when the curtains call the time

Джисон не может оторвать от него взгляда. Минхо знает это, ощущая краем глаза, но упрямо отказывается обернуться, чувствуя, как на него давит этот тяжёлый, горячий на ощупь взгляд. В теории, знание о том, что Джисон вернулся в город, делает выход из дома немного пугающим. Но на практике Минхо понимает, что не готов мириться с тем, что ничего, кроме Джисона, его не интересует. Кто-то заговорил по ту сторону стола. Минхо не улавливает ни слова. Он мог бы обвинить в этом громкую музыку, доносящуюся из динамиков, но знает, что это лишь оправдание. Когда все поворачиваются к нему, ожидая реакции, он просто пожимает плечами и неразборчиво бормочет «Я не знаю», закрывая рот стаканом, и не задерживается достаточно долго, чтобы выяснить, удовлетворителен ли его ответ. Он допивает виски одним глотком, заставляя себя встать и отойти от стола так быстро, что в колене возникает протестующая боль. Он врывается в уборную и с облегчением обнаруживает, что она пуста. Прохладная вода приятно ощущается в ладонях, особенно когда она попадает на его разгорячённое лицо. Щёки стягивает, а кожу на шее покалывает, пока он запускает влажные пальцы под высокий ворот рубашки. Минхо судорожно вздыхает и открывает глаза. Человек, смотрящий на него через зеркало, кажется слишком спокойным, что полностью противоречит беспорядку внутри него. Он должен был понять, что в один день всё же столкнётся с Джисоном. Он должен был быть лучше подготовлен к тому, что эта встреча загонит его в тупик. Внезапно в помещение врывается музыка. Минхо выпрямляется и рефлекторно поворачивается к двери. Его сердце колотится в груди. Если раньше присутствие Джисона в другой части бара было притягивающим, то теперь стало почти всеобъемлющим. Когда двери за ним закрываются, а музыка утихает, Минхо не видит ничего, кроме него. Освещение в уборной кажется тусклым, выделяя лишь фигуру Джисона. Запах чистящих средств исчезает, уступая место единственному аромату, который Минхо может воссоздать в воображении; он запечатлён в его памяти на таком глубоком уровне, что, кажется, стал частью его души: специи, бергамот, кедр. (Где-то в его шкафу висит толстовка, которую Минхо всё время забывает постирать. Даже спустя годы она по-прежнему пахнет так, как пах тот, кто надевал её в последний раз — аромат стойкий, словно сотканный из самых прочных нитей. У Минхо есть подозрения, что постепенно из-за неё все остальные вещи начинают пахнуть так же. Он чувствует этот запах, когда меньше всего ожидает — роясь в ящике с нижним бельём, надевая свежую рубашку, забираясь под одеяло перед сном. Ему действительно стоит постирать эту чёртову толстовку.) Его лёгкие горят. — Привет, — произносит Джисон, и Минхо собирает все силы, чтобы унять дрожь в теле. Поразительно, насколько Джисон звучит как Джисон. Видео и аудиосообщения не могли передать его голос так, как в жизни. Минхо был уверен в этом, несмотря на то, что его память не самый надёжный источник. Теперь у него есть подтверждение своей правоты, хоть и в виде всего одного слова. — Привет, — надеется он, что выражение его лица остаётся нейтральным. — Не знал, что ты здесь, — говорит он. Конечно, он знал. Каждый из их общих друзей позаботился о том, чтобы Минхо был в курсе. Даже сам Джисон отправил ему сообщение, которое Минхо прочитал во всплывающем уведомлении и смахнул дрожащим пальцем. Но самое неприятное, что он застигнут врасплох, он физически не мог игнорировать, как дерзко тот смотрел на него в течение последнего часа. И если у него спросить, зачем он соврал, то он боится, что не найдёт вразумительного ответа. Что-то в лице Джисона меняется, но достаточно незаметно, чтобы обратить на это внимание. — А, — начинает он, — ну… — и замолкает, поджимая губы и слегка взмахивая руками, как будто представляет себя на сцене. Но вот, я здесь. Не имея лучшего ответа, Минхо резко выдыхает через нос, кивает и восстанавливает контроль над мышцами. Наклоняется к диспенсеру в стене и достаёт достаточное количество бумажных полотенец, чтобы довести заведение до банкротства. Джисон не уходит, продолжая стоять. — Как ты? — спрашивает он, и Минхо, если бы мог, затянулся бы истерическим смехом. Вместо этого он просто пожимает плечами. — Всё хорошо, — произносит он, вытирая руки так сильно, что кожа начинает саднить. После нескольких секунд нервирующего молчания он поднимает взгляд и видит, как Джисон пристально смотрит на него. Смотрит с таким напряжением, что сердце Минхо начинает биться чаще. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Джисон, как бы подтверждая слова Минхо. Его голос тихий, даже интимный. Минхо становится жарко. — А ты как? — задает он ответный вопрос, изо всех сил стараясь дышать ровно. Он наблюдает, как Джисон слегка качает головой, и тут же сожалеет о потере зрительного контакта, хотя знает, что, в конечном счёте, это к лучшему. Взгляд Джисона, теперь более ясный и заметно менее тяжелый, скользит между полом, кафельной стеной и раковиной, прежде чем остановится где-то слева от плеча Минхо. — Со мной всё в порядке. Джисон более чем в порядке. Он выглядит великолепно. Красивый. Даже более красивый, чем на фото, которые Минхо просматривал последние три года; интервью, что он искал в сети, «случайные» видео с ним, отправленные Чаном, сторисы Instagram, которые он просматривает через левые аккаунты. Здесь, в реальности, он действительно может разглядеть взъерошенные волосы и почти нарочито потрескавшийся тёмный лак на ногтях. Загорелую кожу и намёк на щетину под нижней губой. Но… в любом случае. Минхо кивает. Джисон кивает в ответ. Секунды тянутся сильнее и сильнее. Минхо должен прекратить это «нежелательное» общение в уборной бара. Ему следует уйти. Но он этого не делает. И Джисон тоже. Несмотря на то, что он знает, что есть определённые темы, которые не хочется обсуждать, его язык отклеивается от нёба, а мозг складывает слова, которые он вынужден произносить, даже понимая, что лучше этого не делать. Эти слова похожи на расчёсывание старой раны, которая, как он уверен, со временем снова затянется. — Как так вышло, что ты в Сеуле? — спрашивает он. «Из-за чего ты здесь», — подразумевает он, — «или, что ещё хуже, из-за кого?» От Минхо не ускользает, как Джисон судорожно сглатывает, как его кадык подскакивает в горле. Он замечает, как дёрнулась его бровь, или короткий выдох, который тот делает сквозь зубы. Но как только их взгляды вновь встречаются, у Минхо не остаётся и мысли, что эти действия могут значить. — Я соскучился по дому. Такая простая фраза, совершенно не замысловатая, и всё же она пронзает несколько уровней защиты Минхо. Дом. Было время, когда он хотел стать домом для Джисона. Когда Джисон был домом для него. Когда-то это слово было синонимом того, что он чувствовал каждую секунду, проведённую вместе с ним, и тех мечтаний, которые он лелеял о совместном будущем. В месте, где плечо переходит в шею, кожа начинает гореть. Повреждённая ткань, которая отказывается заживать, несмотря на сопротивление времени, и не поддаётся словам врачей о том, что все выжившие метки влюблённых со временем исчезают, так же как и связь, упрямо колет, словно Минхо нуждается в напоминании, что она всё ещё существует. Свидетельство его нежелания отпустить их отношения, несмотря на здравый смысл. Он борется с инстинктивным желанием дотянуться до метки, проверить, так ли она горяча на ощупь, как кажется, положить на неё ладонь, словно в попытке утешить. Но сегодня у него высокий ворот, закрывающий шею. (Ладно, в любом случае, большинство его одежды с высоким воротом.) Минхо не знает, как долго Джисон ожидает от него дальнейших слов, и, честно говоря, придя в себя, он слишком растерян, чтобы посчитать. — Ну, — слышит он собственный голос, слишком странный для его ушей, — надеюсь, у тебя будет достаточно времени, чтобы насладиться домом и отдохнуть, прежде чем снова уехать, — Минхо улыбается и поджимает губы, машинально выбрасывая скомканную бумагу в мусорное ведро. Теперь его шея болит от жжения в давно забытом месте. Ему нужно выбраться отсюда, пойти домой и зализать свои раны в одиночестве, подальше от Джисона. Джисон открывает рот, будто желая возразить, но Минхо не может оставаться в этой чертовой уборной ни секунды больше, чтобы не услышать то, что хочет сказать Джисон. Впервые, как ему кажется, за целую вечность, Минхо делает шаг вперёд. Это было так неожиданно, что он почти удивляет его своим движением. Джисон сжимает челюсти. Его глаза округляются. — Сейчас, извини, мне нужно… — говорит Минхо, указывая на дверь, и делает ещё один маленький шаг. — Меня ждут, — он неуклюже извиняется и даёт Джисону секунду, чтобы ошарашенно кивнуть, прежде чем обойти его, с приближением чужой запах становится ещё более разрушительным. Он убегает обратно в центр бара, словно утопающий, выброшенный на берег моря. Минхо шагает к боковому выходу, пока сердце колотится где-то в глотке. Он прислоняется спиной к холодному бетону, его ноги подкашиваются, а грудь тяжело вздувается при попытке вдохнуть как можно больше воздуха. Какая-то случайная прохожая проверяет, всё ли с ним в порядке, но её тон неуверенный, она, вероятно, пытается понять, не слишком ли большие у него проблемы, чтобы справиться с ними самостоятельно. Где-то между приступами удушья Минхо удаётся горько усмехнуться. Он уверен, что сейчас не в состоянии справиться с собой.

