Лужи

— Гарри? — Жан окликает напарника, но не знает, что дальше. Стоит и мнется. Он не умеет, как Гарри, начать внезапный разговор о какой-нибудь херне, чтобы отвлечься. В его голове сплошной мусор, рабочий, депрессивный или вообще чужой. Не про диско же спрашивать. Гарри тем временем уже повернулся и внимательно разглядывает напарника. Его бровь вопросительно поднимается тем выше, чем дольше Жан молчит. — Эм… — Наконец Жан выдыхает, сдаваясь. — Пошли выпьем?.. — вылетает из него как-то само собой. И Гарри расплывается в улыбке. Он был бы не против, даже если бы рабочий день не кончился. И даже если бы Жан не спрашивал. Жан чувствует угрызения совести всего пару секунд, а затем — только теплую тяжелую руку у себя на плече, пока они идут в ближайшее место, где можно быстро накидаться. — Что, день хуевый? — Обычный день. — тухло отзывается Жан. — Просто… — он так и не заканчивает. Обычный хуевый день. Что тут еще скажешь? — Ясно. Стало быть средней хуевости день, так? Типа на 5 из 10? — Гарри откашливается и треплет плечо так, что становится хуево, скажем, уже на 4. А потом снова на 5, когда Жан вспоминает, что не стоит так резво реагировать на ничего не значащие прикосновения и эти взгляды впроброс. Вспоминает, но руку стряхнуть так и не решается. Им и бухать вообще-то не стоит, хоть и конец недели. — Ничего страшного, сейчас посидим, полицезреем суть бытия, так сказать… теплые объятья «Командора» разгонят кровь и все печали. — М-м… — Жан морщится. — Я буду пиво. — С подозрением косится на хитрую ухмылку Гарри. — И давай ты тоже? От вина тебя разносит минут за пятнадцать, и ты потом ведешь себя как… — Да? Как я себя веду, Жан? — с напускным энтузиазмом мурлычет Гарри. А Жан молчит. Как засранец. Как буйный засранец, который то в драку, то в слезы. И хрен его знает, что лучше. Сначала разъебет что-нибудь, что плохо лежит, а потом будет доебываться до не успевших сбежать дам с кошмарным галстуком навыпуск. Это бывает смешно, иногда даже мило. Но потом баб не остается, а Гарри по-прежнему катастрофически не хватает живого общения. Жану весь остаток вечера придется играть в бравого бойядеро, усмиряющего быка на площади, когда повсюду одни красные тряпки. Или оттаскивать от посетителей, попутно оправдываясь перед барменом, или следить, чтобы Гарри блевал в унитаз, а не себе на туфли. Жан, мягко говоря, не горит желанием все это озвучивать. Как и то, что в конце концов Гарри, может быть, возмо-о-ожно, с некоторой то ли пугающей, то ли обнадеживающей вероятностью доебется до Жана с пьяными поцелуями. Гарри продолжает смотреть с молчаливым вызовом, и Жан делает, как и полагается в подобных случаях — шутит по-мудацки: — Как пидрила последний. — Жан закатывает глаза, давя тошноту от чрезмерной иронии. Если подумать хотя бы секунду, Жан обзывает вовсе не Гарри. Он вздыхает, теребит пуговицу на манжете. И от тягости образовавшейся тишины выдает ровно то, чего только что старательно пытался избежать: — Снова начнешь мебель разъебывать… Нас скоро ни в один бар не пустят. — Он смягчает свой тон, как может, чтобы не начать полноценный срач. И ему везет. Гарри только осматривает Жана насмешливо, не теряя бодрости духа. — Пф-ф… Ну, для начала, тебе стоит запомнить, что я всегда первый. А во-вторых, ты столько ошибок сделал в слове «ефрейтор», что мне за тебя даже как-то неловко, сателлит-офицер. В-третьих… — Гарри теребит ус, выдумывая очередную чушь с потрясающе умным видом. — Этот блядский стол сам напрашивался. Жан прикладывает кулак ко рту, чтобы не заржать. Мастерство Гарри отбрехиваться впечатляет. И бесит. И восстанавливает тонкий баланс между желанием ему врезать и подыграть. — О, конечно. Разумеется. Сэр. — Жан козыряет небрежно, откашливается. — Уверен, что все так и было. Блядский стол трясся самым бесстыдным