Blue Flame

«Oh I'm no longer a kid

And everything has changed

There's nothing in my heart

And lightning in my brain» 

      Прекрасное время — взрослая самостоятельная жизнь. Покидая тёплое родительское гнездо, перед тобой исчезают все запреты и правила, уступая место долгожданной свободе. Больше не нужно делить торт на ровные девять частей, дабы досталось каждому и никто не обиделся, в том числе и младшему брату Чонгуку, что уже готовится доставать линейку. Не нужно убирать разбросанную у двери обувь, ведь теперь запинаться об неё будешь только ты. А покупка фруктового льда зимой в тайне от мамы больше не является самым тяжким преступлением. Вот и теперь Хосоку больше не нужно со слезами на глазах умолять матушку позволить остаться у них тому облезлому коту с улицы, не совсем понимающему, за какие грехи незнакомый мальчик притащил его в этот сумасшедший дом из родного мусорного бака.         Новый жилец хорошо устроился в его доме: совсем не стеснялся наглеть и выпрашивать еду со стола, а позже даже начал мстить за отказы, заставляя Хосока просыпаться посреди ночи. Он словно был курицей-наседкой, следящей за своим цыплёнком. Только у этого цыплёнка были длинные усы, четыре лапы и пара ушей, выглядывающих из-под одеяла. Но это создание стоило когда-то белой рубашки, которую Хосок надел под пальто, а потом и уложил туда зверька с грязными лапами. Стоило позора со спутанным адресом. И стоило дождя, что всё-таки догнал на обратном пути, застав без зонтика.        Хосок вяло потягивается на стуле и снимает очки, ложась прямо на стол с множеством макулатуры. Сейчас он может себе позволить немного побездельничать и отдохнуть от всех, пока все ученики вышли из кабинета на перемену. Но даже сквозь закрытую дверь он всё равно слышит весь (ад) шум и гам, происходящий за ними: вот кто-то из пятиклассников швыряет жёлуди из рогатки, намереваясь попасть в затылок своего друга, но промахивается и попадает прямо в завуча, который хватает его за ухо и ведёт в кабинет. А вот идёт компания девчонок, с визгами обсуждающих модные сумки с леопардовым притом и новый альбом Леди Гаги. Он даже слышит ругань уборщика, отгоняющего детей от помытой части пола.        После пяти лет опыта в такой среде всё происходящее за дверью отдаёт гулом, а не головной болью и желанием метать молнии, но время наедине с собой стало действительно чем-то драгоценным, особенно в месте, где всегда кипит суматоха. Обычно Хосок просит всех учеников выйти из кабинета на время перерыва, пока он готовит материалы и план урока, но сегодня просто хочет провести обеденный час в одиночестве, без посторонних. Хосок укладывается на руки удобнее и прикрывает глаза, искренне наслаждаясь лёгкостью в ногах после беготни по классам и долгожданным покоем, который никто в ближайшее время не сможет наруш…        — Можно зайти? — дверь в кабинет со скрипом открывается, впуская вместе с нарушителем спокойствия звуки хаоса, происходящего там.         — Конечно… Можно, — учитель на автомате подскакивает за столом, прогоняя с лица непрофессиональное выражение. Как бы не начать краснеть, чтобы не ухудшить и так неловкое положение, в котором его случайным образом застали.        