—

Феликс незаметно прижимается плечом к Минхо, толкая его. Суп выплескивается из тарелки раньше, чем тот успевает её поставить, заливая поднос тёмно-красной жидкостью. Но у Минхо нет возможности съязвить, так как Феликс наклоняется ближе и спрашивает первым: — Вы поговорили? Ему не нужно объяснять, о ком именно идёт речь. Они прекрасно понимают. Чан определенно знает об их вчерашней встрече, и всё, что известно Чану, известно и Феликсу в придачу. Так здесь работает. Минхо не видит смысла врать или притворяться. — Да, — отвечает он, не вдаваясь в подробности. Он разворачивается и направляется к их обычному столику, а друг, что досадно, но неудивительно, отстает от него не более чем на шаг. — И? — спрашивает Феликс, пристально глядя на него, пока садится напротив. После нескольких секунд тишины он добавляет: — О чём вы говорили? Минхо вздыхает и закатывает глаза. — Он спросил, как я поживаю, я спросил, как он, пожелал хорошо провести время в Сеуле — и это всё, — это достаточно точная выжимка того, что произошло, за исключением пары деталей. Феликс всё ещё не притронулся к еде, хотя последнюю половину тренировки он провёл, жалуясь на невероятный голод. Он складывает руки перед собой и наклоняется вперёд. — Хорошо, — произносит парень. — И что ты чувствуешь по этому поводу? Минхо знает, что Феликс желает ему только добра, но этот вопрос всё равно причиняет боль. Что он должен ему сказать? Как он должен отреагировать? Что он должен чувствовать по поводу своего первого настоящего разговора с Джисоном за три года, после всего, что произошло между ними — после того, как Минхо разбил сразу два сердца за вечер? (— Что ты имеешь в виду? — спросил Джисон, сводя тёмные брови. Минхо помнит болезненное замешательство на его лице яснее, чем большинство событий того периода; это преследует его до сих пор. — Я имею в виду, что много думал об этом, — сказал он, выдавливая из себя слова, которые не хотел произносить, но знал, что должен. — И я пришёл к выводу, что на данном этапе мы хотим разных вещей от жизни. Услышав это, Джисон заметно вздрогнул. — Мы договорились, что начнём искать объявления о продаже домов всего пару недель назад, — произнёс он, указывая на угол дивана, словно ожидая, что из воздуха материализуется голограмма их разговора, чтобы лишний раз подтвердить воспоминания. У Минхо не было в этом необходимости. Он был там две недели назад, испытал счастье, скрепив эту общую мечту, радость от осознания, что Джисон хотел того же, что и он. Но это было раньше. — Вещи могут измениться за пару недель, — вяло ответил парень. Он наблюдал, как Джисон осторожно опустился на диван, сложив руки на коленях. — Тогда чего же ты хочешь сейчас? — спросил Джисон тихо, почти обречённо. — Время? Пространство? Мы слишком торопим события? — Минхо опустил взгляд, не в силах вынести грусть в чужих глазах. Он обдумывал этот момент снова и снова, бесчисленное количество раз за прошедшие годы. Он сожалеет об этом так же сильно, как и о своём решении. Но это было именно то, что он должен был сделать. Ради Джисона. Ради них обоих. Чтобы избежать ещё более неприятного, болезненного разрыва, запоздалого и опасного для них. — Джисон, — выдохнул он, стоя посреди гостиной, его босые ноги топчутся на плюшевом ковре, который они вместе выбирали прошлой зимой, — это не так работает. Реакция Джисона не заставила себя ждать. Минхо только замер и слепо наблюдал, как тот опустил голову, плечи поникли, руки безвольно повисли. — Я что-то сделал? Минхо потребовалось собрать все свои силы, чтобы подавить желание упасть на колени, подползти к Джисону и взять свои слова обратно, бормоча извинения. Но он зашёл так далеко, наговорил много такого, чего на самом деле не хотел обсуждать, ущерб уже был нанесён. Ему оставалось только довести дело до конца. — Я сделал что-то не так, хён? — снова спросил Джисон после нескольких секунд молчания, смотря снизу вверх. Минхо не был создан для того, чтобы вынести осознание того, что причинил Джисону столько боли. Он произнёс единственное слово, на которое был способен: — Нет, — он качает головой, — нет. Он бы отдал всё, лишь бы Джисон ему поверил. — Мне жаль. Джисон оставался совершенно спокойным. — Я пойду, — выдохнул Минхо через некоторое время, — я собираюсь… вернуться обратно, — он неопределенно махнул рукой в сторону квартиры в целом, не в силах закончить предложение. Там было слишком много его вещей, чтобы выбирать их из множества разных мест в доме Джисона, и наоборот. Это был трудный процесс извлечения частичек себя из жизни друг друга. И всё же это было неизбежно. В любом случае, это случилось бы позже, если не прямо сейчас. Это зависело бы от характера траектории, по которой должна была развиваться жизнь Джисона в последующие месяцы. Минхо решил действовать на опережение. Он вздохнул, долго и глубоко, осознавая, что ему оставалось сделать только одно — уйти. И поэтому он просто развернулся и молча вышел в коридор. Он приложил дрожащую руку к ноющему месту метки на шее, отчаянно желая, чтобы оно утихло, и обулся. Он распахнул дверь и осмелился бросить последний взгляд на место — на человека, — которого считал своим вечным домом. Последнее, что он увидел в тот день, была напряженная линия спины Джисона, когда он молча удалялся в спальню. Вид его пальцев, обхвативших бок, словно он зажимал огнестрельную рану. Минхо точно знал, каково это было.) — Хён? Он трясёт головой, пытаясь избавиться от мыслей, которые только и мучают его, и делает всё возможное, чтобы снова сосредоточиться на Феликсе. — Нормально, — звучит немного бессмысленно. Минхо прочищает горло. Феликс смотрит на него с добротой и грустью. — Всё в порядке, хён, всё в порядке, — говорит он тихим голосом, почти неслышным за шумом разговоров, который наполняет кафетерий. — Правда, — настаивает он, и только сейчас, когда Феликс протягивает руку, чтобы дотронуться до него, Минхо понимает, что его ладонь дрожит. — Я понимаю. В глубине души Минхо сомневается, но всё равно ценит это.

