Аптека 36.6

      Чем ближе зима — тем хуже погода. Листья с деревьев посыпались ещё давно, и к середине октября их почти не осталось. Этой осенью что-то было не так. Снег шёл неестественно рано, липкий и тяжёлый. Он забивал дренажные трубы, и улицы превращались в ледяные реки, в которых тонули машины и последние трезвые мысли.       Фонарные столбы на окраине города всегда работают плохо и вечно мерцают, но вкупе с быстро виляющими вокруг них хлопьями снега это добавляет безлюдным улицам шарма. Руслан перелезает через забор, пугая уличную кошку, доедавшую добытую ею синицу. Словно тень, за ним шаг в шаг следует парень помладше, которого шатен показательно игнорирует.       — Слушай, я тут подумал… — тишина и спокойствие, которых студент так долго ждал, трещат по швам, пока Данила пытается докопаться до внутренности в его голове. Чужой голос жаждет пробраться инородным телом в черепную коробку, без сожаления расковырять все слои мозга, лишь бы узнать больше. Руслан тоже думает, о своём, и свои домыслы вслух не произносит: «Становится слишком холодно. Странно...», — странно все это как-то.       — Что странно? — в голове что-то щёлкает и по спине Тушенцова разливается колкое ощущение, словно его мысли кто-то подслушивает, и ему это явно не нравится, — я просто забрал свою вещь. Все нормально.       — Ну да, ну да… А что ты делал тогда ночью возле заброшки? — Руслан резко останавливается и поворачивается к Дане.       — Какое тебе дело?       Только этого вопроса и ждал Кашин. Лицо расплывается в довольной ухмылке.       — Просто интересно. Не думай, что я тупой. Школа эта уже лет десять как заброшена, чего там забыл? — По заторможенной реакции и взволнованному взгляду Даня понял, что попал в цель.       — Это не твое собачье дело, — пытается увильнуть от допроса Руслан, но эту попытку быстро и жестоко пресекают.       — Просто любопытно. Может, ты там наркотики прячешь? Или что-то еще похуже? — теперь заснеженная и сонная улица не кажется кареглазому таким безопасным местом. С каждой стороны будто бы выросло по стене, состоящей из колючих и цветастых кустов барбариса, чьи ветки уже начали потихоньку обвивать ноги парня.       — Заткнись. Тебя это не касается.       — А может, касается. Вдруг ты там серийный маньяк, который школьниц похищает? — Наблюдая за тем, как кровь собеседника начинает закипать, он добавляет, — я просто спрашиваю. Может, мне в полицию сообщить, что видел тебя там?       Тушенцов сжимает кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони.       — Слушай сюда, — злобно начал Руслан, медленно подходя к Даниле. Появилось желание наброситься на голубоглазого и придушить на месте, что бы тот закончил влачить своё жалкое существование и досаждать им другим, — забудь, что ты видел, иначе хуже будет.       Данила отступает назад. Сколько бы он не храбрился, он соврет, если скажет, что незнакомец его ни капельки не пугает. Только взглянув на чужие берцы, он уже мог без труда представить, как шатен за лишнюю любознательность пробивает ими висок рыжего. Кожу начало мурашить.       — Понял, — неуверенно отвечает Кашин, — но все равно, это все очень подозрительно.       — Плевать мне на твое "подозрительно", — отсекает Руслан, — это моя жизнь, и ты в нее не лезь. И, кстати, можешь не ждать, что я тебе спасибо скажу за “возврат”. Нашел, небось, и решил, что теперь я тебе что-то должен.       Дальше они шли молча. До остановки оставалось минут двадцать, а дальше трамвай, ключи и холодная квартира. Взгляд привлекает отсвечивающий в вышине крест, расположенный на куполе церкви. Ее когда-то белоснежные стены, теперь покрытые сетью трещин, хранили память о столетиях, миновавших под множеством ее шпилей. А ведь и не скажешь, что этот обветшалый храм — поныне живое свидетельство веры и забвения. Рука в кармане ломает ещё нежженую сигарету. Вера — не то, что нужно было Руслану. Это что-то хрупкое, ненадёжное. То, на что нельзя положиться, иначе сильно пожалеешь, это он понял ещё во времена учёбы в прицерковной школе. Невозможно было сосчитать, сколько раз в то время он молил бога о всяком. Ответа по сей день не было. Тушенцов периферическим зрением замечает, как Данила крестится.       Кашин сделал собственные выводы: кареглазый не крестится — значит не верующий, не верующий — возможно сатанист, или антихрист. Теорию о том, к какой религии принадлежит юноша так же подкрепляли слухи, ходившие в округе.