Выкидывать очки на стол с огромным количеством бумаг было плохим решением, ведь именно сейчас они затерялись в куче тетрадей и документов, а пелена, ещё не сошедшая после дрёмы, совсем не спешит уходить. Наконец, нащупав очки где-то под расписанием, Хосок надевает их, сразу натыкаясь на ученика, проходящего к партам в пустом классе, залитом солнечным светом. Чужие рыжие волосы ловили все лучи, сверкая на фоне старой плитки и криво отшпаклёванных стен. Непослушные пряди спадали на глаза, небрежно подведённые снизу чёрными тенями, а в уголках глаз они резко переходили в стрелки, растягивая раскосые глаза.        Хосок хорошо помнит этот стиль, когда администрация школы не может решить, какое наказание за внешний вид придумать в этот раз. В своё время он перемыл все стёкла, полы и посуду, но даже под дулом отчисления отказывался смывать красный пигмент с волос и ногтей. Хосок тихо хмыкает себе под нос, когда вспоминает слова директора: «Помните, что в нашем заведении не приветствуются нарушения правил! Школьная форма — это не просто одежда, это символ дисциплины и уважения к учебному процессу, поэтому у вас, как у молодого преподавателя, есть все шансы донести это ученикам». В переводе эти слова означали, что он тоже должен участвовать в порке подростков за несоблюдение устава, но Мистер Грейсон явно выбрал плохой пример для показания важности формы и того, чем карается её отсутствие.         На сегодня его учительский час уединения закончен, ведь мальчишка похоже тоже решил, что лучше скрыться от какофонии в классе, чем быть подбитым рогаткой или бумажным самолётиком, сделанным из недавнего теста. Хосоку даже не нужно напрягать зрение, чтобы увидеть школьника за последней партой, во всю наблюдающего за птицами в кормушке.   «В любом случае один тихий шкет не помешает работе»       Был бы здесь Чонгук, он бы точно начал ржать и рассуждать о том, кто из них более унылый: учитель, ожидающий очередную порцию отчётов с журналами, или школьник в конце класса, миссия которого — пережить этот день без неудов в дневнике и пинков от родителей, наверняка ожидающих своё чадо дома.         — Мистер Чон, — еле видная табличка на двери «стучите до того, как войти» как всегда остаётся проигнорированной, впуская внутрь всех. — Директор Грейсон попросил вам передать, что миссис Пейдж ушла на больничный, поэтому вам, как более приближённому к языкам педагогу, придётся взять уроки английского с её группами на себя, — быстро произносит мисс Неудача, как её прозвали дети, и выходит из класса, цокая каблуками.        Блядство. Учебный год начался всего несколько дней назад, но Хосок уже выучил, что если секретарша появляется где-то кроме своего кабинета и кабинета директора с кофе в руках, то это не к добру. Но выть и возмущаться бесполезно, ведь ношу в виде уроков английского больше никто не сможет взять, скидывая это на тех, кто больше всего дружит с буквами.        — «Как более приближённому к языкам педагогу», — повторяет Хосок её слова, пока звонок из коридора не бьёт по ушам, разгоняя детей вместе с учителями по своим классам.        Полный состав учеников вваливается в класс, параллельно здороваясь с Чоном и спотыкаясь друг о друга из-за маленького расстояния между партами, а кому-то даже приходиться задеть локтем флаг соединённых штатов, слишком низко висящий на стене. Но Хосок быстро успокаивает возбуждённый гул, вставая со своего места с ежедневником в руках, в котором расписаны все планы уроков.        — Что ж, начнём урок. 

