил у себя в комнате. Поливал, ухаживал, пусть глубокие раны на душе никак не затягивались, а слова «Я любил тебя» в чужом дневнике, были почти что стёрты до дыр. От одиночества он не смог избавиться. Во снах он снова преследует его, он снова кричит ему «постой», но он расстворился в тени, с той самой улыбкой, перед своей казнью. . . . . Я уйду почти под утро, Предвещая рассвет, Назад пути нет. Назад пути нет. Я уйду — в темноту. Я уйду — без причин. Я уйду — навсегда. Не кричи, на меня, Не кричи, в пустоту. Мысли в твоей голове... Где реальность, где сон? Словно в полной тишине, Оглушающий звон. Я приду почти под утро, Предвещая рассвет. Назад пути нет. Назад пути нет.