Тяжёлая рука, лёгкое сердце

Рука у Феди тяжёлая. Костя знает, что это неправильные мысли, но каждый раз залипает: «вот если бы ударил», «вот если бы сжал плечо». Федя не сразу замечает, что Костя как-то иначе смотрит. Сначала он видит, как слегка подгибаются его ноги, если Федя кладёт ладонь. Как притихает, если Федя сжимает и разжимает кулаки. Страха нет, но Костя замирает, будто Федя собирается его бить. Но Федя никогда... Перестаёт касаться, чтобы наверняка. Понимание происходящего нулевое, но и Федю не тянет задавать вопросы. Что-то подсказывает ему, что ответ его не устроит. Нехорошее это дело, ой нехорошее. А Костя будто под руку лезет. Никогда так не делал, а теперь вносит в их будни рукопожатие. — Кость, всё точно нормально? — спрашивает с подозрением, но руку протянутую пожимает. Костя говорит «да» и «конечно» в одном предложении. И Федя должен сделать ещё один вид, что он не чувствует, как большой палец гладит тыльную сторону ладони, прежде чем отпустить. С Костей что-то не так. С Костей не всё в порядке. Но Костя не подозреваемый, чтобы выбивать из него ответы. Костя волком смотрит, а что толку-то? Что требуется-то от Феди? Он если бы даже мог, не стал бы использовать силу. В его правилах совсем другие методы. Он же и руку пожимает, и, если нужно, трясёт за плечо. Разве этого мало? — Оставь, — просит Костя, когда Федя треплет его по плечу, как мальчишку. — Оставь. Он накрывает руку своей, пальцы вдавливает в кожу так, что становится больно. Даже Феде становится больно. Он чувствует сразу за двоих — и собственное ноющее, и чужое острое. Боль всеми оттенками играет в чужих глазах, когда он замирает наугад. В жестах прямой вопрос: что же он должен сделать? И чем дольше затягивается молчание, тем дальше становится Костя. Тем больше он думает о том, о чём думать ему нельзя. Рука ведь тяжёлая. Какая же она, мать его, тяжёлая. Именно такая, которая могла бы сжиматься у него на шее. Именно такая, которая могла бы давить на плечо. Опускайся на колени, Кость. Признавай свои желания. Не закрывай глаза на то, что потребностью сидит внутри. Эта клетка всегда будет открыта, потому что тебе не хватит сил... А Феде бы хватило. Устоять. Удержать. Стереть все эти мысли. Заглушить все эти чувства. И Костя не должен злиться на Федю за то, что тот не хочет становиться преградой между ним и всем остальным миром. Однако — Феде хочется спокойного, нежного, уверенного чувства. И всё то, что Костя не в состоянии ему дать. А Косте хочется лишь одного — удара под дых, крепкую хватку на нижней челюсти и, быть может, всего один, один поцелуй со вкусном отчаяния и крови. Приходится только смотреть. Только представлять. И против собственной воли замечать, как всё то, чего хочет Костя, ни с того ни с сего получает Юра. Федя как-то сам гладит его плечи и спину. Как-то сам руку опускает на колено и сжимает до боли (Косте кажется, что до боли), чтобы Юра прекратил трясти ногой. Чтобы прекратил стучать пальцами или вертеть свой перстень. Костя с жадностью смотрит, как опускается юрино плечо, когда Федя укладывает руку. Юра ничуть не лучше его. Не лучше же? Но Федя к нему расположен. Федя делает свой выбор сам. И Костя смотрит на его руки, Костя смотрит на их переглядывания, и чувствует себя лишним. Когда-нибудь он с этим просто-напросто не справится. Ведь он «всего лишь», а не «вопреки всему». У него есть неутолимая жажда, которую он знает, что способен заглушить, если будет не один. Но он один. Стоит прямо напротив Феди и видит, как его спокойствие под руку уводят прочь. Юра его не злит. Зависть совсем другое чувство. Оно горькое, мерзкое и от него хочется отплёвываться, как от привкуса дешёвых сигарет во рту. — Хочешь мои? — Юра предлагает свои сигареты. Они пахнут чем-то до ужаса приятным. Совершенно некстати, с выдуманной связью, Костя думает о том, что Юру целовать, наверное, приятнее, чем его. — Угощайся. — Ты сегодня щедрый, — улыбается Гром. И не смотрит. Ему просто кажется, что на светлой коже Смирнова синяки похожи на отпечаток ладони. Будто его шею чьи-то пальцы сжимали крепкой петлёй. У Кости всё в порядке, честно. Он просто не может думать о других вещах в присутствии этих двоих. Юра будто бы что-то понимает, но честным образом его не выдаёт (а для Юры это странно — он что-то знает и об