образом, задевая ваши колени и разливая пиво. Это же явное нападение. У вас были все основания его отмудохать. — Жан не удерживается от еще одного саркастичного «сэр», пока любуется красноречивым взглядом Гарри из-под бровей. Не ожидал, что его перепиздят. — Кажется, я даже слышал положенное предупреждение. «Я здесь закон, сучки» или как-то так. Уверен, тот стол осознал, что имеет дело с представителем РГМ прежде, чем получил по заслугам. Широкие плечи Гарри начинают ходить ходуном, он поджимает губы, пытаясь сдержаться. Но ехидный взгляд Жана будто его добивает, и Гарри взрывается смехом. Хриплый голос раскатывается по улице, заставляя прохожих вздрогнуть и обернуться, сотрясая булыжники мостовой, заползая теплыми мурашками Жану прямо под кожу. — Боже, Жан… — Гарри умиленно треплет его по голове и цокает. — Ты такая стерва. Жан смущается как от комплимента. В общем-то это и есть комплимент. — Ой, да иди ты… Они улыбаются, довольные друг другом и самими собой. После смеха даже дышится легче. — Нет, серьезно, Жан, как тебе это удается? — Гарри поддевает его плечом и лыбится криво. — Ты тренируешься? Репетируешь дома перед зеркалом? Отрабатываешь свой неизбывный сарказм так же тщательно, как хук слева? — Нормальный у меня хук слева. — Жан тычет Гарри кулаком в плечо, получая такой же тычок в ответ. — А я и не говорил, что он плохой… Отличный хук мимо цели. Можно сказать, заебись, а не хук. Жан закатывает глаза. Иногда даже у него заканчиваются реплики. Хорошая про то, как Гарри свои хуки тоже зачем-то отрабатывает с зеркалом — буквально, так что в квартире уже ни одного отражения не осталось, приходит ему на ум слишком поздно. *** Они докуривают перед входом в бар, пока в домах по одному зажигаются окна. Рядом с ними, шатаясь, проходит уже хорошо подвыпивший дед. Икает, бормочет что-то на киптском. Мотокарета медленно тащится, заворачивая за угол. Гарри прищуривается, но не может разобрать, кто из офицеров сегодня в ночном патруле. Стекло бликует разноцветными вывесками. За тяжелой скрипучей дверью отдает дымом, тоской и какой-то особенной пивной сыростью. Они спускаются в подвальное помещение с глухими стенами без окон и тесно стоящими высокими столиками. Все настенные лампы мигают. И посетители, воткнутые по двое-трое вокруг хлипких столов тоже будто мигают пьяными взглядами. Диссонанс ритма, гармония образа. — Ну что, как тебе стол? — Жан подходит к свободному столику, смахивает с поверхности крошки. Теперь рука вся в остатках пепла и чем-то липком. — Не доебывается пока? — Да не стану я ничего разъебывать, успокойся. Один раз было. Ты теперь до самой старости вспоминать собираешься? Гарри с ходу снимает пиджак, занимая им высокий стул без спинки. Из карманов тут же вываливается зажигалка и мелочь. — Ну так что, ты не передумал? Взять тебе пиво? Жан «угукает» и недовольно вздыхает, помогая собрать с пола монетки. Этот пол лучше не видеть вблизи. Особенно трезвым, пока взгляд еще не замылился похуизмом. Он осматривается по сторонам, пока ждет свое пиво, Думает снять пиджак, вроде жарко, но вокруг такой срач, что невольно хочется иметь дополнительный слой защиты. Стол тоже стоило бы протирать, предварительно надев перчатки для осмотра трупов… Место пахнет и выглядит как натуральное дно, непроглядное, спившееся, очень громкое. Музыка то перебивается механическим треском паршивых динамиков, то залпами пьяного галдежа. Что-то хрустит под ногами, и комната плавает в сигаретном дыму. Когда Гарри приносит стаканы, Жан даже удивляется, что не бумажные. Они как-то вполсилы треплются, обсуждают других посетителей, будто тренируют внимательность сверхурочно. На глаз пытаются угадать степень их опьянения и «хуевости» дня соответственно. В углу за двумя соседними столиками свора работяг. Обсуждают последнюю игру с красными лицами. Один