***

      Начало ноября. Илья забегает в школьную столовую и окидывает беглым взглядом всех присутствующих. Среди звенящей ложками и вилками малышни сильно выделялся лишь один стол, стоящий ближе к центру буфета, за которыми сидели Губанов и Семенюк.       Илья протискивается через толпу и падает на стул рядом с Вовой. Последний отвлекается от разговора с другом, выжидающе смотря на Корякова.       — Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения... — Продолжает вполголоса зачитывать Алексей, который, кажется, не заметил появления ещё одного человека за столом.       — Ребят, привет, — запыхавшись говорит Илья, обращая на себя внимание, — я к вам по очень важному вопросу.       — Какие люди, сколько лет, сколько зим! — Семенюк был явно рад тому, что Губанов наконец-то прекратит терроризировать его мозг подготовкой к экзаменам, — внимательно тебя слушаем.       — Та заброшенная школа, — Вова с Лёшей переглянулись, — что вы о ней знаете?       — Зачем тебе это? Ты же в курсе, что за вход на охраняемый заброшенный объект тебе прилетит? — Алексей крутанул в руках ручку, нахмурившись.       Вова сопроводил его замечание недовольным цоканьем языка.       — Не нуди, старый.       Вова часто называл Лёшу "старым", не смотря на то, что, по факту, Губанов был старше всего на пару жалких месяцев. Хотя, это добавляло ещё больше комедии. Губанов и Семенюк давно дружили. Другие замечали за ними, что они часто ссорятся, но на следующий день, почему-то, продолжают общаться, как будто ничего не случилось.       — Илюх, ты бы на людях поменьше таким интересовался, — оглянувшись по сторонам, неожиданно тихо сказал Семенюк. — Сам знаешь, какие слухи вокруг неё ходят.       Слухи действительно были. Только на то они и слухи, что ничем таковым не были подтверждены.       — Понимаю, Вов, но мне прям кровь из носа как нужна инфа, — молящим голосом произнёс Илья.       Алексей тяжело вздыхает. Ему никогда не нравились разговоры о подобном; он не имел тяги к опасным путям получения адреналина, всегда слушался старших, обостренного чувства справедливости у него тоже не было. Зато, таким набором качеств он заслужил доверие многих педагогов, чем пользовался Вова. Хорошо иметь рядом друга, который может выгородить тебя перед преподавателями. Смотря на просящий взгляд Ильи, горе-политик раздражённо закатывает глаза и сдается.       — Говорят, что там какие-то религиозные фанатики тусуются. В подслушке города присылали видео, как из леса поднимается столб дыма, как раз в том районе, где стоит школа. Думали, что там всякие бездомные ошиваются, но когда охрана парка пришла убедиться, что костёр затушен по всем правилам, они нашли нарисованную пентаграмму на крыше. Судмедэкспертиза показала, что она была начерчена кровью... — Коряков удивлённо вытаращился на Губанова.       «Он шутит? Не помню, что бы Лёша славился таким странным чувством юмора.»       — Хотел бы я туда сгонять, — заинтересованный данной историей сказал Вова.       — Нет, —  присек Лёша, — мы никуда не пойдём. Хватит.       Вова обречённо вздохнул, но недовольство на его лице быстро переменилось на легкое замешательство, когда он заметил огонёк в глазах Ильи.       — Леха, Вовчик, я пойду, простите, — сказал синевласый и ретировался.       Пара проводила Илью настороженным взглядом, но останавливать Корякова смысла не было. Вместо этого они вернулись к зазубриванию материала.