***

      Сделать в каждом классе по проектору, пусть и не самого лучшего качества, было лучшим решением для этой школы. Почти все ученики мирно смотрят фильм по произведению, позволяя Хосоку заполнить все отчёты до вечера, когда мозги уже перестанут функционировать от усталости. А вот смириться с дополнительными уроками английского было особенно тяжело, но если не брать в расчёт эту новость, то начинает даже казаться, что этот день не такой уж и плохой, как он думал, пока по классу не начинают прыгать записки, а ученики перешёптываться и проказничать.         — Имейте терпение, осталось всего несколько минут до конца и вы будете свободны, — Хосок отрывается от журнала и в ожидании смотрит на взбудораженный класс, мысленно отсчитывая минуты до перемены.         Рокот подростков становится тише, но маленькие бумажки не перестают передаваться из рук в руки, с потрохами выдавая тех, кто юлит за партой и протягивает руки назад. В такие моменты Хосок тактично смотрит в окно или делает вид, что со своего стола совершенно не видит девочек за первыми партами, которые стараются как можно тише вырвать листок из блокнота и незаметно достать ручку, чтобы через минуту кинуть записку однокласснику.         Долгожданный звонок ударяет по ушам после десяти минут ожидания, больше похожего на пытку, когда стрелка часов сдвигается невыносимо медленно. Ученики с довольным гоготом покидают класс, оставляя после себя обрывки бумажек, что сейчас валяются на партах и стульях.         — Что за дети? — Хосок закатывает глаза и встаёт со стула, чтобы включить свет после просмотра фильма. — Даже не попытались убрать за собой.        По пути поднимая бумажки, не долетевшие до мусорки в самом углу в глаза бросается особенная — сложенная в виде самолётика, на лопастях которого красуется чья-то переписка, очевидно написанная разными ручками и почерками:        «Стоило только выключить свет, как он уже умудрился отключиться. Как насчёт того, чтобы закинуть ему в волосы жвачку?»       «Меня, конечно, тоже раздражает его цвет волос, но не настолько, чтобы на уроке закидывать в них жвачку. И как ты себе это представляешь? Препод наверняка заметит, как ты разворачиваешься назад и замахиваешься рукой».       «По-моему, новый препод либо похуист, либо слепой. Деми уже несколько раз прямо перед ним кинула записку через весь класс, а он даже глазом не повёл».       «Знаешь, даже если он окажется слепым похуистом, с твоим везением вселенная возьмёт именно тебя в пример, что так делать нельзя».       — Что за… — Невольно прочитав несколько строчек, Хосок сразу же начинает жалеть о том, что вообще поднял бумажку и стал свидетелем гадкого плана, такого знакомого, как жвачки под партами. Опознать виновников по почерку после первого же урока с этим классом было почти нереально, а место, где валялась записка, тоже не давало никаких подсказок и следов.        «Закинуть ему в волосы жвачку» — Чон редко мог назвать себя по-настоящему хорошим учителем, но сегодня он смело может назвать себя худшим, ведь его невнимательность могла стоить кому-то клока отрезанных волос.         Учитель отправляет записку в карман, чтобы позже решить, что с ней делать и как поступить в этой ситуации, пока собственные мысли подкидывают два варианта — взять себя в руки и вспомнить о курсах повышения квалификации или взять себя в руки и написать заявление об увольнении. Но всё же остановившись на первом варианте, Хосок на ходу осматривает весь класс и тянется к выключателю, пока его рука не застывает в воздухе, так и не успев щёлкнуть по кнопке: там, за самой последней партой, из-под сложенных рук виднеется чья-то яркая макушка, которую Чон замечает только сейчас, вопросительно глядя на заснувшего прямо на парте ученика.         — Эй?.. Неужели фильм был настолько скучным? — Хосок мнётся на месте между рядами одиноких парт, думая, что в университете его точно не учили тому, как педантично будить учеников. В университете вообще не учили, как на это реагировать: злиться из-за пропущенного материала? Не обращать никакого внимания, пока ученик сам не осознает свою ошибку? Понять и простить?        