—

Его колено пульсирует от боли. Он сворачивает за угол и заходит в многоквартирный дом, стиснув зубы так сильно, что у него начинает болеть челюсть. Ситуация настолько тяжела, что ожидание лифта приносит облегчение — он наконец может снять часть нагрузки с левой ноги. Минхо устал. Он и выглядит уставшим, если судить по своему отражению в зеркале лифта. В коридоре его затуманенному болью мозгу требуется мгновение, чтобы подавить мышечную память о вводе собственного пароля. Указательный палец зависает в воздухе перед клавиатурой, он смотрит на дверь перед собой. Короткая пауза, пока он пытается вспомнить правильную последовательность чисел: сокращённая комбинация дней рождения Чана и Феликса. Клавиатура издает звуковой сигнал, по одному разу на каждую цифру, а затем, к счастью, раздаётся торжествующий звон, сопровождающий звук отпираемой двери. Он открывает её без лишних слов, горя желанием получить то, за чем пришёл, и как можно быстрее вернуться в свою берлогу. Фирменный аромат квартиры никогда не перестаёт производить на него впечатление. Никогда, ни разу за последние три года в ней не пахло ничем, кроме идеального сочетания запахов обоих обитателей, несмотря на периодическое отсутствие Чана. Он задаётся вопросом, как им это удаётся. Интересно, сможет ли Чан, приехав в Сидней, также быть дома — в квартире, которая пахнет и ощущается как зеркальное отражение этой, что в Сеуле? Достаточно ли недельных поездок Феликса, чтобы он тоже почувствовал себя там как дома? Минхо бесконечно гордится ими за то, что они смогли это сделать, несмотря на расстояние. В самых потаённых уголках его разума зарождается мысль: «У тебя тоже могло бы это быть». Он немного завидует. Нет, у него не могло быть того же. Это не то же самое. Чан и Феликс — другие. Он вздыхает, мысленно упрекая себя и останавливая импровизированную вечеринку жалости, пока она не превратилась в настоящий кошмар. Сейчас ему нужно сосредоточиться на… — А ты?.. Он резко поворачивает голову вправо, и первоначальное удивление от неожиданного присутствия в квартире быстро сменяется шоком, когда он понимает, кто это. Его взгляд скользит по деталям: мягкие растрёпанные волосы Джисона, его приоткрытые губы и гладкая кожа от ключиц до груди, обнажённая поношенной толстовкой с V-образным вырезом на молнии. — О! Минхо мгновенно краснеет и отворачивает взгляд. — Прости, я думал… — Нет, нет, всё в порядке! Краем глаза он видит, как Джисон спешно застёгивает молнию толстовки. — Ёнбок не говорил о тебе, — быстро объясняет Минхо. — Я думал, ты остановился в отеле, — он бросает на него ещё один взгляд, теперь это кажется безопасным, и чувствует, как щемит в груди при виде раскрасневшихся щёк Джисона. Ему всегда так нравилось видеть его таким взволнованным. — Это долгая история, но я был в тупике и поселился у них, — произносит Джисон с лёгкой улыбкой. Минхо фыркает. Да, это действительно похоже на Чана и Феликса. — Тогда удачи в совместном проживании с этими двумя. Джисон слегка пожимает плечами. — К счастью, это только временно. Это заявление мгновенно отрезвляет Минхо. Этого достаточно, чтобы он внезапно осознал, где находится, с кем разговаривает и как легко ему удалось забыться хотя бы на мгновение. Джисон всего лишь в гостях. Его жизнь проходит в другом месте. Они не могут просто поболтать. Минхо не должен этого делать. Возможно, он не имеет прямого представления о том, что происходит с выражением его лица в данный момент, но он может только предполагать, что изменения, которые он почувствовал, заметно проявляются и снаружи, судя по реакции Джисона. Минхо видит это по тому, как быстро меняется язык его тела, как исчезает улыбка. Он ненавидит это. — В общем, мне нужно… — он неловко покачивается на месте, поднимает руку и указывает в сторону спален. — Мне нужно взять кое-что. Джисон кивает, скорее машинально, и быстро отступает в сторону, чтобы Минхо мог пройти по коридору. Он отходит от стены слишком резко, будто обжёгся. Минхо заставляет себя двигаться как можно плавнее, задерживая дыхание, когда проходит мимо Джисона, но понимает, что его попытка бессмысленна, как только он проходит мимо гостевой спальни. Если бы он зашёл, когда Джисона здесь не было, он бы всё равно узнал, что парень тут, просто принюхавшись. Он мог задержаться у комнаты Джисона не более чем на две секунды, что похвально, но этого явно достаточно, чтобы нанести значительный ущерб. Зайдя в главную спальню, найдя нужный ящик, как велел Феликс, и успешно взяв наколенник, ради которого он сюда пришёл, Минхо чувствует себя не в своей тарелке. Он наблюдает, как его тело двигается само по себе, в то время как всё, о чём он может думать, — это Джисон. По-настоящему он приходит в себя лишь когда выходит в гостиную. Он замечает обеспокоенный взгляд Джисона, его брови приподнимаются. — Болит колено? — спрашивает он Минхо, переводя взгляды с лица на наколенник, который тот сжимает в руке. Минхо пожимает плечами. Кивает. И, как будто двух жестов недостаточно, говорит: — Иногда боль обостряется после нескольких часов тренировок. Но я справляюсь, я знаю, как с ней бороться. Выражение лица Джисона становится ещё более озабоченным. — Хён, — произносит он тихо и немного печально, как и всегда, когда считает, что Минхо занимается саморазрушением. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз слышал этот тон. — Пожалуйста, береги себя, — прошло так много времени, с тех пор как он в последний раз был объектом драгоценного беспокойства Джисона. Минхо пытается непринуждённо отмахнуться и надеется, что это выглядит именно так, как он и задумал. — Я стараюсь, — говорит он. Тем не менее, Джисона это не убеждает. «Это должно стать для него сигналом к отступлению», — думает он, прежде чем та его часть, которая жаждет большего внимания, возьмёт верх. Прежде чем Джисон скажет что-то ещё, что невольно разрушит тщательно выстраиваемую Минхо защиту. И он проиграл. — Я скучаю по тебе, — произносит Джисон. Сердце Минхо тает в груди. — Я очень скучаю по тебе, хён. Никакое описание, никакое возможное сочетание слов не могло бы передать чувство, которое бурлит у него в груди, полностью обезоруживая. Следовательно, ни одна попытка скрыть свою реакцию не увенчалась бы успехом. В любом случае, он может лишь признаться в правде. — Я тоже скучаю по тебе, — слышит он свой дрожащий голос. У него нет времени отпрянуть от звука собственного голоса, когда он видит грустную улыбку Джисона в ответ и болезненно-нежный взгляд его глаз. — Мы можем снова начать общаться? Просто переписываться? — продолжает он спрашивать, и его сверхъестественная способность находить и задевать самые уязвимые места в Минхо, очевидно, никуда не делась даже после стольких лет разлуки. — Пожалуйста? — добавляет он через секунду, как будто у Минхо когда-либо хватало сил отказать ему в чём-либо. Минхо, честно говоря, не доверяет своему рту и решает промолчать. Вместо этого он просто кивает. Он сделает это, даже если понимает, что не должен. Он слишком хорошо знает себя, чтобы не понимать, что это плохое, очень плохое решение для него. И всё же. Джисон делает шаг ближе. На секунду Минхо замирает от страха, что тот его коснётся. Паника отступает, когда Джисон просто останавливается, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Можешь подождать секундочку? — спрашивает он. — Конечно, — озадаченно отвечает Минхо. Он стоит посреди гостиной, а Джисон проносится мимо него в свою спальню, где, судя по звукам, несколько секунд лихорадочно роется в своих вещах. Вскоре он снова оказывается перед Минхо, на этот раз с чем-то в руках. — Вот, — говорит он, заполняя пространство между ними, — думаю, тебе это понравится. Минхо смотрит на маленькую баночку с чем-то похожим на мазь, а затем снова на Джисона. — Это мне очень помогает. Иногда после спортзала у меня болит грудь, ну, знаешь, — он немного смущённо улыбается (и да, Минхо знает; однажды он потратил много времени, объясняя Джисону важность правильной техники упражнений). — Должно помочь и с коленом. Я уверен, что у тебя уже есть всякие кремы и всё такое, но… Его сердце несколько раз сильно ударяется о грудную клетку. Он порвал мениск всего два года назад. Он даже не говорил Джисону, что получил травму, не говоря уже о подробностях. Джисон не должен знать об этом. Минхо протягивает руку, изо всех сил стараясь не реагировать на дрожь, пробежавшую по его руке от короткого прикосновения кожи к коже, и забирает баночку с ладони Джисона. Он поворачивает её в руках, неосознанно проводит большим пальцем по шву на крышке и поднимает брови, обнаружив, что защитная пломба всё ещё цела. Он смотрит на Джисона, чьи щёки быстро краснеют. — К счастью, она мне давно не нужна. Я купил новую просто на всякий случай, — объясняет он. — Ты должен её взять! Минхо отчаянно пытается не зацикливаться на этом, особенно в присутствии Джисона. Вместо этого он сжимает пальцами рукав своей кофты, чувствуя лёгкую боль от хватки. Это помогает ему успокоиться. — Спасибо, Джисон-а. Впервые за очень долгое время он получает возможность увидеть улыбку Джисона в реальном времени. Живого и настоящего, без экрана в качестве посредника. Прямо перед ним, направленного прямо на него, яркого. — Не за что, — говорит он непринуждённо и радостно. У Минхо от этого кружится голова. Это заставляет его потерять счёт времени, потому что он ничего не может делать, кроме как стоять и с головокружением любоваться видом. Он понимает, что должен взять себя в руки, пока снова не натворил глупостей. Он прокашливается. — Уже поздно, — говорит он стыдливо тихо, — мне пора идти. Джисон складывает руки за спиной и отступает на шаг. — Да, конечно, — его улыбка, к сожалению, гаснет, но не исчезает полностью, а превращается в лёгкую ухмылку. — Ещё раз спасибо, — бросает Минхо через плечо, проходя больше половины пути до входа. Джисон качает головой. — Не стоит благодарности. Минхо уходит, возвращается домой, кормит кошек и в оцепенении готовится ко сну. Только когда он на пробу опускает средний палец в только что вскрытую баночку, он понимает, что с того момента, как он вошёл в квартиру Феликса, его колено ни разу не стрельнуло.