***

      У Данилы жизнь и до этого была не сахар, а последние события не радовали вовсе. О том, как он перепугался в то утро, когда Юлик рассказал ему о Ксюше, даже говорить нечего. Да, парень о ней почти ничего не знал, но многого знать и не нужно было. Достаточно того, что Кашин был в курсе о отношениях Ильи с этой девчонкой. Найти Корякова в тот день так и не получилось. На следующий день тоже, и через неделю... Уже полмесяца от его друга нет ни слуху, ни духу, как сквозь землю провалился. Даже учителя ничего не знали.       День был отвратительным. Данила поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подходя к квартире матери он тормозит перед дверью и прислушивается. Знает, что она сейчас дома, но все же надеется, что ошибся. Дрожащие руки сами нащупывают ключ и отпирают дверь.       Заходя в прихожую, Даня стряхивает смесь грязи со снегом с кед, и только-только опускает куртку на крючок, как за спиной появляется недовольная женщина средних лет. Она пилит уставшими глазами затылок Дани, ожидая, пока тот заметит её присутствие.       — Данила, — парень вздрогнул, — мне очень не нравится, что ты ходишь к своему отцу, а тем более там ночуешь, и ты это прекрасно знаешь! Ты меня специально на нервы выводишь?       — Мам, я хожу туда не для того, что бы видеться с отцом, — начинает оправдываться рыжий, — ты же знаешь, что мне до школы так ближе, а от твоей квартиры нужно на автобусе ездить.       Матушка возмущенно фыркает и удаляется на кухню. Данила разувается и идёт за нею, в мыслях прогоняя возможные варианты дальнейшего развития этого диалога. Он садится на диванчик у окна и со скучающим видом рассматривает побитую расписную плитку на стене. Подняв глаза, замечает в уголке над потолком парочку икон. Вспоминая недавнюю прогулку и то время, когда пауэрбанк был у них с Ильёй, а Ксюша была ещё жива, он ёжится. У него была возможность, но он снова остался с ничем. Начинает казаться, что святые смотрят на него с осуждением. Данила сконфуженно переводит взгляд на стоящие рядом с ним цветочные горшки; кончики листвы, сидящей в них, пожелтели и высохли.       — На днях девочка из вашей школы под поезд попала, — Даня старается держать дыхание размеренным и тихим. Кажется, последние две недели проходят как в "дне сурка", — слышал?       Не получив ответной реакции, женщина оборачивается. Данила продолжает с незаинтересованным видом разглядывать иссохший замиокулькас. Она напряженно поджимает губы, откладывает кухонную лопатку в сторону и подходит к сыну.       — Милый, пойми, — она кладёт ладонь на рыжую макушку и слегка треплит яркие волосы, — я просто хочу сказать, что волнуюсь за тебя, когда ты днями не появляешься дома.       Данила ластится, как котенок. Какой бы не была его мать — строгой, порой бестактной, и с вечно уставшими глазами, — он все равно её любил.       — Папы дома все три дня в квартире не было, — при слове "папа" рука женщины слегка вздрагивает. Все же, этот человек принёс ей слишком много боли. Даже "отец" звучало из уст Дани более сносно, чем "папа", — так и не увиделись.       Женщина сдержанно улыбается и целует сына в макушку.       — Не переживай, твой отец — до боли живучий тип, — мама отходит к плите, что бы положить Даниле порцию жареной картошки с грибами, — не пропадёт. Поешь, пожалуйста.       Да, он определённо рад, что у него есть родной дом, в который можно вернуться даже после того, как он исчез на трое суток. И любящая мать.