это не говорит, так несвойственно ему закрывать глаза на вещи, в которых он умнее других). Верящий в вибрации времени вдруг мочит о том, как вибрирует чужое сознание от тяжести внутри. И только Федя может часть этого груза помочь ему поднять. Перенести из одного года в другой. Костя пытается быть не только тем, кто хочет получать, но тем, кто может дать что-то в ответ. И он срывается с этой выдуманной цепи и почти не видит перекошенное в испуге лицо. Это всего лишь несколько ударов. У него даже близко не такая тяжёлая рука, как у Феди, которая уводит его в сторону и встряхивает с силой — Гром прикладывается затылком к бетонной стене. Болит не там, где удары, болит там, где к коже прижимается ладонь, похожая на раскалённый металл. Взвыть хочется от того, что давление не становится сильнее, хватка не приносит боли. Не оставляет на нём следы чужого присутствия. Косте хочется попросить удар по лицу, чтобы почувствовать себя живым. Но это не методы Феди — они оба думают об одном. Так не положено, ведь нет никакого устава на индивидуальном уровне. Федя кому-то что-то печатает, кнопки отбивают ритм не быстрее, чем его сердце. И Гром уверен: либо сейчас, либо никогда. — Федь, — зовёт он. И у Феди подгибаются если не ноги от этого тона, то что-то внутри — щëлк, и оно медленно опускается вниз. Костя стоит перед ним, дышит тяжело и кулаки сжимает. И почти с надрывом просит «пожалуйста». У него на руках чужая кровь, и Феде бы злиться, но он совершенно забывает о других чувствах. О том, что существует целый спектр эмоций, помимо растерянности. Костя отводит взгляд и говорит «прошу, Федь». Он не выдерживает. Ни то, что происходит внутри, ни то, что творится во внешнем мире. Единственное, что он точно ощущает, помимо этого раздражающего-злого-надломленного чувства «больше не справляюсь» — чувство нужды. — Федь, — взывает почти отчаянно. И делает всего один шаг вперед. — Не заставляй меня умолять. Пожалуйста? Просто выбей эту дурь. Затми её другими чувствами. Поставь на колени, в конце концов. Сделай хоть что-то из того, что считаешь неправильным. — Я покажу. Я помогу. Я направлю. И каждым жестом он просит «давай». Каждым жестом умоляет сломить его ещё больше. Будто мир это сделал недостаточно сильно, и Феде нужно доломать. (Но Федя умеет только чинить.) (А Костя выдумывает лишнего, и в жестах считывает то, что никогда там не было сокрыто.) Костя дрожащей рукой федину ладонь кладёт себе на плечо и давит, так, что стоять прямо оказывается невозможно. Тяжёлая рука. Очень тяжёлая. Оттого такое лёгкое сердце. Это несложно, говорит Костя, если просто войти во вкус. Понять, что значит забирать контроль. Чувствовать ответственность не только за себя, но и за другого человека. А Феде ведь ответственность нравится. А Костя никому другому доверять не может. И жестом он снова просит «давай». Снова говорит попробуй. Тебе понравится, Федь. Ты просто сделай это. Остановиться потом не сможешь. «Поставь меня на колени». Забери себе всё. Костя не просто чувствует, он знает наверняка — он ненормальный. Сквозь него это просачивается — как вода из разбитой вазы. Федя должен захотеть его склеить, но Косте нужно разбиться сильнее, чтобы почувствовать себя «в порядке». Почувствовать себя живым. Федя отмирает, когда перестаёт ощущать свою ладонь. Она так сильно вжимается в надплечье, что собственную кожу уже начинает покалывать. И Федя не уверен, он не разбирается, но, кажется, это не то, что чувствуют люди, входящие во вкус. Юра не просит ничего подобного, Юру касаться проще. Юра реагирует, как кот, почти на всё — даже на звуки голоса. А Косте требуется только стальное, жёсткое, и даже если у Феди это есть, он по отношению к живому и чувствующему это применять бы не хотел. Да и не станет. Он гладит костино плечо, и, видимо, делает этим жестом больно, ведь Костя морщится, прижимает грязную руку к лицу и пачкается в чужой-своей крови. — Хватит, — говорит Федя. Он руки его от лица отнимает рывками, чтобы Гром прекратил. На рывки он реагирует, это верно, а вот на поглаживания по запястью снова готовится взвыть. Это не то. Максимально не то. И Феде самому становится до ужаса жалко, что он не может дать больше, чем в нём есть. И что теперь со всем этим делать? Костя руку отнимает. Потому что Костя чувствует лишнее на