—

На следующий день Джисон проверяет, как хорошо Минхо сдерживает обещания.  Хан Джисон  [фото]  Вспомнил о тебе  У него нет необходимости нажимать на фотографию, ему не нужно видеть её в полноэкранном режиме, чтобы узнать, о чём идёт речь. В центре кадра, на полке в магазине, в окружении множества других предметов, отличающихся по цвету, стилю и тематике, стоит кружка, идентичная той, что была выпущена ограниченным тиражом и на которую Джисон однажды потратил целое состояние только потому, что на ней был изображён любимый персонаж Минхо из аниме.  У них были десятки шуточных ссор благодаря настойчивости Джисона, который всегда решал, с кем из них останется эта кружка. Каждая из ссор в конечном итоге разрешалась поцелуями.  Минхо отвечает, чувствуя покалывание в груди от слов на экране.  Он задаётся вопросом, как часто Джисон натыкается на вещи, которые напоминают ему о нём. Сколько сообщений, похожих на это, он пропустил. Соответствует ли это общему количеству случаев, когда он сам подавлял желание отправлять ему подобные сообщения на протяжении многих лет.  Она всё ещё хранится у меня, — печатает он и нажимает «отправить», прежде чем у него появится возможность передумать.  Ответ приходит почти мгновенно.  Хан Джисон  Ты лучший. Она стоила мне половины гонорара от SLUMP.  Минхо улыбается. Он помнит. Это был первый раз, когда Джисон заработал какие-то деньги, позволили ему почувствовать их вкус. Это было доказательством того, что он действительно может зарабатывать на жизнь написанием и сочинением песен. Это было важным событием, и ещё важнее было узнать, как Джисон решил распорядиться деньгами.  Минхо не уверен, что ответить.  Экран гаснет, и перед его глазами темнеет. Он уже собирается убрать телефон обратно в рюкзак, но тот снова вибрирует, дважды подряд. Открыв его, он видит ещё два сообщения.  Хан Джисон  Люди, что меня приютили, собираются ужинать. Ты должен прийти.  Не волнуйся, еду приготовил Чан.    Смех, который вырывается из его горла, застаёт его врасплох. Он начинает печатать: «Если я умру сегодня вечером, я буду...» Его пальцы резко замирают, пугая его самого.  «Если наш хореограф закончит флиртовать…»  Мышцы шеи Минхо напрягаются, когда он пытается увернуться от неожиданного горячего дыхания, обдающего его лицо. Он смотрит на него так пристально, как только может, но это лишь заставляет Хёнджина злорадно улыбнуться ещё шире.  — Я не флиртую, — ворчит он, надеясь, что его голос не разнесётся по всей студии.  Тихий шёпот, который он слышит в глубине комнаты, к сожалению, не внушает особого доверия.  Хёнджин хмыкает, приподнимает брови и исчезает так же быстро, как и появился, по-видимому, довольный тем, что достиг своей цели.  Он качает головой. Смотрит вниз и нажимает клавишу возврата.  «Хорошо», — отправляет он в конце и быстро убирает телефон и заправляет футболку в спортивные штаны. Он возвращается на своё место перед огромным зеркалом и кладёт руки на пояс.  — Ладно, давайте начнём сначала.

—

Ужин кажется таким естественным, что это даже шокирует.  Если бы Минхо осмелился поддаться моменту, он мог бы обмануться и подумать, что последние три года были всего лишь размытым, искажённым сном. Что он очнулся в прошлом, и это просто очередной обычный вечер вторника в его прежней жизни.  Феликс говорит гадости о танцоре, который затаил на него личную обиду с того момента, как Феликса повысили до главного танцора. Чан и Джисон громко реагируют на драматические пересказы некоторых особенно язвительных моментов.  Чан звонит Чанбину, чтобы похвастаться, насколько успешной была его попытка приготовить ребрышки на гриле, и заставляет каждого из них подтвердить это на камеру. Чанбин отпускает несколько красочных выражений, прежде чем повесить трубку и вернуться к работе.  Джисон шутит и прерывает себя на полуслове, чтобы небрежно спросить:  — Хочешь? — а дальше что-то вроде: — Дай мне свой стакан, — прежде чем положить в тарелку Минхо ещё и ещё еды и наполнить его стакан до половины.  Всё это так просто, так до боли нормально, что у него щемит сердце, когда Феликс встаёт, чтобы принести десерт, а Минхо понимает, что вечер почти закончился.  — Крис? — окликает Феликс через несколько секунд после того, как разговор затихает и его голос приглушается стеной, разделяющей комнаты.  — Да, детка? — отзывается Чан, и Минхо с удивлением наблюдает, как Феликс высовывает голову из кухни, пристально глядя на Чана.  — Ты не поможешь мне кое с чем? — спрашивает он, растягивая каждый слог, почти напевая.  Минхо думает, что Чан собирается попросить разъяснений, судя по смущённой, но нетерпеливой улыбке на его лице, но ему не дают на это времени.  — На кухне.  Лицо Чана озаряется, как будто он внезапно что-то понял.  — О! Да! Сейчас! — говорит он с излишним энтузиазмом и улыбается Минхо и Джисону, прежде чем практически исчезнуть из-за стола.  Минхо внезапно приходит к осознанию того, что он, возможно, попал в ловушку.  Он поворачивается к Джисону и видит, что тот уже смотрит на него. Он поджимает губы, пытаясь улыбнуться.  Джисон улыбается в ответ.  — Как ты? Тебе уже лучше? — спрашивает он, слегка поворачиваясь в кресле в сторону Минхо.  Он кивает.  — Да, хорошо. Намного лучше. Мазь помогла, спасибо, — лжёт он, сам не понимая зачем.  Довольное выражение лица Джисона стоит того, чтобы потерпеть.  — Я рад.  Затем наступает пауза, достаточно долгая, чтобы едва не стать неловкой.  — Как поживают дети? — спрашивает он.  Минхо не может сдержать теплоту, которая мгновенно разливается внутри него от этого ласкового обращения. Так Джисон называл их и раньше, несмотря на то, что Минхо настаивал, что они его братья. Дети Минхо. Их дети.  — Ах, они живут лучше, чем я, — говорит он. — Я сдался и купил им настенное кошачье дерево.  Джисон ухмыляется, поднимая брови так высоко, что его глаза округляются.  — Правда?  Он кивает.  — Сейчас Суни живёт исключительно на верхней полке, — говорит он, не в силах скрыть нежность в голосе.  — Ещё бы, он всегда хотел так жить, — с готовностью соглашается Джисон.  «Это несправедливо, — думает Минхо, как легко Джисону удаётся сохранять непринуждённость, несмотря ни на что. Даже если это всего на несколько мгновений. — Боже, как давно это было», — тихо размышляет он.  Минхо не может смотреть, как его радость постепенно угасает, а выражение лица становится задумчивым.  — Ты можешь зайти повидаться с ними, — говорит он, и его губы растягиваются в улыбке. — Если у тебя будет время, — добавляет он.  Кажется, в конце концов, он сказал правильные слова. Джисон оживляется.  — Я бы с удовольствием.  Что Минхо делает с собой?  Тем не менее, не желая прекращать общение, он ищет, что бы такого безопасного сказать, чтобы Джисон продолжал говорить, пока Минхо снова не потерял самообладание.  — Ты виделся с Ббамом?  Это работает.  Джисон качает головой.  — Пока нет. Но скоро я поеду, чтобы забрать его.  Минхо моргает, потрясённый как неожиданным заявлением, так и внезапным напоминанием о том, что Джисон здесь лишь временно.  — О. Ты забираешь его домой? — спрашивает он.  — Да, как только я буду готов. Но я не тороплюсь.  Он понятия не имеет, что это на самом деле значит, и не уверен, что хочет это выяснять. Готов к чему? Сколько перемен может повлечь за собой возвращение Джисона в Сидней? Он понимает, что хмурится, только когда замечает, что Джисон смотрит на него с удивлением.  — Да, разумно, — говорит он самым непринуждённым тоном, на который способен, и с отчаянием понимает, что, скорее всего, испортил разговор, когда Джисон не улыбается в ответ.  Последовавшую за этим неловкую тишину нарушает слишком громкий звон столовых приборов, доносящийся с кухни.  Взволнованный голос Феликса эхом отдаётся от стен.  — Кто хочет десерт?

—

Минхо начинает сходить с ума.  Каждый раз, когда он заходит к Феликсу и Чану, встреча с Джисоном может показаться чем-то вроде внезапного испуга, но, в конце концов, он считает, что в этом есть смысл: в конце концов, он там живёт.  Но дело в том, что Джисон, кажется, повсюду.  Он машет ему с другого конца прохода с закусками, когда Минхо забегает в магазин после пробежки. Он уступает ему место, чтобы Минхо мог встать в очередь в кафе по соседству. Он в телефоне Минхо, постоянно напоминая о себе кошачьими мемами, милыми жалобами на то, что ему трудно приспособиться к жизни в Сеуле, и обычными вопросами типа «Что делаешь после работы?», на которые Минхо не знает, что ответить.  Кстати, кажется, что даже работа больше не в безопасности. Потому что у Минхо изначально не было иррациональных фобий, связанных с лифтами, но он всё равно начинает их бояться в случайный пятничный вечер, когда двери открываются на десятом этаже, и он видит не кого иного, как Хан Джисона. Его волосы идеально уложены и не закрывают лицо. Его кожа сияет. Кольца на правой руке поблёскивают, когда он лениво поправляет укороченную кожаную куртку.  Минхо успешно преодолевает шок от встречи с ним, но тут же увядает, осознав, насколько неопрятно он выглядит по сравнению с ним, после девятичасового рабочего дня, с влажными корнями волос и мятой одеждой, прилипшей к коже.  «Слишком безупречен», — думает он. И надо же было выбрать именно этот день, чтобы принять душ дома, а не перед уходом.  Джисон любезно не комментирует это. На самом деле, если не считать приветствий, он на удивление молчалив, учитывая его обычные попытки завязать разговор каждый раз, когда они случайно сталкивались друг с другом на прошлой неделе и в выходные. Минхо, наверное, должен радоваться этому, но он чувствует, что внезапная перемена его беспокоит.  — Не ожидал увидеть тебя здесь, — говорит Минхо, нарушая неловкое молчание, и сдерживает желание хлопнуть себя по лбу от того, как несуразно это звучит.  Джисон быстро поворачивает голову, словно не ожидавший.  — М? — его глаза округляются, он пожимает плечами. Руки в карманах куртки напряжены, их очертания видны даже сквозь ткань.  Минхо не хочет верить, что ему придется повторить свои слова, странные даже для него.  — О, — неожиданно восклицает Джисон, словно запоздало прокрутив в голове слова Минхо, — да, у меня была встреча в этом здании, — говорит он.  Минхо почти хочет продолжить свои расспросы, но язык тела Джисона подсказывает ему обратное. Не похоже, что парень действительно в настроении разговаривать; он практически вжался в дальний угол лифта и держится странно неподвижно. Кажется, он даже почти не дышит.  Минхо одолевает беспокойство. Он задаётся вопросом, что случилось с Джисоном. Может ли он чем-то помочь?  Он не озвучивает ни одну из этих мыслей, не желая рисковать и выяснять, будут ли они вообще уместны.  В конце концов он сбегает от этой встречи только для того, чтобы увидеть Джисона снова всего четыре часа спустя. В ярких снах он отчётливо ощущает прикосновения к своей коже: уверенные, но нежные руки Джисона, прижимающие его запястья к матрасу, знакомый вес его тела, давящий сверху, горячее дыхание у основания шеи.  — Ты скучал по мне, да? — шепчет он, прижимаясь губами к шее Минхо, и парень стонет в знак согласия, стыдясь признаться, насколько прав Джисон. Пальцы сжимаются на его руках. Губы скользят по его коже, покрывая поцелуями края метки на его горле. — Теперь я здесь, малыш.  Минхо просыпается в ужасе, весь в поту, с лихорадкой и безутешной тоской.   Он пытается выровнять свое дыхание, но безуспешно.  Умный браслет на его запястье вибрирует, оповещая о новом сообщении.  На основе данных о вашем режиме сна и температуре тела ваша следующая прогнозируемая течка начнётся через 3 дня.  Он откидывается на подушку с тяжелым вздохом.  Джисон повсюду, и это бесит Минхо.