***

      Илья сидит в комнате, поджав к груди ноги, и слушает крики на кухне. Он уже третью неделю сидит дома и почти не выходит на улицу. Каждый раз он обещает сам себе, что все точно скоро наладится, но лишь убеждается, что дело не в том, сколько времени прошло с того дня. Родная комната превратилась в личную золотую клетку, не желающую выпускать её обитателя на свободу. Илья всегда был эмоциональным, он бы никогда не стал с этим спорить, но сейчас эмоции имели такую власть над парнем, что буквально приковали его к собственной кровати.       Все дошло до того, что даже его консервативные родители, для которых привычны фразы "психологи — для лицемеров" и "реальность не требует для себя какой-либо обособленности, она сама и есть реальность", решили прибегнуть к помощи специалистов.       Илья косится на бумажку на столе — рецепт на таблетки, которая прописал ему психотерапевт.       — Он… Он совсем перестал быть собой, — со слезами на глазах говорит мать, — раньше такой общительный, веселый был. А сейчас… Как тень. После смерти Ксюши словно погас.       — Да, он почти не выходит из комнаты. Учебу забросил, хотя всегда хорошо учился. Ест мало, почти не разговаривает. Боюсь, он совсем себя запустит, — отец держался более сдержанно. Конечно, он все ещё обеспокоен моральным состоянием сына, но для него это было что-то иное, чем для его жены.       Она не винила мужа, понимала, что, должно быть, это нормальная реакция для мужчины на подобную ситуацию. Их же с детства учили, что мужчина — тот, кто не поддаётся эмоциям, сильный и стойкий. Однако, женщина не могла не волноваться из-за такого поведения; ранее ссор в их браке не было вообще, а в последнее время её прежде нежный с ней избранник мог вспылить из-за любой мелочи.       — Он перестал следить за собой. Раньше всегда был аккуратный, а сейчас… может несколько дней ходить в одной и той же одежде, — жалобно продолжает она, — и эта апатия ко всему. Раньше он музыкой занимался, у него хорошо получалось. А сейчас даже гитару в руки не берет. Говорит, что ничего не хочет.       На кухне с треском что-то бьётся, вырывая Корякова из мыслей. Он нервно почесывает растерзанную до белых полос кисть. В полутьме не удаётся разглядеть запястья, что бы оценить ущерб; единственный источник света — фонарный столб за окном, который то и дело гаснет на неопределённое количество времени.       Дверь скрипит и тонкая полоска света проползает в глубину комнаты. В спальню заходит мама, и Илья судорожно прячет расцарапаную руку под футболку.       — Илюша, — она садится рядом с ним, на пол, — я не могу тебя заставлять, ты знаешь, но может ты сходишь в школу завтра?       Илья безмолвно утыкается ей лбом в плечо, в ответ мать успокаивающе приобнимает его.       — Я понимаю, как тебе плохо, но папа... — она запинается. Голос у неё хриплый. Кажется, она до этого плакала, — он очень недоволен тем, что ты так пропускаешь учёбу. Да и друзья твои, наверняка, волнуются.       В дверном проёме появляется отец. Коряков, замечая гневную гримассу на его лице, жмётся ближе к матери.       — Сын, я все понимаю, но это — не дело, — повышенным голосом начинает он, но мама быстро встаёт, и, придерживая отца за плечи, выходит вместе с ним в коридор, а позже, кажется, обратно на кухню.       Глаза снова щиплет. Парень выуживает из-под одежды руку и оперевшись на кровать идёт к шкафу. Почти вслепую достаёт из него тёмный лонгслив с брюками и быстро одевается, после чего рваным движением тянется к рецепту и утромбовывает его в карман.       Он разочарован и злится, в основном на себя. Справа доносится мамин голос.       — Да как ты не понимаешь, ему тяжело. Неужели, если бы я... — она уже не скрывает заплаканных глаз. Их разговор прерывает звук ключа в замочной скважине входной двери. Она оборачивает голову в сторону звука, — Илья, ты...       Илья рывком отправляется в подъезд и захлопывает дверь с такой силой, что слышно, как звенит ригель. Застегивать куртку приходится уже на лестничной клетке.       Стальная дверь подъезда открывается и в лицо Корякова влетают сотни мелких и острых снежинок. Ветер не шуточный. Погода ещё не достаточно холодная, что бы снег был мягким и пушистым, по этому с неба падают острые и мокрые осколки, мигом превращаясь на волосах в капли воды. Хорошо, что до аптеки добираться не долго.       Приходится бежать, ведь оделся он наскоро, а промокнуть до нитки не хочется. Уже через минут семь Илья ныряет под козырек с неоново-зеленой вывеской. Тяжело дыша, парень несколько секунд смотрит на свою обувь, а после мотает головой, дабы стряхнуть лишнюю влагу с волос. Сзади раздаётся недовольное "ой", и Илья испуганно оборачивается.       За его спиной стоит такой же промокший юноша, как и он, которого Коряков, кажется, обрызгал ещё больше. Высокий, белокурый, причём блонд явно крашенный, ведь Илья не мог поверить в то, что волосы могут быть настолько белыми. Незнакомец снимает заляпаные точками—каплями очки, пытаясь их вытереть о сырой рукав свитера. Глаза нежно-голубого цвета сщурились, пытаясь проверить, насколько удалось очистить стекла.       — Прости, пожалуйста, — виновато просит Коряков. Парень наконец приземляет очки обратно на нос и обращает внимание на Илью. Последний замечает, как при взгляде на его лицо у голубоглазого пропадает ранее заметная лёгкая улыбка.       