фединой руке. На той, что неоднократно к нему прижималась. Он чувствует прохладу металла. Он смотрит на перстень на пальце, уже точно зная, кому он принадлежит. Кто получает всё то, что выпрашивает он. Между ними нет никаких чувств, что за глупости. Костя знает, как смотрят влюблённые. И Костя знает, что его товарищи, его друзья, его напарники друг на друга смотрят даже не с пониманием. Никакого момента, когда с полуслова и полужеста можно друг друга понять. Они на том уровне, когда нужно разъяснять по несколько раз. Они даже не на половине пути к чему-то стоящему. Но звенья цепи всё равно замыкаются в одну единственную мысль, когда приезжает Юра, и Федя просит его помочь затащить упирающегося Костю в машину. Это явно не то, что он просил. Даже близко не похоже на звонкий удар. Это не отрезвляющая пощёчина, это попытки его утопить в чужих чувствах, к которым он не имеет никакого отношения. Перстень на пальце Феди — подумать только. Костя не может избавиться от ощущения холода, будто этот металл что-то внутри него охладил. И брешь заволокло коркой льда. Костя отмалчивается всю дорогу до дома. Как он в своих чувствах мог не заметить, что федино раздражение к Юре перетекло в закономерную симпатию. Как он мог не заметить, что Юра спускает деньги не в казино, а в ювелирном — на грёбаные подарки. Костя чувствует себя лишним. Неумело вставленным в декорации. У его сына есть такой небольшой блокнот, куда он вклеивает обрывки из старых газет, те картинки, что кажутся ему забавными или притягательными. И Костя сейчас как вырезанная статья на чистом белом листе. Статья о том, какими людьми нельзя вырастать. Какими зависимостями страдают люди. Самого себя если и задушишь, то не руками явно. — Дальше я сам, — Костя из машины выходит первым. Костяшки пальцев болят. Он хлопает дверью и идёт к подъезду. Завтра ему ещё отчитываться за то, что происходило, а он из всего помнит только федину растерянность, тоску и собственный хриплый голос. «Пожалуйста, Федь». «Поставь меня на колени». Не смог он, так сможет жизнь. — Иди за ним, — в машине говорит Юра. Говорит так, что Федя не с первого раза понимает значение всех слов. Эта какая-то шифровка? Какая-то несмешная шутка. Юра кивает в сторону домов. — Ты видел его? Он же потерян. А у Феди разве есть карта? У него пустые руки, которыми он может, разве что, обнять. И с чего-то Юра уверен, что именно этого будет достаточно. — Нельзя ему одному, — продолжает Юра. — Он натворит делов… ты разве его не знаешь? О, Федя знает. Лучше всех прочих. И он смутно понимает каждую его просьбу, но внутри они не отзываются чем-то желанным. Тем, что Феде бы действительно хотелось делать. Его волнует не наказание, а прощение. Возможность исправиться и стать лучше. А Костя хочет неработающее доломать — оно ведь всё равно бесполезно. — Иди, — повторяет Юра. И голос у него почти такой же надломленный. Как у Кости, который обещал помочь, если Федя сделает первый шаг. — Не думал, что ты будешь заботиться о Косте. — Я не о нём забочусь. Федя смотрит с вопросом и на очередное «иди» хлопает дверью машины, догоняя Костю у подъезда. Тот выглядит слишком хмуро, враждебно, закрыто. Он хочет боли больше, чем ощущает сейчас, и Федя этого искренне не понимает. Насколько же нужно себя ненавидеть, чтобы желать не любви, а боли. Чтобы через унижения испытывать преданность к кому-то. Быть верным, потому что умеют держать силой. Это изначально имеет слишком шаткую почву, чтобы смело идти вперёд. Поэтому Федя топчется на месте, ждёт, когда фундамент осядет, когда придётся снова подкручивать петли дверей, чтобы они открылись. Костя без вопросов впускает его домой, хотя ясно как день — он хочет его прогнать. Остаться одному и переварить собственную слабость. — Если ты ждёшь от меня каких-то ответов или пояснений, то их не будет. — Я ничего не жду, — Федя снимает куртку. Федя разувается в пороге. Это самый странный вечер, который он проводит в гостях. Гром наливает чай, Гром просто молча сидит. И когда Федя тянет его в объятия, то лбом прижимается к плечу. — Ты не думал, что ты желаешь вовсе не того, о чём меня просишь? Костя не отвечает. Он заранее сообщил: не будет пояснений. Не будет извинений. Не будет разговора. И когда Федя мягко пальцами обхватывает шею, он весь напрягается, желая