ultimus

люпин чувствовал горечь. наверное, больше ничего - все остальные чувства эта леденящая горечь перекрыла. он удерживал гарри, отчаянно кричавшего от боли, разрывавшей его изнутри, в то время как самому люпину хотелось броситься в эту злосчастную арку вслед за сириусом, чтобы тоже умереть, исчезнуть, испариться, только бы не здесь. а потом, когда гарри, вырвавшись из его цепкой хватки, побежал вслед за беллатрисой, желая убить ее, люпин медленно опустился на колени, покачиваясь как травинка от дуновения ветра. он не плакал. внутренности заполняла жидкая, холодная как лед тоска. эта тоска чем-то была похожа на огневиски без добавок - такая же и холодная и горячая, обжигающая и леденящая. римусу хотелось укрыться одеялом с головой, уткнуться в теплое плечо сириуса и заснуть до утра. посидеть зимним вечером у камина, сжимая его руку. посмотреть на падающие снежинки. сириус был - о тепле. согревающем и нежном, как теплый свитер в свертке для новогодних подарков. обнять и не отпускать, положить голову на плечо и томно, с удовольствием выдохнуть. сириус был - о тишине, как ни странно это было в шумной компании мародеров. порой каждому из нас нужна тишина, и сириус был ею для люпина. как долгожданный сон после тяжёлого дня. погладить костяшки пальцев, провести ладонью по подбородку. сириус был - о чувствах. с самой первой встречи, с первого взгляда. два одиннадцатилетних мальчишки, что они вообще могли знать? оказалось - многое. дружба переросла в сильнейшую привязанность, которая после оказалась любовью. и люпин терпеливо ждал, терпел, надеялся на освобождение блэка из тюрьмы. и нашел его самым первым после побега из страшного, отвратительного Азкабана. сириус был теплом, накатившей волной счастья, бабочками внутри, которые, казалось, сейчас готовы были вспороть ему живот, обратившись тысячей маленьких иголочек. сириус был нежностью, которой так не хватало люпину. сириус был. этим мерзким днём его не стало. мир закружился вокруг люпина, как в маленьком окошке калейдоскопа. он уже не замечал совсем ничего - ни солнца, ни неба, ни-че-го. пару раз на ночном небосводе он ловил взглядом одинокую звезду под именем «сириус», но так больно было ему смотреть на эту злосчастную сияющую звезду, что он хотел выколоть себе глаза. в этот новый год он не звал кого-то из знакомых или друзей. он ничего не праздновал, лишь напился до беспамятства и провалился в спасительный сон, молясь о том, чтобы не проснуться на следующий день. но он проснулся. с отчаянно болящей головой, он чувствовал, как кровь бьет по узким венам, и мечтал, чтобы она наконец вырвалась из него наружу. он мечтал умереть. неважно, как - мучительно или приятно, быстро или медленно, но лишь умереть. он не умирал. мысли разрывали его голову, а может, это была снова кровь. мысли-кровь-вены-страшно-сириус. си -       - ри -             - ус. звезда, горящая на предрассветном небе. он так скучал. он так тосковал. поломанный человек, которому щедрая жизнь отдала все самое худшее, и лишь под конец, казалось бы, оказалась благосклонна, отдав единственного родного человека, но нет - и его у люпина отобрали, так жестоко и безжалостно. он вряд ли подходил под определение оборотня. скорее, он был хрупким бабочкой-махаоном, трагически влюблённым единожды и навсегда. сириус был о звездах. сириус был о небе. сириус, говоря честно, целиком и полностью был о люпине.