Кажется, Илья и сам забыл, как сейчас выглядит, настолько ему вскружила голову пробежка под градом: волосы грязные и растрепанные, глаза раскрасневшиеся, как и щеки, что от слез и холода покрылись цыпками, яркими полосами отходящими от глаз. В данный момент он больше похож за замученного клоуна, чем на школьника, который выбрался купить лекарств.       — Ничего страшного, — с опозданием отвечает парень, выдавая вымученную улыбку.       Илья заходит в аптеку. В нос бьёт запах аптечной стерильности. Становится слегка теплее, зато область под глазами начинает с неистовой силой щипать. Белокурый обходит Корякова, пока тот растирает щеки.       Илья все же открывает глаза. Девушка за кассой протягивает светловолосому бело-фиолетовую коробочку таблеток с сложным названием.       — А вам что, молодой человек? — Она обращается к зеленоглазому, смотря на него точь в точь так же, как на него некоторое время смотрел назад тот незнакомец.       Илья роется в карманах и находит почти не пострадавшую бумажку с подписью врача, протягивая её фармацевту. Пока она ищет нужный препарат, Коряков снова поднимает взгляд на блондина и замечает, что тот незаметно изучает оставленный на столе рецепт. Становится даже стыдно, когда понимаешь, что первое, что узнает о тебе прохожий — это то, что тебе прописали антидепрессанты.       К счастью, в этот момент кассирша возвращается с белой картонной коробочкой в руках, на которой изображены ярко-жёлтые полосы. Девушка озвучивает цену и Илья готовится оплачивать покупку, хлопая себя по карманам в поисках бумажника. В ответ слышен только звон ключей.       Даже телефона нет. Конечно. А как иначе? Он пулей вылетел из дома и в попыхах забыл самое главное — деньги.       — Издевательство, — шепотом хрипит Коряков, а после добавляет чуть громче, — пардон, кошелек забыл. Видимо, придётся позже зайти.       Остаётся вопрос — «и куда только рвался?». Смутившись, Илья уже тянет руку к выписанной врачом бумажке, что бы положить ее обратно в карман и уйти, как вдруг его останавливает чужая бледная ладонь. Кисть обхватывает оцарапанное запястье, из-за чего в кончики пальцев проносится импульс лёгкой жгучей боли.       — Может, я оплачу? — Илья широко распахнутыми глазами смотрит в сторону блондина, — за знакомство.       — Но мы ведь не знакомы, — начинает отнекиваться Илья, нервно посмеиваясь, и тянет на себя руку, высвобождая её от чужой хватки.       — Я Денис, — Коряков не успевает до конца понять, что происходит, как уже слышит звук оплаты от терминала. Взгляд в панике мечется от упаковки таблеток к лицу собеседника и наоборот.       Кассирша с улыбкой протягивает маленький пакет с надписью "Аптека 36.6" и Илья дрожащими руками принимает его. Наконец, ему удаётся проглотить ком в горле.       — Илья, — протягивает он руку обратно в плен изящной ладони и Денис, довольный произведенным эффектом, её жмёт, — рад знакомству.       Звон ветряных колокольчиков у входа, парни снова оказываются на улице. Шестеренки в мозге отказываются крутиться, так что зеленоглазый сдаётся. Легче пустить все на самотёк.       Ветер стал слабее, снег уже не так сильно хлестал. Блондин начал настаивать на том, что бы проводить Корякова до подъезда. Хорошо, что он хоть ключи не забыл. Разговор шёл легко и без лишних распросов, остатки града хрустели под ногами, а веки больше не болели от холода и пролитых ранее слез.       Парни подходят к дому Корякова. Прощаться не хочется, но заставлять мать зря нервничать — плохое дело. Она итак с ним намучилась в последнее время. Всю его жизнь она была рядом, готовая выслушать и поддержать, просто Илья сам отрекался от помощи, вечно уверяя, что он в норме и в состоянии разобраться с проблемами сам. Но даже несмотря на это, он всегда чувствовал в свою сторону шквал заботы.       — Юзер свой в телеге дай, — вырывает Илью из мрачных мыслей белокурый. Коряков же, с довольной ухмылкой на лице, вводит в чужом телефоне свой контакт и отправляет в чат точку, — потом спишемся.       Заходя в подъезд, он начинает ощущать прежнюю тревогу. Он ведь так и ушёл, почти в ночь, ничего не сказав родителям. Эти мысли подгоняют его бежать вверх по лестнице, забежать домой, наконец улыбнуться матери и убедить её в том, что все в норме, но и в то же время заставляют замереть у двери.       Илья прислушивается к своим ощущениям. Закрывает глаза. Слышит, как трещит от ветра плохо закрытая форточка на лестничной клетке, пиликанье домофона на первом этаже, шаги и смех какой-то, кажется, пьяной компании.       Взяв себя в руки, он все же отпирает дверь. Квартира встречает его теплотой и почти полной тишиной. Слышно только, как мать то ли всхлипывает, то ли просто нервно вздыхает на кухне. Отца не слышно.       Пользуясь тем, что коридор пуст, мальчишка прошмыгивает в свою комнату, падает на кровать и тянется к телефону. Сообщение с точкой и вправду пришло. drakeoffc. “- .”       Коряков меняет имя контакта и закрепляет первое сообщение в чате.

Mzlff закрепил сообщение “.”

Денис. “- ???” “- Зачем закрепил?”

Mzlff.

“Хз, всегда закрепляю чето важное -”

Денис. “-Точка — чето важное?”

Mzlff.

“Да бля. Просто надеюсь, что это что-то большее, чем общение на день. В таком случае — да, важное. А ты что, против? -”

Конечно же, Денис не был против.