—

В субботу днём Минхо сидит в своей гостиной, и его сердце разрывается от чувств, которых он не мог себе представить.  Когда Джисон написал ему, что будет неподалёку через пятнадцать минут, охватившее его безумие помогло ему забыть о том, к чему приведёт чужой приход. Пока он переодевался, убирал вещи с дивана, журнального столика и телевизионной консоли и запихивал их в ближайший шкаф, у него не было времени подумать о том, каково это — намеренно пригласить Джисона в свой дом.  Когда раздался звонок в дверь, одной рукой он вслепую пытался привести в порядок волосы, а другой поспешно потянулся к дверной ручке, оставив дверь в спальню приоткрытой.  Он слишком наивный.  Потому что сейчас, когда он смотрит, как Джисон сидит, скрестив ноги, на ковре, обхватив лицо Дуни, словно это самая драгоценная вещь в мире — так оно и есть, — и бормочет почти неразборчивые ласковые слова, это, честно говоря, один из самых сокрушительных и одновременно исцеляющих моментов, которые он пережил за последние несколько лет.  — Ты всё ещё меня помнишь, — ворчит Джисон, почесывая Дуни за ухом, и у Минхо щемит сердце.  Конечно, он помнит. Были моменты, когда Минхо почти начинал думать, что кошки любят Джисона больше, чем его. Он даже беспокоился, что станет лишним человеком после того, как они переедут в свой собственный дом и станут настоящей семьёй из двух человек, трёх кошек и одной собаки.  Но этого и не произошло, поэтому он так и не узнал.  Глаза Дуни медленно закрываются. Его маленькое тельце расслабляется, когда он позволяет своей голове полностью опуститься на руки Джисона. Он мурчит настолько громко, что Минхо может слышать это даже с дивана.  Конечно, кот помнит Джисона. Ни одно живое существо в этой квартире не могло забыть о нём.  — Конечно, он тебя помнит, — говорит Минхо, нежно проводя рукой по спине Суни, стараясь не напугать его. — Ты угощал его лакомствами, даже когда ему было нельзя.  Джисон усмехается своей коварной, самодовольной улыбкой.  — Когда было нельзя? Он всегда такой хороший мальчик, — говорит он, и с каждым словом его голос становится всё более и более воркующим, — он никогда, ни разу в жизни не делал ничего плохого.  Минхо не может сдержать смех, хотя такое незначительное напоминание о том, какой была его жизнь раньше, причиняет ему боль, которую трудно выразить словами.  Суни внезапно поднимает голову с бедра Минхо, явно сосредоточившись на чём-то в коридоре, и парню не приходится долго ждать, чтобы понять, что привлекло его внимание. Дори появляется в поле зрения, останавливается прямо у входа в гостиную и на мгновение встречается взглядом с Джисоном, прежде чем демонстративно уйти.  Джисон тут же ведётся на такое поведение.  — Дори! — зовёт он, и ни один из них не удивлён тем, что не получает ответа. Он вздыхает, и в его голосе звучит больше нежности, чем Минхо может вынести прямо сейчас, и наклоняется, чтобы нежно поцеловать Дуни в лоб. — Сейчас вернусь, — тихо говорит он и осторожно отпускает его. — Он мне нужен, — объясняет он Минхо, прежде чем встать и быстро исчезнуть в другом конце квартиры.  Минхо позволяет ему. Сидит и ждёт. Ждёт, пока не забеспокоится настолько, что можно будет похлопать Суни по попе, а затем снять его с колен и посадить на подушку рядом, когда кот не поймёт намёка.  Он выходит в коридор и видит, как Джисон склоняется возле его спальни, слегка опираясь рукой на дверь.  Парень вздрагивает, когда замечает Минхо, и быстро отдергивает руку.  Не задумываясь, Минхо подходит к двери и толкает её. Он протискивается мимо Джисона, чтобы войти. — Он что, пробрался сюда? — спрашивает он, наклоняясь, чтобы проверить все любимые укрытия Дори.  Джисон не отвечает. Он даже не присоединяется к поискам. Когда Минхо с любопытством оборачивается и смотрит на него, то видит, что он выглядит таким же напряжённым, как и прошлой ночью, только на этот раз он не так неподвижен. Вчера казалось, что Джисон едва дышит; теперь же он делает такие глубокие вдохи, что его грудь раздувается.  Минхо требуется слишком много времени, чтобы осознать это.  От страха у него стынет кровь. Он понимает, что всё это время это был он. — Может, тебе стоит… Тебе стоит вернуться в гостиную. Я сам его найду, если ты… — он замолкает, не желая произносить «если ты вообще хочешь здесь оставаться». Он бросается к окну, приоткрывая его в тщетной попытке проветрить комнату.  Джисон молча стоит в дверях, не двигаясь. Кажется, он даже не замечает, что Минхо говорит, его пустой взгляд прикован к кровати.  — Прости, — выпаливает Минхо, чувствуя, как его сердце бьётся тысячу раз в минуту. — Я не знаю, почему так вышло, у меня очень нерегулярный цикл, это…  Он понятия не имеет, почему говорит это, его рот выдаёт подробности, которые мозг кричит ему не произносить.  Минхо чувствует, как краснеет, и от резкого перехода холода к жаре его бросает в дрожь. Он откашливается. На этот раз, когда он говорит, его голос звучит гораздо тише.  — У меня странный цикл, — говорит он, — я справляюсь с этим.  Слова повисают в воздухе. Ноздри Джисона раздуваются.  — У тебя нет партнёра? — спрашивает он в конце концов немного безразличным тоном, размывая границу между вопросом и утверждением.  Сердце Минхо замирает.  — Не совсем, — отвечает он. Он бы сказал, что это не из-за недостатка попыток, но это была бы ещё одна ложь, которую ему пришлось бы сказать.  Взгляд Джисона кажется тяжёлым, выражение его лица напряжённое и граничит с эмоциями, которые Минхо не хочет пытаться определить.  — Я мог бы…  Тишина.  Минхо судорожно сглатывает.  — Я мог бы помочь, — если хрипотца в голосе Джисона не заставила Минхо упасть на колени, то осознание того, что он только что сказал, — почти.  В животе у него всё сжимается. Желудок трепещет. Его бельё становится влажным.  Он ничего не может сделать, кроме как стоять неподвижно и смотреть, как взгляд Джисона в ответ становится немного безумным. На секунду он осмеливается подумать, что, может быть, Джисон мог бы помочь. Он мог бы сложить Минхо пополам. Обнять его, как раньше, крепко, но нежно. Прикасаться к нему так, как умел только он, и удовлетворять все его части, которые всегда жаждали большего, никогда не насыщались и становились только голоднее, чем больше внимания Джисона они получали.  Он мог бы быть рядом во время течки, просто чтобы успокоить гормоны Минхо, а потом Минхо мог бы пережить остальную часть течки самостоятельно. Так было бы проще.  Джисон моргает.  Ход мыслей Минхо со скрежетом обрывается.  — Прости, — хрипло произносит Джисон. Он качает головой, моргая ещё чаще. — Прости. Пожалуйста, забудь, что я это сказал, — говорит он, прежде чем выбежать в коридор.  Остальную часть своего визита он проводит в основном с кошками, уделяя им всё своё внимание.  Минхо не пытается вести себя непринуждённо, потому что знает, что у него ничего не выйдет. Он стоит у открытого окна в гостиной, отказываясь садиться в одежде, которая наверняка испачкает диван.  Ни разу за те минуты, что последовали за неловким уходом Джисона, он не забылся. Он ни на секунду не забывает о том, что ему предстоит.

