изумруд

Перманентная важность честности всегда смывается ацетоновыми обстоятельствами, оставляя после себя лишь блеклые разводы вины, напоминающие о ранее значимых принципах и морали, позволяющие всё ещё оставаться людьми, окончательно не теряя себя в этих напрочь разбитых рамках реалий.  Что есть правда в сегодняшнем дне? Что есть ложь? Два вопроса, ответы на которые всегда остаются до жути тривиальными и шаблонными, все ведь знают что правда — реальность, а ложь — иллюзия.  Не смей лгать, малыш, это отравляет твою душу, лгать — плохо.  Людям привычно делить мир на добро и зло, свет и тьму, хорошее и плохое, использовать различные формы антонимов, возвышая на пьедестале одних, благодаря унижению других.  Но что если лжи и вовсе не существует? Что если ложь — это одна из вариаций правды? В искажённой версии, улучшенная или наоборот, иллюзия чего-то несбывшегося, что могло бы быть реальностью в параллельной вселенной, где был бы совершён другой выбор.  Поэтому, спроси себя, ты готов отказаться от лжи?  ***  Влажный-влажный воздух вокруг омывает кристальным флёром, доверчиво подставленное потокам ветра лицо. Здесь, на простором холму, пока приспешники загробия фантомно вылизывают холодом позвоночник костлявыми языками, ей впервые дышится полной грудью. Рёберный корсет разрывает натянутую когтистую проволоку, позволяя запертой в грудной клетке пташке резво биться крыльями внутри, словно пытаясь взлететь вместе с хозяйкой куда-то на юг, где всегда тепло.  Изабелла расправляет плечи, натягивая позвоночник до едва слышного хруста и тянущей боли в мышцах, — улыбается. Чувство боли — это то, что позволяет понять, что ты жив. До тех пор, пока тебе может быть больно — четырёхкамерное снабжает кровью твоё тело, позволяя твоим лёгким делать глоток такого нужного кислорода.  — В последнее время ты слишком много думаешь, душа моя, это начинает пугать, — тихий шёпот заставляет вздрогнуть, переключить внимание на тёплое дыхание на своей шее. Она откидывает голову назад, упираясь затылком в крепкое плечо, пока костлявые языки прячутся за клыками, не в силах добраться до неё.  — Размышляю какой момент подобрать, чтобы подсыпать тебе цианид в чай, mon amour, — на губах усмешка, а глаза ясные-ясные, словно два изумруда, заставляют его рассыпаться пеплом у её ног без единого сожаления.  — Можешь просто дать мне выпить его из твоих рук, ты же знаешь, я не стану сопротивляться, — выдыхает хрипло прямо в карминовые уста, манит целовать-целовать-целовать, отдать весь кислород, накопленный в лёгких для сохранения жизни.  Она не в силах ему противиться, обхватывает шею ладонями, тянет к себе, впиваясь в губы, отдаёт ему всю себя, позволяя испить до дна и наполнить заново, чем-то до безумия нужным, ощущаемым слишком правильно, словно вот они — две частицы цельного механизма, соединившиеся в этой невозможности существования друг без друга, что так идеально функционируют только рядом — порознь неисправно барахлят.  — Я люблю тебя, — шум ветра не позволяет разобрать кто из них говорит это первым, или может в этом симбиозе они настолько синхронны, что произносят слова в унисон, Изабелле совершенно не хочется знать ответ, это всё неважно.  Важны его руки, якорем удерживающие её в этом стихийном море жизни, его губы, отдающие собственный кислород, так словно его заменяют её уста.  Когтистые лапы поднимают белый флаг и прячут свою косу под мантию. Не время.  ***  В этом истина бытия — жестокая несправедливость жизни разрывает в клочья души, тех кому судилось быть не там  и не теми, родившимися не в том месте и времени, слишком рано познавшими вкус горечи принятых за них решений на языке. Теодор отчаянно перебивает эту горечь ощущением её тела под своим языком, пока Изабелла впитывает в себя его боль своими губами на левом предплечье, ведь собственное совершенно не жжёт уже истлевшую душу.  — Мне нужно, — шепчет словно в бреду, как мантру, в попытке донести то, что для неё понятно и без слов.  — Так возьми.  Он берёт Изабеллу в самом что ни на есть пошлом смысле этого слова, позволяет себе отдать агонию, пока она словно самый действенный анестетик блокирует все мысли и чувства, оставляя лишь поглощающую любовь, способную не исцелить, нет, ведь ни одна рана не остаётся бесследной, но заглушить своей значимостью ничтожность несправедливости.  Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю.  ***  Страх сродни параличу, он сковывает твоё тело своими ледяными ладонями, держит в клетке запертой вольной птицей, нуждающейся в свободном полёте. Не позволяет улететь из-под своей стражи и ты сидишь на месте, связанный по рукам и ногам, ждёшь какой-то развязки, совершенно не зная что там в конце этого лабиринта. Есть ли там свет? Или это кромешная тьма? Взлетишь ли ты ещё раз в открытое небо или останешься навеки обезволенным зверем?  — Думал когда-то о том, что будет в конце?  Одинокая луна на чистом-чистом холсте ночного неба, словно живая, кривит губы в усмешке, ты уже знаешь кон-е-е-е-ц этой истории, девочка, не юли.  — Знаю, что неизменно буду любить тебя, душа моя, остальное мне кажется совсем неважным.  — Я буду любить тебя каждым потоком ветра, надоедливо путающим твои волосы. Буду любить каплями дождя в солнечную погоду, после которого всегда выступает радуга. Буду любить тебя путеводной звездой, которая будет твоим ориентиром. Буду любить тебя жадными глотками воздуха, когда покажется что его ничтожно мало, Тео, помни об этом.  — Мне не нравятся твои мысли, изумрудная, хочу чтобы ты любила меня просто своим сердцем, можно?  Она улыбается ему, а глаза всё такие же ясные-ясные, Изабелла целует его, вырисовывая на нёбе понятные только ей символы, пока всё та же луна становится тихим свидетелем.  Как жаль, что я тоже знаю концовку, девочка.  ***  Мартовский ветер облизывает его лицо своей прохладой, путает-запутывает отросшие кудри, словно перебирает их пальцами, щипает покусанные губы, словно в попытке наругать за глупую привычку, Теодор жмурится, позволяя ресницам сбросить с себя скопившиеся слёзы, позволяя ветру впитать солёные капли ему в кожу, бросает взгляд на небесный холст ясный-ясный. Луна больше не одинока, с ней ярко светит путеводная.  Бедный мальчик, так надеялся на другой финал.