особенно красный все норовит упасть со стула. И мужик рядом, с широченной спиной, в очень засаленной майке, его поправляет. Твердой рукой и не глядя, с такой отработанной регулярностью, будто это часть его рабочей инструкции на заводе. За баром сидит парочка студентов, пожирающих друг друга глазами. Ножка с игриво приспущенным каблуком елозит по ноге парня, который лыбится во весь рот. — Ну вон, у этих, кажется, все хорошо, — комментирует Жан. В голосе слышна тихая нотка зависти. — По крайней мере в ближайшем будущем. — Чего хорошего? Им ебаться негде, — отрезает Гарри, и Жан усмехается в свой стакан так резко, что пена оказывается у него на носу. — А то бы уже ушли. Еще немного, и парень себе челюсть свернет с такой-то улыбкой. Жан смотрит на Гарри, чувствуя какую-то вспышку тепла. Глупые шутки спасают от хуевости дня гораздо лучше, чем пиво. И Жан это ценит. Гарри нежно стряхивает пену пальцем, не реагируя на вздернутую удивленно бровь. И облизывает палец, по привычке, конечно, но Жану все равно приходится спешно отвести взгляд. — Хотя, может, она перестаралась, и у парня стояк. И они поэтому не уходят. Он все ждет, что пройдет, а она не в курсе… Но Жан уже не слушает. Не знает, от чего его подташнивает больше: от антисанитарии с облизыванием пальцев или того, как быстро щеки начинают гореть от шутливого флирта, стоит только Гарри начать. Или это все пиво. «Точно пиво», — думает Жан и делает еще глоток. Обсуждение посетителей на этом сворачивается. Тем более, что больше никто новый не приходит, все, наоборот, постепенно начинают расползаться по домам, безжалостно громыхая дверью на выходе. Но Гарри не сдается. Он только начал. — Знаешь, почему бар называется «Ниже пояса»? — Гарри широко улыбается и приобнимает плечо. Будь он на полшага дальше, Жан бы ничего не услышал. Музыка к этому моменту орет так громко, что уже перебивает даже особо крикливого фаната «Стормерз». Можно было бы ожидать скабрезную шутку, но нет, дальше следует какая-то мутная, еле слышная байка про название бара. Бывший стрип-клуб, в котором когда-то случился пожар… что-то еще… про пояс вроде как-то связано с заведением этажом выше… Жан наклоняется ближе, но все равно не слышит половину слов. Полупьяным взглядом следит, как двигаются губы под вымоченными в пене усами. Как Гарри умудряется улыбаться всеми буквами, даже «у». Кажется, это было «у». — Будешь еще? — Это Жан читает по губам без проблем. Уже выучил. Жан машет ладонью поперек шеи — ему достаточно. По лицу Гарри видно: понял он что-то свое. И пошел снова к барной стойке. Жан вздыхает устало, втыкая один стакан в другой. Стол такой узкий, что на нем едва помещаются четыре стакана от пива и пепельница. И шатается. Жан вяло думает, что ножку стоило бы подоткнуть, но нечем, рядом нет даже салфеток. Жан протискивается между людьми до туалета. Отдыхает от шума и музыки, только сейчас замечая, как сильно она заебала, и умывается. Он с осуждением смотрит на себя в зеркале, кое-как поправляет волосы, принимает ответственное решение закругляться после этой порции. Когда он возвращается к столику, то замечает еще пару пустых стопок. Те ютятся возле стаканов с новым пивом, будто пытаются спрятаться. И Гарри в таком состоянии, словно Жан вечность провел в толчке, и тут успел случиться конец света. Гарри, уже заметно пьяный, обхватил подбородок с видом незадачливого мыслителя и погрустнел так стремительно, будто кто-то переключил рубильник, пока Жан ссал. Жан обводит зал взглядом, вздыхает. На месте парочки у барной стойки сидит блондинка, и Гарри пялится куда-то в ту сторону пустым пьяным взглядом. Не то чтобы Жан не ожидал этого поворота — он-то как раз ожидал, просто… Гарри вечно напивается быстрее, чем Жан успевает до конца расслабиться. С отвлеченными разговорами теперь покончено. Если