продолжения, но Федя гладит кожу. Сжимает так, что дышать ничуть не становится сложнее. — Ударь меня, — снова проговаривает Костя вслух. Федя качает головой. Когда он его целует, Костя снова перестаёт дышать. Это впервые. За все годы странных отношений, они ни разу не целовались. И если бы уж Костя был против, он бы точно оттолкнул. Это же Костя. Он нежность не терпит, если она не приправлена болью или адреналином. А Федя старается сминать его губы нежно. — Тебе не стоит больше этого делать, — говорит ему Костя после. — Я серьёзно, больше подобное не повторяй. Дверь за Федей закрывается рано. Чтобы Костя там ни говорил, но выглядит он не так погано, как при допросе. И на все вопросы Юры ответ от Феди звучит один: «наверное, я зря за ним пошёл». Юра уверен в обратном, но не отвечает почему. Он даже не ревнует, хотя их отношения ходят по тонкой грани чего-то неправильного и неясного, лишь с той разницей, что Юра более сговорчив и свои желания выражает ясно, не пытаясь его руками себя придушить. — Я его не понимаю. — А я понимаю, — отвечает Юра. И, наверное, не врёт, потому что с Костей они вместе курят. Потому что Юра ещё способен вызывать на его лице ухмылку. — Мы с ним целовались, — зачем-то признаётся Гром следующим утром. И это так очаровательно в глазах Юры. Они оба — это что-то с чем-то. Он смеётся вслух. — Всего лишь? — Ты не испытываешь ревность? — Он не моя собственность, Кость, он сам в состоянии решать, чего хочет. Но, пр-признаюсь, это я его к тебе отправил, — в глазах всё равно сквозит боль. Но не из-за слов Кости, он её замечал и раньше. Словно Юра всегда знал, что этот момент произойдёт. Что сколько не люби человека, в ответ можешь ничего не получить. Чувства — это всегда риск. А Юра, к своему сожалению, остаётся, как и прежде, азартным. — Зачем? Юра пожимает плечами: кто его знает. — Просто я тебя понимаю. — А он — нет. — Это не так, — Юра замолкает, подбирая слова. Сигарета тлеет между пальцев впустую. Федя же как-то понимает его, значит, и Костю сможет понять, если всё правильно объяснить. Показать в этом не разрушение, а попытку срастить обратно кости. Это всё равно будет болеть, но Гром сможет функционировать дальше. Костя ждёт его вердикт, будто сам не знает Федю и не видит, какой он. Юра начинает снова: — У него другие правила. Он не толкает в пропасть, Кость, он не даёт в неё упасть. Костя заполняет себя дымом, а потом заполнит себя работой. Он знает почти идеальный рецепт. И сегодня он точно не сорвётся. Не посмотрит на чужие руки и не подумает о том, как хорошо они могли бы сжаться в кулаки и впечататься в его тело, оставив на коже синяки. Юра молчит до последнего. Он чувствует те же эмоции, которые чувствовал в машине, когда говорил Феде идти. Только теперь — он просит Костю задержаться. — Хочешь, я помогу ему понять твои нужды? Костя не отвечает. Он чувствует в вопросе подвох. Юра продолжает: — А тебе — понять свои собственные? Костя знает, чего хочет. А Юра в своей попытке смешон — будто хочет исправить его, не понимая, что это не механизм, детали в котором можно заменить. Это просто он. С такими острыми гранями, что при сближении становится больно двоим. Юра ждёт его ответ. Юра чувствует панику. Как хорошо было бы просто получить отказ. Любоваться Федей и всего одним перстнем у него на пальце, и остаться с ним. Но Юра хорошо читает карты, что есть у него на руках. Победы в этой игре ему с большой вероятностью не достичь. Он спускает всё, что есть, без надежды на огромный куш. Он действует на авось. И Костя соглашается, чем чёрт не шутит. Может, тяжёлая рука сожмёт плечо и задержится там дольше, чем на десять секунд. Как задерживается на Юре, когда Федя его касается. Костя уходит, не думая об этом разговоре вообще. Он не рассчитывает на изменения. А Юра — да. Он видит их каждый раз. И не понимает, почему Федя не становится дальше, ведь он толкает его к другому человеку, более подходящему, более нуждающемуся. К тому, которого Федя любит. А Федя приходит к нему и просит с этим человеком помочь. И Юра не в состоянии отказать. Он не умеет чинить, в отличие от Феди, но точно знает, что нужно сделать, чтобы что-то разрушить. Он обещает помочь. И дарит Феде второй перстень, как олицетворение ещё одного спасённого им человека. Человека, которого он сможет починить.