—

Становится плохо, а потом — ещё хуже.  Течка накрывает его, как товарный поезд, сильнее, чем когда-либо в прошлом, возможно, уступая только самой первой течке без Джисона, в которую ему пришлось заново учиться терпеть всё самостоятельно около трёх лет назад.  Запах Джисона остаётся. Он проникает в самые неожиданные места в квартире. В волокна ковра. В шерсть Дуни. Минхо сходит с ума от того, что время от времени улавливает его едва заметные отголоски.  У него поднимается температура, и его сдержанность истощается.  Минхо совершает ошибку. 

— 

Минхо ты сказал, что можешь помочь.

—

— Хён, — говорит Джисон умоляющим тоном, достаточно низким, чтобы Минхо услышал его даже по телефону, — ты уверен в этом?  Минхо делает глубокий вдох. Он ударяется затылком о входную дверь.  — Сколько раз ты ещё собираешься спрашивать меня об этом?  По ту сторону двери кто-то хлопает ладонью по дереву. Минхо чувствует, как этот стук отдаётся в его спине.  — Ты не можешь злиться на меня за то, что я веду себя разумно. Я пытаюсь…  Раздаётся разочарованный вздох, который он слышит и через динамик телефона, и через разделяющую их входную дверь.  А потом, спустя мгновение:  — Я чувствую твой запах даже здесь, ты это знаешь?  Хрипотца в голосе Джисона разжигает пламя, бушующее в его животе. Он сгорает изнутри.  — В том лифте было невыносимо держаться. На днях в твоей квартире тоже, — Джисон говорит так, будто прилагает все усилия, чтобы просто дышать во время разговора. У Минхо подкашиваются ноги. — Но сейчас это почти невозможно. Не уверен, что ты в подходящем состоянии, чтобы принять реше…  — Я хочу этого, — говорит Минхо, перебивая его. — Я всё ещё здесь. И я хочу этого.  — Хён.  Минхо принимает решение действовать грязно.  — Мне нужен кто-то, кто поможет мне справиться с возбуждением. Мне нужен альфа. Если ты не сделаешь этого, то я…  В ответ на рычание его дырочка увлажняется, а рот закрывается с хлопком. Ухмылка, которая появляется на его губах, непроизвольная, но он не отступает.  — Не выйдет, — говорит Джисон сквозь стиснутые зубы.  — М?  — Открой дверь.  Он отпирает дверь и распахивает её так быстро, что наверняка устанавливает новый мировой рекорд. От увиденного он едва не падает на пол от нахлынувшей на него потребности: Джисон с растрёпанными волосами и полубезумным взглядом, в разномастной одежде, которая, кажется, была наспех вытащена из чемодана, пахнет так безумно привлекательно, как никогда.  Вопреки здравому смыслу, Минхо нужен ему прямо сейчас. В этот самый момент.  Он обхватывает пальцами нижнюю часть воротника толстовки Джисона и бесцеремонно притягивает его к себе.  Джисон рывком закрывает за собой дверь, хватает Минхо за предплечья. Его прикосновение обжигает.  — Всё в порядке? — спрашивает он, словно внезапно растерявшись и желая убедиться.  Минхо встречается с ним взглядом, видит огонь в его глазах.  — Я прошу тебя о помощи. Ты мне поможешь.  На лице Джисона мелькает что-то неуловимое, прежде чем оно тут же сменяется мягкостью, граничащей с беспокойством. Одна рука медленно скользит по плечу Минхо, вызывая мурашки, пока не достигает его подбородка.  — Что тебе нужно?  Минхо подходит ближе, пока его босые ступни не соприкасаются с носками кроссовок Джисона. Пока он почти не ощущает тепло его тела, опьяняющее тепло его собственного.  — Ты, — говорит он, наслаждаясь тем, как трепещут глаза Джисона. — Твой член, узел. Шесть часов твоего времени. Всё.  — Чёрт.  Это слово пронзает Минхо насквозь. Оно делает его ещё смелее. Он приближается, пока не оказывается достаточно близко, чтобы практически говорить в губы Джисона. Его руки сжимают толстовку Джисона.  — Ты дашь мне это?  Напряжение нарастает, как внезапная лихорадка, быстрая и жаркая. Оно спадает, когда Джисон целует его.  И судьба Минхо, если она ещё не была предрешена в тот момент, когда он впервые увидел Джисона, теперь предрешена. Он целует его в ответ со всей страстью, на которую способен, жадными губами и голодными, требовательными руками, подтверждая, что никому никогда не удастся заставить его чувствовать то же, что Джисон.  Он притягивает его к себе, нуждаясь в том, чтобы чувствовать его везде, где только можно. Он дышит, несмотря на трудности, жадно вдыхая аромат Джисона, который усиливается и расцветает от желания. Он стонет, чувствуя, как язык обжигает его зубы.  Они вместе бредут по коридору, и Джисон пытается вслепую снять обувь.  Оба разбегаются в разные стороны, неуклюже пытаясь найти дорогу в спальню Минхо.  Даже не разрывают контакт, когда приземляются на кровать, и руки Джисона поддерживают Минхо, пока тот опускается на матрас.  Только когда Минхо чувствует, как Джисон прижимается к нему, горячий и явно возбуждённый, он ахает от удивления. Только когда Джисон отстраняется ровно настолько, чтобы установить зрительный контакт, Минхо понимает, в какую большую беду он вляпался.  К счастью, он погрязнет в ней.  — И как ты этого хочешь? — спрашивает Джисон.  Минхо выдыхает и чувствует, как у него сводит живот, когда взгляд Джисона падает на его губы. Они, должно быть, уже покраснели.  — Вот так, — говорит он, намеренно вытягиваясь под Джисоном и поднимаясь, чтобы встретиться с его телом. «Как раньше, когда всё было по-настоящему, — не произносит он. — Когда быть лицом к лицу что-то значило.» Кадык Джисона подпрыгивает. Он кивает. Наклоняется, чтобы снова поцеловать его, на этот раз коротко и не в губы, а затем хватает Минхо за край толстовки. Тянет, и тот поддается, пока его разгоряченная кожа не начинает гореть от внезапного холода. Пока Джисон не замирает, полностью расслабившись.  Минхо поднимает тяжёлые веки, которые, как он не заметил, опустились, и видит потрясённое лицо Джисона. Его круглые глаза устремлены на шею Минхо.  Слова застревают у него в горле. Ему нечего сказать.  Метка, которая так и не заживает, словно живая, реагирует на мужчину, который ее оставил. На мужчину, которому он принадлежит.  Он опускает голову, отчасти из-за смущения. Джисону не нужно смотреть на это, не нужно беспокоиться о том, что это может значить. Минхо достаточно хорошо справлялся с этим все эти годы и следил за тем, чтобы это ни разу не повлияло на жизнь Джисона с тех пор. Это не должно иметь значения.  Мягкое прикосновение почти пугает его, когда тёплые пальцы находят его подбородок. Минхо сдаётся, когда они поднимают его голову.  Он снова обнажает горло, чувствуя себя хищником, который переворачивается на живот, несмотря на запрограммированное поведение. Укус напрягается вместе с кожей под ним.  Чужое дыхание обжигает, кончик его носа жжёт, когда он нежно обводит шрам. Он чувствует, как Джисон глубоко и целенаправленно вдыхает, словно ищет следы своего запаха, которые могли остаться там, возможно, въевшись в рубцовую ткань, в сами клетки Минхо.  Минхо стонет.  — Не надо, — умоляет он едва слышно, хотя и не делает ничего, чтобы остановить его.  И именно в этот момент Джисон, к сожалению, отстраняется, заставляя его пройти через все стадии горя, и только чтобы успокоить слишком шумную голову Минхо, когда тот ясно даёт понять, что никуда не уйдёт. Он садится, хватает край толстовки и стягивает её через голову.  