Чон даже не знает имени этого мальчишки, что зашёл в класс раньше всех, ненароком сорвав час отдыха, пусть и за неудобным столом вперемешку с новостями от секретарши, исчезнувшей так же быстро, как и появившейся. Он почти на цыпочках подходит к парте, предпринимая единственное, как ему кажется, правильное решение. Тетрадь, покоящаяся прямо под руками мальчика вместо подушки, со скрипом пододвигается в сторону Хосока, который находит именно то, что искал: «Мин Юнги», написанное в правом верхнем углу. Но вместе с тетрадкой и выведенным на ней именем Чону открывается вид на что-то странное, совсем не вписывающееся в этот класс, заполненный красочными плакатами: на середине парты, прямо под головой ученика, почти не осталось живого места, за исключением краёв, избежавших участи быть изрисованными чёрным маркером. С каждым сантиметром по корявым буквам глаза Хосока становились всё больше, и, не выдерживая, он с отвращением отводит взгляд, чтобы молча поднести тетрадь к лицу и со вздохом прикрыть ей глаза. Столько оскорблений в одном месте он не видел даже на гаражах, особенно таких колких, написанных всего лишь школьниками, кажущимися на первый взгляд паиньками и друзьями навеки.       Ветер из открытой форточки колышет плакат с громким посланием «Together, We Can Stop Bullying», пока тот внезапно не сползает со стены на пол, являя взору небольшую трещину от старой краски. Будучи ещё обычным студентом педагогического, Хосок много раз слышал на парах такое мнение, что нужно просто игнорировать обидчиков, не показывая им свои эмоции. Но, конечно, каждый, кто посещал лекции преподавателя по возрастной психологии, знал, что это так не работает. Подростки не знают пощады, когда дело доходит до выбора жертвы, чью жизнь они превратят в кошмар наяву и сломают её навсегда, а ещё Хосоку не нужно быть гением-детективом, чтобы выяснить, кому именно хотели так подло закинуть в волосы жвачку.         Чужое горе всегда волновало Хосока больше, чем его собственное. Прямо как сейчас, когда он с поникшими глазами осматривает волнистые волосы на наличие липкой резинки. К счастью поиски заканчиваются провалом. Локоны рыжих волос остались нетронутыми, как и их хозяин, которого совсем ничего не беспокоило, включая пристальный взгляд учителя и поджимающее время до звонка.        Тоска-тоской, но включить строгого препода придётся, ведь пятиминутная перемена точно не будет ждать, когда он уделит внимание чужим запястьям, покрытым синяками. Возможно, позже он всё-таки заглянет в личное дело этого ученика, но сначала ему нужно завершить работу.         — Мин Юнги, — негромко произносит учитель в попытках разбудить распластавшегося по парте ученика, чьей выдержке и спокойствию можно только позавидовать. — Мин Юнги, проснитесь, — сверяясь со временем на настенных часах повторяет Хосок, только с ещё большим усердием и громкостью, снова встречая ноль реакции. До звонка остались считанные секунды, и едва Хосок уже хотел постучать по парте, в коридоре прогремел звонок, от громкости которого люди рядом обычно закрывали уши, покрывая всеми возможными матами мастеров.        Мимо Хосока почти пролетел ураган, когда ученик вскочил со своего места, словно по щелчку пальцев, чуть не задев нос учителя своей макушкой: треплющий нервы звонок как нельзя лучше действует на людей, пугая и учеников, и учителей. Ещё немного и одному из них пришлось бы шагать с разбитым носом к недовольной медсестре. Но, как она говорила: «Разбитый нос ученика — к дождю. Разбитый нос учителя — к десяти годам несчастья. И, судя по всему, в год у нас разбивают не меньше десяти учительских носов».         — Извините! Обещаю, я посмотрю тот фильм дома, только скажите название, — извинения Мин Юнги передаёт несвойственным для этих мест поклоном, попутно сметая вещи со стола в рюкзак одним движением.         — «Чарли», а теперь беги. Мисс Кэрол не прощает тех, кто опаздывает на биологию больше, чем на минуту.         Ещё несколько раз принеся извинения за сон на уроке, Мин быстрым шагом выходит за дверь, не забывая её за собой закрыть. Спустя семь проведённых уроков, класс Хосока на сегодня окончательно опустел, вызывая звон в ушах от наступившей тишины. Все учащиеся уже как несколько минут разбрелись по классам, продолжая учёбу после активной, но короткой перемены. В стенах лишь слышится что-то похожее на гул голосов из коридора, где в классах сейчас проводят уроки остальные преподаватели, которым повезло меньше, чем Чону.         Но законченные уроки ещё не означают, что его работа на сегодня тоже закончилась: путаница с материалами уроков от начальной школы до старшей всё ещё ошивается на учительском столе вместе с другими бумажками, и даже без классного руководства она выглядит угрожающе. Но ещё более угрожающе в этой куче лежит копия заявления миссис Пейдж на неоплачиваемый больничный, всё-таки сразивший пожилую женщину после недавнего дождя.        — Бойся своих желаний, — перелистывая страницы своего ежедневника говорит Хосок, вспоминая про своё — повысить квалификацию.         К списку дел и расписанию добавляется ещё одна запись, написанная иным почерком, кривым и нервным: «Зайти в библиотеку за учебником по английскому для старших классов. Желательно сделать это до восьми часов».

