божоле нуво

сандэй выдыхает резко. у галлахера руки - теплые и сильные, а на тонкой талии сандэя выглядят огромными. галлахер двигается, словно пытается убить, уничтожить, выбить из него все живое, вытрахать грехи, а по пути - душу и сандэй всхлипывает глухо, но больше не издает не звука - страшно. вокруг все темное и комната пропахла плесневелым кофе, но галлахер не дает ему убраться, только коротко чмокает в шею и просит расслабиться. — расслабься — он смотрит сверху вниз глазами цвета то ли утреннего рассвета, то ли недозревшей вишни, противной и кислой. перехватывает ногу под коленом и сандэй действительно расслабляется. галлахер в начале касается так, как касался бы мраморной статуи, как касался бы вазы, в которой все, включая цветов - из стекла. в конце он касается так, как, наверное, трогал бы портовую шлюху перед отъездом, которая выносила бы от него очередной плод нищеты, жалкое отребье и сандэй вскрикивает, не стесняясь, а потом белесые капли растекаются по коже и кожа, бледная, словно лишенная красок, с ними сливается. потом, когда все заканчивается, сандэй ревёт. уродливо хлюпает носом, позволяет себя отстранить и глотает ртом воздух, зажимается и старается не издать ни звука. в комнате пахнет кислым и отчего-то ладаном и галлахер вдыхает этот запах полной грудью, а потом ложится рядом и ложит - кладёт, кладёт, мразь ты необразованная - руку на живот. этого обычно хватает, чтобы сандэй завыл дурниной и слезы впитались в ткань хлопковой, грязно-серой наволочки. ему, в эту старую, обжитую кое-как халупу привозили и шелковое постельное, и рулон новых обоев непроизносимого оттенка. парадокс состоял в том, что черные простыни высшего качества, как выяснилось на личном опыте, при высокой интенсивности движения сползают и липнут к коже, а обои в квартире, где исключительно спят, едят и иногда, прости господи, совокупляются энергозатратно и глупо - так и стоят в углу, никем не принятые. он ждет - как цепная псина, как последний и самый преданный верующий ждет божьего снисхождения - пока сандэй прокричится. к нему сразу лезть нельзя - покусает, будет в порыве истерики драться и попытается выцарапать глаза срезанными под ноль ногтями, а потом сидеть с виновато-обвиняющей мордой весь оставшийся вечер, тихо спрашивая "не болит?". и как только сандэй только тихо сопит, сжимая длинными пальцами простынь, прижимает к себе. целовать нужно везде, слабосоленые слезы сцеловывать нужно, а медленно гладить по животу, спине, куда можно дотянуться - обязательно. приговаривать тихо, но так, чтобы услышали и медленно, чтобы распаленный эмоциями мозг осознал - "ты молодец". сандэй на похвалу падок и тянется к нежности, как к запретному плоду. когда сандэй первый раз разрыдался после секса, галлахер, говоря мягко и относительно цензурно, прибывал в ужасе. первая мысль была - перестарался, никогда раннее не видавшее подобных нагрузок тело не справилось, сделал больно. при попытке выяснить, что случилось и где у многоуважаемого болит, его пнули. не сильно, но ощутимо и галлахер тревожно отстал, сел рядом и принялся также тревожно ждать, пока отпустит и его четвертуют без суда и следствия. не четвертовали. сандэй - нечто гордое до нездорового, перебитое до основания, уложило голову ему на колени и продолжило плакать, а когда галлахер, прибывающий в крайней степени ужаса, уложил на пробу ладонь на светлые волосы, успокоился. тогда галлахер нервно хмыкнул, поняв, во что ввязался и гладил нечто по голове до момента, пока оно не уснуло. прошло достаточно времени и "нечто" превратилось в мягкое "счастье мое" или игривое "пташка" с которого сандэя также непризнанно крыло. по крайней мере, такого раздражения, которое он демонстрировал, на самом деле не испытывал. сандэя хватает нескольких движений и пары фраз, чтобы успокоиться и начать смотреть в стену практически осознанный взглядом. чмокнуть в щеку - попытка вывести из транса осторожно, словно потерявшегося в трех стенах ребенка довести за ручку к горе-мамаше, позвать по имени - запрещенный, но действенный прием. глаза у сандэя - дно, в которое падаешь сразу же, как взглянешь, обрамлённое черными ресницами-лучиками, словно берегом. золото, цена которого-грош, цена-жизнь. спрашивать, как дела, тоже не стоит, но и оставлять в покое нельзя, можно прижать к себе, завернув в одеяло старше суммы их возрастов, возведенных в квадрат и дождаться, пока заснет, но тогда утром придется выслушивать лекцию на тему того, что это негигиенично, и вообще, у тебя полы не мыты с прошлого рождества христова, потому что тогда я мыл их сам, и  вкус в интерьере у тебя - и дальше следует странное слово на непонятном языке, которое он сам, наверное, и придумал.  галлахер в своей голове решил переводить его как дерьмо, потому что подходило под контекст -, дорогой. галлахер идет по безопасному пути, безопасному тому, как с минного поля сойти на поле неизвестное и гадать через шаг - рванет или не должно? пока не рвануло. манна небесная, не иначе. провести пальцами по ключице - все кости выпирают, сколько не корми, сколько не покупай пирожных с жирным кремом и запредельным количеством сахара - поцеловать за ухом. начать говорить. рассказывать бред, истории,одни и те же  ведь повторение - мать учения. сандэй пахнет потом, облепихой и почему-то - водкой, хотя водку не пил ни разу в жизни, галлахер из чистого любопытства поинтересовался и решил на всякий случай верить. сандэй поворачивается, смотрит ему в глаза и черные ресницы-завитки в полутьме отбрасывают тень и сандэй самый красивый и самый любимый, хотя никогда это не признает. кладет руку на чужую щеку и целует и поцелуй - слезы и сахар, слезы и водка и галлахер понимает, что он не просто влип - он брошен в бездонное море с камнем на шею и тонет, а периодически к нему подплывает сирена-обольстительница и целует в губы, делится спасительным кислородом а он, как и принято последним дуракам, видется и готов сирене целовать переливающиеся голубизной чешуйки хвоста целовать, но камень тянет вниз и он слышит заливистый, незлой хох от. и не сопротивляется.