И без того быстрое сердцебиение Минхо учащается вдвое. Кожа Джисона, тёплая, как мёд, обтягивает тонкие, усердно накаченные мышцы; она рассказывает о прожитой жизни, испещрённой тёмными чернилами, которые являются физическим воплощением того, что Джисон пережил и почувствовал — они на его груди, спускаются по боку, от верхней части грудной клетки до бедра, где сворачиваются в…  Ему кажется, что он перестает дышать.  Татуировка изгибается именно там, словно специально созданная для того, чтобы расположиться по краям атрофированной, но упорно сохраняющейся метки.  Минхо почувствовал бы укол ревности, если бы не узнал каждый сантиметр этого шрама. Если бы он не знал с абсолютной уверенностью, что каждая выемка идеально соответствует каждому из его собственных зубов.  Он с благоговением смотрит, как самая верхняя часть, словно кусочек пазла, подходит к перманентным чернилам, которые останутся на коже Джисона на всю оставшуюся жизнь.  Его рука сама тянется, чтобы провести по тёмным линиям на боку Джисона, и сердце замирает в груди, когда парень тянется навстречу к его прикосновениям. Он проводит средним пальцем по рисунку, пока не доходит до конца, и осмеливается провести по шраму от его зубов.  Джисон втягивает воздух сквозь зубы, как будто ему больно.  Минхо смотрит на него и понимает, что не может выразить словами своё полное недоумение от того, как такое возможно. Он задаётся вопросом, стоит ли ему извиняться. Если это не что иное, как жестокое последствие его собственного нежелания отпускать. Если это он сам сделал это с Джисоном, совершенно невольно.  Он хотел бы вернуть всё обратно, но, честно говоря, не знает как.  Пальцы обхватывают его запястье.  Джисон прерывает Минхо ещё одним поцелуем. Он перемещается, устраиваясь между его бедер, и с намерением прижимается к нему. Минхо стонет от этого движения, чужие руки скользят вниз по его телу, чтобы дотянуться до штанов на нём.  — Можно? — спрашивает Джисон, будто должен.  Минхо кивает, подаваясь бёдрами навстречу рукам Джисона. Он выдыхает:  — Да.  Джисон заботится об этом. Он раздевает его быстро, но аккуратно, особенно бережно обращаясь с коленом Минхо. Его пристальный взгляд, словно физическое прикосновение, путешествует вниз по его телу.  К счастью, вскоре Минхо начинает чувствовать его, всего его, обнажённую и тёплую кожу, прижатую к его собственной, когда тот вновь нависает над ним. Он целует его снова и снова, блуждая по чужим изгибам.  Минхо больше не может этого выносить.  Он поддаётся вперёд, вызывая у Джисона стон.  — Давай же, — удаётся ему выдавить из себя.  Он снова резко толкается вверх и демонстративно шипит, когда Джисон наконец-то прикасается к нему, чтобы унять напряжение, и обхватывает его член пальцами.  — Альфа, — хрипло произносит он, его горло пересохло, — я готов для тебя.  И Джисону, похоже, нужно убедиться в этом лично — как будто запаха Минхо, жара, который он отчётливо ощущает всем телом, и нехватки воздуха недостаточно в качестве доказательства. Его рука опускается ниже, опытные пальцы обводят его дырочку, чтобы найти именно то, что они искали: Минхо, чувствительного и горячего, влажного и мучительно жаждущего его.  Влажный звук от прикосновения кажется почти оглушительным.  Минхо стонет. В центре его размытого зрения лицо Джисона выглядит почти диким.  — Для меня? — спрашивает он, и Минхо требуется секунда, чтобы понять, является это игрой его воображения или отголоском эха реального вопроса. Ошеломлённый, он просто отвечает:  — Весь для тебя.  Рычание Джисона отдаётся дрожью во всём теле за полсекунды до того, как пальцы наконец-то проникают внутрь дырочки, и Минхо раскрывается, подаётся бёдрами вперёд, принимая в их в себя.  Это невероятно — чувствовать, что тебя целенаправленно трогает кто-то, кто знает, как это делать. Кто-то, кто знает тебя изнутри и снаружи. Куда надавить, когда отступить, как коснуться и согнуть, чтобы свести Минхо к жалобному скулению и беспомощным мольбам.  Не нужно много времени, чтобы довести Минхо до большего — закинуть ноги на поясницу Джисону и притянуть его ближе, безмолвно прося о том, что ему действительно нужно.  Джисон понимает это после пары толчков. Он убирает руку только для того, чтобы положить её на собственный член, колом стоящему с алеющей головкой, и несколько раз проведя по нему, непристойно пачкая в смазке Минхо.  Минхо зачарованно наблюдает за происходящим, его сердце бьётся где-то в горле.  — Хорошо, — говорит Джисон, пристраиваясь к дырочке Минхо. — Хорошо, хорошо, — повторяет он, неясно, хочет ли он успокоить Минхо или себя, и осторожно входит в него.  Растяжение стенок кажется мучительно медленным и одновременно неумолимым. К тому времени, как Джисон входит в него полностью, он уже не уверен, что продержится больше пары толчков.  Минхо обнимает Джисона за спину, заставляя парня прижаться к себе. Он наслаждается знакомым ощущением его тела и ароматом его кожи, привкусом возбуждения в высоких нотах пряностей. Он зарывается носом в его волосы, вдыхая их запах.  Джисон выходит почти полностью, чтобы толкнуться вновь.  Когда тело Минхо выгибается под ним, Джисон лишь крепче прижимается к нему. Его губы находят место на шее Минхо, чуть правее его яремной впадины. Он кусает кожу, не настолько сильно, чтобы прокусить её, но достаточно, чтобы Минхо почувствовал это — призрачный жест, который сотрясает его до глубины души.  — Ещё.  Джисон подчиняется. Он даёт ему ещё, больше. Больше себя, глубже и быстрее. Больше этого мучительного, пустого обещания чего-то, чего Минхо никогда больше не получит, когда зубы Джисона грубо сжимают плоть, чтобы сразу же успокоить боль теплом своего языка.  Он кусает его, пока ногти Минхо не начинают оставлять полумесяцы на спине Джисона, и каждый толчок начинает причинять боль, смешанную с удовольствием, когда с каждым движением набухающий узел Джисона врезается в колечко мышц Минхо.  Снова и снова.  До тех пор, пока Минхо не может сформулировать ни одной связной мысли, хотя его губы говорят сами по себе, мольбы вырываются одна за другой, скрепленные одним лишь отчаянием.  Ему кажется, что в какой-то момент Джисон спрашивает его о чем-то хриплым голосом, уткнувшись ему в шею. Он понятия не имеет, о чём именно, но, несмотря ни на что, кивает. У него нет времени беспокоиться, на что именно он согласился, когда Джисон попадает аккурат в то самое место, Минхо, кажется, видит рай.  Он выгибается, приподнимаясь с матраса, и судорожно содрогается в оргазме, от которого все его мышцы напрягаются, невероятно напрягаются.  Он чувствует, как Джисон кончает в ответ, и позволяет своему разуму полностью отключиться, позволяя себе быть заполненным. Быть чужой собственностью. Быть отмеченным самым низменным, самым глубоким образом.  Оттраханный, с узлом. Обездвиженный, пока Джисон входит в него ещё раз.  Минхо погружается в тишину, откидывается на спину и отключается на столько минут, сколько позволяет его всё ещё дрожащее тело. Очень скоро, как только Джисон сможет, они снова займутся сексом, и Минхо сделает всё возможное, чтобы получить от этого максимум удовольствия, пока у него есть оправдание в виде течки .  Всё, что будет после этого, станет проблемой будущего Минхо.