***

        Пошёл уже седьмой час вечера, но составлять планы сразу для двух разных уроков оказалось сложнее, чем он мог предполагать, особенно с таким учебником по английскому, как тут. В прошлой школе был почти новый учебник, всего две тысячи девятого года выпуска, но здесь выпуск уходит почти в восьмидесятые, когда Чон ещё даже не пошёл в школу. Текст в учебнике больше напоминал спор с какой-нибудь бабулей, презирающей новые технологии, взгляды и убеждения, навсегда оставшейся в своём мире. Хосок уже в десятый раз смотрит оглавление и листает страницы, но всё же оставляет этот учебник на столе, отправляясь в библиотеку за новым, более понятным вариантом. Язык ведь тоже не стоит на месте.         Проходя по коридору в открытых классах Хосок видит либо группу учеников с учителями, которые готовятся к скорым выпускным экзаменам, либо уборщиц, поднимающих стулья на парты для мытья полов. Даже после конца уроков в шесть тут продолжается работа и стресс. Чону бы тоже надо захватить дополнительные материалы для выпускников, ведь его предмет не исключение из экзаменов.         — Стоп, экзамены? — Хосок замирает на месте и возвращает очки с головы на нос, потакая своей привычке сосредотачиваться только в них.        — Подойдите в секретариат за мотивами тем для эссе. Не исключено, что кто-нибудь из учеников точно налажает в текстовой части, — голос из телефона точно вещает Чону что-то важное, но звуки клавиш по ту сторону перебивают всю неразборчивую речь мисс Неудачи.       Так и не дойдя до библиотеки, учитель сворачивает к кабинету с табличкой «секретариат», открывая его ключами. От хранения бумаг и отсутствия нормального проветривания тут вечно пахнет пылью или старостью архивов. На высоких шкафах находятся десятки, а может сотни разных папок, начиная от расписания уроков и заканчивая единичными документами, среди которых Хосоку нужно найти темы для эссе. Все полки рассортированы в алфавитном порядке, упрощая поиски нужной папки, поэтому Хосок с полной уверенностью подходит к разделу «М».        — «Материалы годовой программы», «Медицинские справки», «Мейн Кеннан» — шепчет под нос Чон, замечая, что папки расположены в разброс несмотря на алфавитный порядок. Видимо их давно не разбирали, раз чьё-то личное дело проскочило в общих делах.         — «Медали и награды», «Мировая литература», «Модели литературного анализа», — уже ближе, но всё ещё не то, что нужно, — «Модернизм в литературе», «Мин Юнги», «Мотивы тем для итогового эссе», — в точку! Хосок с облегчённым вздохом пытается выдвинуть зажатую между ещё сотней таких папку, но полка, явно не предназначенная для хранения стольких вещей, выдаёт ему сразу три, роняя их прямо под ноги.         Взгляд сразу приковывает к выпавшему личному делу под номером «707» — Мин Юнги. За двенадцать лет обложка немного пожелтела, а лак, покрывающий её, слез по краям. Хосок оставляет папку с эссе себе, а вторую поднимает и ставит на «своё» место. Но личное дело продолжает держать в руках, пока не решает всё-таки заглянуть внутрь, как обещал. Бланки заполнены как обычно: имя, фамилия, пол и национальность, не выделяющиеся от остальных ничем, кроме прочерка в графе «отец» и замазанного корректором имени матери под ней.         Всё, что успевает Хосок, это прищуриться, рассматривая замазанную строчку, когда сзади начинает щёлкать ручка двери. Не желая поддерживать беседу с тем, кто только что зашёл в секретариат, Чон быстро перекладывает папки в одну руку и хватает со стола ключи, встречаясь с директором Грейсоном в проходе.        — Уже готовитесь к экзаменам, мистер Чон? — начинает разговор директор, как всегда выглядящий слишком довольным для человека, работающего в таком месте.        — Всегда готовлюсь, мистер Грейсон. Зашёл сюда за темами для итоговых, а вы? Решили сегодня задержаться? — начальник — это не самый обычный работник, беседу с которым можно прервать любым оправданием, даже самым глупым. Поэтому для своего же блага Чон поддерживает разговор, пытаясь как-нибудь намекнуть, что ему пора.        — Родители, родители, и ещё раз родители. Хулиганы сейчас совсем страх потеряли, таки посмотришь, дойдём и до торговли дурью прямо в коридорах, — пожимая плечами вздыхает Грейсон, не забыв протереть платком свой лоб.        Мистер Грейсон — директор не самый плохой. Но как человек до одури циничный и ленивый, выглядящий при этом как обычный мужичок. Невысокий рост, полная фигура и лысина — всё это делает его безобидным на вид. Если Хосок встречает его в коридоре, то обычно директор делает ему замечания по поводу его внешнего вида. Например слишком длинные для мужчины волосы, слишком не деловой стиль или слишком заметные следы от пирсинга, провоцирующие детей сотворить с собой тоже самое. Чон уже давно не ученик, но старшие преподаватели относятся к нему точно так же, как в старшей школе, только добавляя к замечаниям «мистер».        — Только торговли дурью нам ещё не хватает, — всплескивает руками Хосок. Да, для полного счастья действительно не хватает только дури от первоклассников. — Прошу прощения, но мне пора идти. Скоро уже стукнет семь часов, а я всё ещё не решил вопросы с группами миссис Пейдж, — для более занятого вида Чон даже смотрит на часы, действительно показывающие шесть сорок.        — Что ж, благодарю вас за трудоголизм, Мистер Чон. Если бы не вы, то долю Пейдж пришлось бы взять кому-то из математиков, а это закончилось бы плачевно. Не смею вас больше задерживать, — Мистер Грейсон открывает и придерживает для Хосока дверь, выпроваживая из секретариата.        Идти в библиотеку за учебником уже не хочется, а продолжать работу тем более. Поэтому Чон, взвешивая все «за» и «против», решает, что сможет разобраться со старым учебником дома, когда его голова отдохнёт от школы. Всё-таки теперь ему есть к кому возвращаться.         Со спокойной душой он надевает пальто и складывает всё необходимое, напоминая себе сходить в зоомагазин за хорошими мисками, чтобы котяра перестал мочить лапы в человеческих блюдцах. В сумку не вмещается только несколько бумажек и папок, которые учитель просто собирается понести в руках до дома. Но одна из них больно впивается в кожу острыми картонными краями, вынуждая Хосока перевернуть её обратной стороной к лицу.        — Чёрт, личное дело.        На Чона смотрит всё такое же дело «707», что он случайно захватил в архивах вместе с эссе, когда хотел выйти до того, как с ним заведут беседу. Пройти пол здания, чтобы зайти в учительскую за ключами и вернуться в архивы после сверхурочного рабочего дня — выше его сил. Поэтому, послав свою забывчивость куда подальше, он обещает вернуть папку завтра.        Когда-нибудь привычка откладывать на потом убьёт его. Но пока дома Хосока кто-то ждёт, пусть и этот кто-то вовсе не человек, он готов откладывать всё до своей смерти.