в бар вошла роскошная блондинка — не такая роскошная и не такая уж блондинка вообще-то, но Гарри много не надо. Ему хватает цвета волос, случайного запаха, может, какой-то улыбки-ужимки, похожей на ее, — все ложится одинаковой грустью на и без того помятое жизнью лицо. Он прижимается губами к бутылке, и все разговоры проваливаются в бездонную пропасть тоски по великой и ужасной Доре, мать ее, Ингерлунд. Это нормально. Достало уже, но нормально. Жан не ждал, что вечер будет посвящен ему, не всерьез. Они и без того неплохо посидели. И в конце концов, уговаривать Гарри пойти домой и тащить на себе размякшую от алкоголя тушу — тоже достаточно отвлекает от хуевости дня. У Гарри заплетаются ноги, и Жан часто останавливается. Подхватить подмышку, поймать руку с сигаретой, чтобы Гарри ничего не прожег, пока рассказывает, как бывшая его переебала, — «И в этом смысле тоже, Жан!» — все это лучше, чем собственные мысли. Жан сосредоточен на том, как бы обойти лужи и не дать Гарри вывалиться из объятий на проезжую часть. На улице свежо и промозгло. Приятный контраст после удушливой накуренности подвала. Почти тихо, не считая отдаленного лязга мотокарет, эха с соседних улиц. То тут, то там звенят невидимые голоса, то пьяный смех, то игривый девичий визг. Постепенно все звуки, как стайки ночных птиц, разлетаются по домам, оставляя улицу только для них двоих и ровного гула натриевых фонарей вдоль дороги. Жан забывает о деле, которое они сегодня закрыли, и теперь о нем лучше не думать. Сейчас у Жана новое дело. Его невозможно закрыть, это однозначно висяк — висит на плече и икает — но оно важное. Оно стоит того, чтобы каждый раз пытаться. И поскольку Гарри — и есть это дело, он не сможет перещеголять Жана. Может быть, это единственная задача, с которой Жан справляется лучше, чем его напарник, настолько же измученный, насколько и гениальный. И Жан чувствует себя немного уверенней, когда избегает знакомых подводных камней. Когда, чтобы Гарри успокоился, соглашается с разнообразной дичью про женщин, коммунистов, Майка, Мика? — Жан вообще не понимает, о ком речь, но соглашается. — А вот этот на него не похож? — он тычет в случайного парня через дорогу. Его лица даже не видно, слишком темно, но Гарри заливается смехом: — Вообще не похож, ты чего? — и Жан тоже улыбается. Они только что миновали опасные огни в окнах «Фриттте». Отвлекающий маневр удался. Маленькая победа для Жана, и довольно внушительная для одной конкретной печени. — Вообще не похож. — повторяет Гарри. — У Майка знаешь какие плечи? О-очень… — Гарри так долго подыскивает слово, что можно было бы подумать, он уже забыл, о чем говорит. Но наконец выдает: — Внушительные! Такие, что было бы видно за километр. Даже у тебя не такие. — Ого, — наиграно впечатляется Жан. — Вот это повезло парню. Но Гарри правда не понимает, что странного в их разговоре. И что странного в том, чтобы тут же начать щупать бицепс, он ведь так рядом, уже под рукой. «Вообще не странно, — думает Жан, — вообще не приятно». Гарри и не задумывал что-то приятное. Просто у засранца вошло в привычку сравнивать Жана со всеми подряд. Но проигрывать в крутости плечей неизвестному Майку не так обидно, как чертовой Доре. Неизвестно даже, в чем именно. Что такого делала эта женщина? Что в ней он не может забыть, даже упившись чуть ли не до комы? Было ли в ней действительно нечто особенное или Гарри это сам себе выдумал? Жан видел фотокарточку. И да, Дора была сногсшибательна, но Гарри… Гарри умеет смотреть вглубь вещей, открывать людей, как консервные банки, относится к мертвым телам, как к живым людям. Не может же он и впрямь быть одержимым только из-за исключительной сексапильности? Должно быть что-то, что не вместилось в сраную фотокарточку. Жан останавливается, потому что курить хочется уже нестерпимо, хотя