—

Остаток ночи проходит как в тумане, из которого Минхо помнит моменты, эпизодичные и ненадёжные, но всё ещё достаточно похожие, чтобы подогревать его течку.  Он просыпается от звука закрывающейся входной двери, обводит затуманенным взором свою комнату и скулит, когда всё, что он может чувствовать от Джисона, — это мучительно знакомый его запах, впитавшийся в матрас, остекленевший на коже Минхо, и стойкое ощущение везде, где он прикасался к нему, касался губами, растягивал его и оставлял зияющую пустоту потребности, которую не насытит ничто, кроме большего количества самого Джисона.  Он зарывается лицом в простыни, подтягивает подушку под себя и вжимается в неё, страдая от боли в сердце.  Он справится с этим. Он берёт дело в свои руки и переживает следующие часы, скорбя, но благодарный за то, что его течка уменьшилась.  Несмотря на всё это, телефон на его прикроватном столике молчит.  Он не приносит ему утешение даже в виде напоминания Джисона. Ни звонков, ни сообщений, ни даже какого-нибудь случайного мема, чтобы немного разрядить обстановку.  Минхо постепенно приходит в себя, когда жара спадает, и его подавленное состояние становится пугающе очевидным только после того, как он заставляет себя прогуляться, чтобы проветрить квартиру.  Город, где раньше Джисон, казалось бы, был повсюду, теперь кажется пустым, нигде нет ни единого его следа. Он останавливается в парке, достаёт свой телефон и чувствует себя немного глупо, просматривая профиль Джисона в попытке подтвердить закрывшееся подозрение, от которого бросает в холодный пот. Ещё хуже, когда он не находит никаких недавних действий на страничке, подтверждающих тот или иной сценарий.  Его руки дрожат. Не то чтобы он ожидал, что Джисон внезапно вернётся в его жизнь после единственной услуги, оказанной во время течки двумя людьми, которые когда-то что-то значили друг для друга, пока Минхо не сделал то, чего не должен был. Тем не менее, необходимость смириться с тем фактом, что Джисон, скорее всего, просто взял и ушёл после всего, даже не попрощавшись, причиняет боль.  Минхо хочет убедиться. Узнать наверняка, чтобы собраться с духом и залечить последующую за этим трещину на сердце.  В минуту слабости, о которой он, возможно, позже пожалеет, он находит имя Феликса в списке контактов.  Но на звонок даже не отвечают. Телефон Феликса, похоже, выключен.  Минхо больно. Он даже сам не осознаёт, что ноги несут его к квартире Феликса, пока не оказывается перед дверью, пока стук костяшек пальцев по дереву не выводит его из оцепенения.  Он понимает, что отступать уже слишком поздно, и идёт ва-банк. Звонит в дверь. Он войдёт, обнюхает всё вокруг, увидит, что гостевая комната пуста, и будет вынужден смириться с реальностью. Это будет хорошо, это будет правильно. Это будет первым шагом к исцелению или, по крайней мере, к попытке исцеления.  За дверью слышится какое-то движение, приглушённое, но неоспоримое.  Он выпрямляется, готовясь к вопросам.  Вся его решимость улетучивается в момент, когда дверь открывает Джисон. Все его мысли перемешиваются.  — Хён? — явное удивление в голосе Джисона не скрывает всей усталости. — Что ты здесь делаешь?  Минхо чувствует себя глупо. Это заставляет его выпалить слова, которые он предпочёл бы не говорить.  — Пришёл проверить, не уехал ли ты.  Джисон смотрит на него огромными глазами. Моргает.  — Уехал куда? — спрашивает он, как будто просто забыл о своей жизни, о том, что оставил позади.  — В Сидней.  В ответ Джисон морщит лицо, его брови сходятся на переносице. В тоне его ответа кажется, что Минхо его почти оскорбил.  — Я не вернусь в Сидней, — произносит он, повергая Минхо в замешательство. Он говорит это так, будто сказал самую очевидную вещь на свете, которую Минхо каким-то образом не знал.  Он чувствует, как к горлу подступает поток вопросов.  — Что?  — Мы можем делать это не здесь? — перебивает его Джисон, и только сейчас, когда он обхватывает себя руками, ссутулив плечи, Минхо замирает, чтобы как следует рассмотреть его. Замечает румянец на щеках и шее Джисона, скрывающийся под рубашкой. Пряный аромат, исходящий от него и наполняющий всю квартиру.  У Джисона скоро гон.  Сердце Минхо подпрыгивает.  — О, — бессмысленно восклицает он. — Прости, — по его спине пробегают мурашки. — Я не знал. Я не… — он рискует бросить беглый взгляд в квартиру, на коридор, ведущий в гостевую спальню. Задерживает дыхание, не желая выяснять, можно ли уловить второй, чужой запах, несмотря на расстояние. — Я не хотел прерывать, я собираюсь…  — Хён, здесь больше никого нет, — звучит он почти зло. — Очевидно, — отвечает он, и Минхо не усмехается, но это близко к истине. Он смотрит, как тот делает шаг в сторону и протягивает руку в сторону квартиры. — Зайдёшь, пожалуйста?  Всего мгновение, прежде чем Минхо невольно подчиняется.  Дверь за ним закрывается, и он прижимается к ней, не зная, что делать, хотя Джисон, к счастью, держится на расстоянии.  Минхо теряет рассудок. Он пытается разобраться в ситуации, но у него ничего не выходит. Он ничего не понимает.  — Я не понимаю.  В ответ Джисон вздыхает, долго и глубоко, как будто необходимость разбираться с этим утомляет его. Может, так и есть.  — Я не вернусь, — говорит он, — я здесь, чтобы остаться.  Минхо чувствует, как хмурится.  — А как же работа?  Как же все те жертвы, на которые пришлось пойти Джисону, чтобы получить возможность построить то, что у него есть? Как же всё, чего он добился и бережно хранится в Сиднее?  Джисон фыркает.  — Сейчас всё, что я делал там, я могу делать и здесь, — он пожимает плечами. — Мне придётся лишь запланировать несколько поездок туда-обратно раз в два месяца. А как иначе? Они что, уволят меня? — объясняет он с лёгкой улыбкой.  Это имело бы смысл, предполагает Минхо, если бы в Сеуле было что-то, ради чего стоило бы всё бросить. Но Минхо не знает, что это — кто это, и почему этот человек сейчас не здесь, чтобы быть с Джисоном.  — Что? — внезапно спрашивает Джисон, вырывая Минхо из его мыслей. — О чём ты думаешь?  Минхо вздрагивает, когда Джисон делает шаг к нему, а затем ещё один.  — Позволь мне всё прояснить, — говорит он, понизив голос. Его взгляд обжигает. — Я вернулся ради тебя.  Голова идёт кругом от неожиданной близости, и он теряется ещё сильнее, когда слова наконец доходят до него, пульс опасно учащается.  Джисон подходит ближе, ещё ближе, и Минхо прижимается к двери, разгорячённый и сбитый с толку. Джисон смотрит на него, делает глубокие вдохи, которые наверняка наполняют его лёгкие запахом смущённого замешательства Минхо, его растерянного недоверия, возбуждения и потребности.  — Я хочу остаться ради тебя, — говорит он, находясь всего в нескольких сантиметрах от него. Он наклоняется и прижимается носом к скуле Минхо, возможно, это жестокий отголосок попытки Минхо сломить Джисона всего несколько дней назад. — Ты хочешь, чтобы я остался ради тебя?  Минхо вздыхает. Он чувствует себя потерянным, опьянённым желанием.  — Да, — выдыхает он. Он не смог бы найти что-то, чего хотел бы ещё сильнее, даже если бы попытался.  Рука касается его шеи. Кончики пальцев касаются его чувствительных пахучих желез.  — Тогда я буду здесь, — шепчет Джисон ему в губы, прежде чем захватить их в жадный поцелуй.  Он поддаётся этому, растворяется в объятиях Джисона, позволяет отвести себя в комнату, растянуться на его кровати, вжаться в матрас.  Джисон методично разбирает его на части, теряя при этом самого себя.  Минхо погружается в наслаждение.

—

Спустя, казалось бы, бесконечные часы, после того как у Джисона закончился гон и пелена отчаяния частично спала, он смотрит на него ясным взглядом и с щемящей сердце нежностью гладит его по щеке.  — Почему мы расстались? — шепчет он, как будто сам вопрос причиняет ему боль.  Минхо выдыхает, борясь с неприятным чувством, что его прозвучит глупо и разрушит хрупкий мир между ними.  Джисон пользуется его молчанием.  — Ты солгал мне, не так ли? Тогда?  Минхо опускает взгляд на губы Джисона, не в силах смотреть ему в глаза. Он кивает.  — Зачем?  Всё в груди Минхо сжимается.  — Потому что я должен был. Потому что тебе пришлось уйти.  Рука, лежащая на его лице, поднимается, побуждая его посмотреть вверх. Глаза Джисона выглядят грустными, а не злыми, и Минхо честно не знает, что из этого лучше.  — Кто так сказал? — Я, — говорит он, заставляя себя закончить свою попытку оправдаться. — Это был твой шанс, и иначе ты бы им не воспользовался, — Минхо знает, что это правда. Связи Чана в Сиднее были очень важны, но они не стали бы ждать вечно, особенно с таким крупным предложением. Если бы Джисон не согласился, то, вероятно, ему больше никогда не представилась бы такая прекрасная возможность. — Но ты это сделал, и посмотри, каких успехов ты добился, — он изо всех сил старается улыбнуться. Он гордится им, его талантом, упорным трудом и решимостью использовать предоставленный ему шанс наилучшим образом.  Джисон качает головой.  — Я не жалею об этом. — «Не должен», — думает Минхо. «Совсем не должен». — Но разве это не было пустой тратой времени — не проводить его вместе?  Минхо умоляюще сжимает пальцы на запястье Джисона, нуждаясь в том, чтобы тот понял.  — Я не смог бы уехать с тобой, — уверенно говорит он. К тому моменту Минхо едва успел заявить о себе, а в его карьере уже была серьёзная травма — предвестница разрыва мениска. И он уже чувствовал, как его шансы уменьшались. — Даже если бы мы поддерживали отношения на расстоянии, я бы только мешал тебе.  Джисон хмурится.  — Мешал чему?  — Мешал расширению твоего окружения, встречам с людьми… — Встречам с людьми? — он усмехается, как будто это смешно. Он прижимает Минхо к себе, позволяя укутать его теплом. — Ты думал, что я откажусь от тебя? — он наклоняется, чтобы коснуться губами скулы Минхо, уткнуться носом в его макушку. — Ты хотел, чтобы я отказался от тебя? — спрашивает он, горячо дыша ему в ухо.  Минхо дрожит.  — Нет, — тихо признается он.  Поцелуй в щеку и ещё один в уголок губ.  — А ты?  Что за глупый вопрос.  — Никогда.  В ответ Джисон глубоко и тепло целует его. Он прижимается к нему ещё теснее, их ноги переплетаются, и они дышат в унисон. Он отстраняется ровно настолько, чтобы можно было говорить, не отрываясь от кожи Минхо. — Зачем ты так с нами, малыш? — вопрос звучит риторически, но Минхо чувствует, а не просто слышит в нём скорбь.  — Прости, — шепчет он, хватаясь за плечи Джисона, — мне жаль.  — Докажи.  — Как?  Сердце Джисона бьётся сильно и быстро.  — Останься со мной. Никогда больше не уходи от меня, — он целует его в метку, желая снова прижаться губами. — Давай купим тот дом.  Минхо выгибается дугой от каждого прикосновения.  Он расцветает от внимания Джисона.  Он воспользуется любой возможностью, чтобы проявить себя и вернуть чужое доверие, право снова называть его своим, но на этот раз навсегда.  — Хорошо.  Джисон выговаривает это слово, словно конфискуя его в качестве доказательства чужого обещания.  — Хорошо.