идти недалеко. — Ебаные лужи, — ругается Жан скорее на себя, потому что снова попал в спираль мысленного насилия. Забыть о своем дерьме только чтобы думать о какой-то чужой херне, чужой женщине, которую в глаза-то никогда не видел. Переставлять ноги Гарри и обойти сто чертовых луж, чтобы наступить самому на финишной прямой. Гарри улыбается во все бакенбарды, как будто Жан сказал что-то смешное или милое. Ему приятно, когда Жан тоже ругается на предметы. Гарри думает — это хороший знак. Ругаться на лужи — первый шаг к тому, чтобы начать с ними разговаривать. А там, глядишь, и до бесед с галстуками недалеко. — Жан? — М? — Жан не понимает, зачем Гарри обращается по имени, когда их тут очевидно двое на всю улицу, и их лица буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Если повернуть голову, можно столкнуться носами. Какие-то дежурные позывные, как будто они по рации переговариваются. Жан приставляет Гарри к стенке, как здоровенную стремянку и, отпустив, держит руки рядом, проверяя упадет-не упадет. Гарри выглядит более-менее устойчивым, и Жан залезает сразу в оба кармана и устало шипит — сигареты остались в баре. Или Гарри их скомуниздил, пока Жан расплачивался за стойкой. — Сигареты у тебя? Еще Жан вспоминает, что они только что прошли «Фриттте», но что туда нельзя возвращаться, потому что Гарри увидит не только сигареты на прилавке, а самоконтроль ему еще в детстве отбили. — Давай найдем тебе нормальный галстук, — говорит Гарри, не обращая внимания на вопрос. Жан тянет время, ему интересно, как лужи привели Гарри к галстукам. И что Гарри подразумевает под своим «нормальный», учитывая ту вырвиглазную срань, которую на себя повесил и носит не снимая. — Я хочу, чтобы тебе нравился твой галстук. Тебе бы пошло, правда. Что-то еще, кроме черного, — говорит Гарри, как будто Жану есть дело до галстуков и того, как он выглядит. — Я тебя люблю, — объясняет он. И Жан все еще не понимает, каким образом выстраиваются логические цепочки в голове у Гарри. И почему Жан не говорит какую-то едкую срань в ответ, она ведь просится. Гарри любит, потому что пьян и любить больше некого — они все еще одни на улице. Но в словах есть что-то теплое, что-то искреннее. Что-то, из-за чего Жан глубоко вздыхает и пытается придумать ответ, который не расстроит. Жан смотрит в жалобные глаза, красивые, хоть и красные от слез. Кажется, что он подпирает Гарри взглядом. Что если сказать что-то неправильно даже на несерьезное признание — Гарри снова заплачет, снова развалится. Но лучшее, на что Жан способен: — Твой галстук достаточно идиотский, чтобы никто в участке не пытался с ним соревноваться, Гарри. Это работает, Гарри расцвел, потому что часть про «идиотский» он проигнорировал. — Не надо со мной соревноваться, Жан, — он подмигивает, — все-равно проиграешь. И Жан закатывает глаза: — Да, да, ты суперзвезда, я помню. Сигареты отдай. Гарри выудил сигареты, но держит пачку в вытянутой руке и дразнится. — Завидовать нехорошо, Жан, — а сам весь светится. И Жан тоже рад. Наблюдать за Гарри гораздо приятней, когда он размахивает эго, чем когда тоскливо поджимает губы. — Да кто тебе завидует, пьянь? — Ты тоже пьянь! — Я хотя бы ходить могу. — А этого говорить не стоило, потому что Гарри тут же пытается продемонстрировать свои способности к прямохождению. Жан его ловит, но теперь они оба стоят в луже, и эта как нарочно оказывается еще и глубокой. Жан шипит и пытается устаканить Гарри, пока тот только разглядывает намокшие штаны. — Видишь, я и тут победил, — выдает он. — У меня штаны мокрее, а ты вообще неправильно по лужам ходишь. Клеши и правда отлично мокнут, еще и желтые, даже под неярким светом фонаря видно, как влага ползет по ним все выше и выше. Форменные брюки Жана черные и по ним непонятно, насколько они вымокли, только по лицу видно — сильно больше, чем Жану хотелось бы. — Да, Гарри, поздравляю, отличная работа. Сигареты он уронил, их нет смысла выуживать из грязной воды. Им все-таки придется зайти во «Фриттте». Или не курить до утра. Жан вздыхает, презирает себя и достает мокрую, разваливающуюся пачку из лужи. Такой вот дуэт — один не пропускает ни одной мусорки, другой собирается сушить сигареты, пропитавшиеся уличной грязью. И пока Жан был занят непростым выбором, Гарри разулся и макает пальцы в ближайший водоем, как будто собрался плавать. Нет, он просто ждет, пока Жан обратит на него внимание, и наступает в лужу всей стопой. Жана корежит от одного только вида: — Еб твою мать, Гарри, не лето! Надень обратно. — Мне тепло, — утверждает Гарри с довольным видом, зажав под мышками зеленые туфли и рассовав мокрые носки по карманам. Пытается продолжить путь к дому. В этот раз выходит лучше, чем в прошлый, и Жан сдается. Даже по лестнице Гарри поднимается самостоятельно, как будто ему только и было нужно, что снять обувь. Или повредничать и покрасоваться. Но нет — как только Жан открывает дверь, Гарри бросает туфли на пол и спешит на кухню: уверенно, гордо и босиком Гарри идет к лучшему другу — бутылке. Жан устал, и на второй раунд уговоров «не пить больше сегодня» его не хватает. Он сует газеты в свои ботинки и туфли Гарри, переодевается в домашние штаны, вешает мокрые на стул, выкладывает сигареты в ряд на тумбочке и собирается спать. — Будешь? — подкрадывается к нему Гарри и протягивает бутылку. На полу остаются следы от его грязных штанов. — Разденься, засранец. — Бутылку Жан забирает. На дне осталась пара глотков — очень щедро со стороны Гарри. Тот послушно раздевается, даже без ожидаемых скабрезных шуток. Но Жан не успевает толком порадоваться, потому что, раздевшись и побросав все вещи на пол, Гарри тут же залезает под одеяло, заняв почти всю кровать и смотрит взглядом, заменяющим множество скабрезных шуток. И у Жана нет ни малейшего желания ни бодаться с Гарри за спальное место, ни спать на диване ради приличия. Он тихо ругается, закидывая новые вещи на дверцу шкафа, пиджак тоже какого-то черта мокрый. Когда Жан ложится в кровать, ему насрать уже абсолютно на все. На хитрую пьяную морду, на то, что носки из пиджака он достать забыл. И выключить свет. — Знаешь, эти сигареты… — Гарри пялится на тумбочку своим этим взглядом мыслителя. — Они как мы… — Нда? — Жан не то что бы воодушевлен этим откровением, но все равно слушает. Куда он денется? — Да-а-а… — Гарри жует щеку, не торопясь с продолжением. — Мокрые и грязные… вроде и выбросить жалко, а вроде… — Гарри осекается под флегматичным взгядом Жана, и из него будто рефлекторно вылезает глупая улыбка. — И будут лежать рядом всю ночь… Жан молчит, долго. Гарри неловко ерзает на матрасе. Пружины скрипят. А Жан не двигается и молчит, и дышит. Может, ему и сказать-то нечего. А может, есть, чего… Может, слишком много чего, так что лучше и не начинать. Гарри отводит взгляд и снова пялится на сигареты. Ему начинает хотеться курить просто потому, что он так долго на них смотрит. А может, от взгляда Жана и стремительно нарастающего напряжения. Что он такого страшного сказал-то вообще? — Может, лучше сигареты на батарею положить, а носки так высохнут? — предлагает Гарри. Жан хмыкает. — Если так хочешь курить, нечего было ронять все наши сигареты в лужу. И дальше едва тлевшее напряжение быстро вспыхивает. — Эй, это ты их уронил. — Из-за тебя. — Я не заставлял тебя их ронять. Просто ты неловкий. — Я неловкий? Ты себя видел вообще? Еле на ногах стоящая громадина, пока в каждой канаве не поваляешься, до дома не дойдешь. — Я не неловкий, а пьяный! Это другое! — Это, блядь, нихуя не лучше! — Ну придуши меня теперь! После слов Гарри повисает пауза, и на его лицо снова вылезает эта нелепая и вообще не к месту довольная ухмылка. Она сбивает весь запал Жана на ссору, потому что теперь то ли смешно, то ли неловко, то ли… — Ты… с тобой невозможно… — Жан почти рычит, не в состоянии сформулировать предложение до конца. На его лице и так все написано: смущение, какая-то беспомощность. Раздражение не помогает выдержать взгляд Гарри, и Жан резко дергает на себя одеяло. — Спи, засранец. Они лежат какое-то время, каждый смотрит в свою сторону. И оба не спят. Жану мешает свет и успевшая образоваться привычка не засыпать раньше, чем он услышит храп рядом. Ему нужно доказательство того, что хуйня на сегодня точно закончилась. Но Гарри, будто специально, вместо того, чтоб заснуть, начинает что-то напевать себе под нос. Жан ворчит. Какого черта Гарри мычит что-то без ритма и грамма стыда, а Жан продолжает думать про удушения и сраные сигареты. С очередным вздохом — лейтмотив Жана по жизни — он свешивается с кровати и берет тапок. Кидает его в попытке попасть в выключатель рядом с дверью. Гарри перестает петь и следит за грустным падением снаряда даже не долетевшего до стенки. Вторая попытка тоже оказывается провальной. И теперь оба осматривают окрестности кровати в поисках еще какой-нибудь вещи, чтобы попробовать снова. Гарри берет в руки будильник и вопросительно смотрит. — Нет, — коротко бросает Жан, с неудовольствием замечая время на часах. — Этим будешь швыряться через четыре часа двенадцать минут. Больше ничего подходящего нет. Жан думает достать из тумбочки фонарик, иронично лежащий там на случай, если свет внезапно вырубят, но в итоге решает быть серьезным решительным мужиком: встать и наконец дойти до выключателя. Так он и делает, уже в темноте вдевает левую ступню в правый тапок, правую — в левый и шаркает до кровати. — А если в сковородке? — интересуется Гарри, будто Жану сразу должно быть понятно, что за поебень произошла у того в голове за последние пару минут. — А если в сковородке, то яичница. Ты о чем вообще? — Фен у тебя есть? — Какой фен? Нет. Нет у меня фена. У меня что, челка выглядит так, будто я когда-нибудь в жизни заморачивался с укладкой? — Ну мало ли… — В темноте Гарри не видно, и Жан представляет, как тот пялится в потолок, и шестеренки в его голове перекатываются с таким же бесячим скрипом, как скрипят пружины кровати. — Ну так и что там со сковородкой? — Жан интересуется лениво. Все равно никто не спит, даже уже не пытается. — А, да, — Гарри хлопает Жана по плечу. — Сигареты. Их можно было бы высушить феном, но раз уж нет, то можно же нагреть в сковородке. Будет даже быстрее, чем на батарее. И они отправляются на кухню жарить сигареты. Не включая свет. Все-равно какой-то долбоеб, забывший выключить фары, светит прямо в окно. Гарри ходит туда-сюда, скрипя старыми половицами, будто призрак. Его взъерошенные волосы переливаются сединой в холодном свете фар, когда он проходит мимо окна. До Жана у плиты свет едва доползает, чуть освещая лицо, не добираясь до оспенных впадинок и прикрытого челкой взгляда. Гарри несет всякую малосвязную чушь, будто напоследок пытаясь выкинуть из головы все мысли. Жан раздражается, но уже не всерьез. То вздыхает, то хмыкает, то усмехается, будто на слова уже не осталось сил. Оба слишком вялые, чтобы посраться. Слишком знакомые с бессонницей, чтобы не чувствовать своеобразное единение на этой почве, усталое и колючее. Чем-то спокойное. Лучшее подобие не-одиночества, из того что доступно двум потрепанным копам в предрассветной темени. Сидеть с бледными лицами в тусклом свете уличного фонаря, чувствуя как потихоньку подкрадывается похмелье. Но пока еще нет, и у них есть время. Сонные шутки как-то сами собой стихают, растворяясь в ночи. Когда Жан перестает поворачивать несчастные полуразмокшие полуподжаренные сигареты лопаточкой, слышно только, как гудит холодильник и тихо шипит газ.