Asphyxia

Иуда знает, чем все закончится. Знает так же ясно как и то, что солнце встает на востоке, а люди не могут дышать под водой. Знает так хорошо, что и сам задыхается, глупо и мучительно, будто сделал последний вдох в жизни. Будто ему вот-вот разорвут грудь и вытащат все, что там есть. Он бы сделал это для Иисуса. Тому не пришлось бы просить, не пришлось бы сказать ни слова. Иуда бы бросил не только сжавшиеся легкие, но и сердце, окровавленное, дрожащее — прямиком к изгибу ступни. Легко раздавить незначительным движением, но Иуду это не пугает и никогда не пугало, наверное. Иуде не будет досадно, если Иисус так поступит. Если способ, которым можно спасти от судьбы распятого как бы мессии именно таков, то Иуда не колебался бы ни секунды. Он еще снял бы с себя кожу, в довесок, и вывернул ребра наизнанку, и выплюнул каждую свою кость, и вырвал сухожилия. Если бы так только можно было защитить Иисуса. Ведь слова бессильны, и ничего другого нельзя сделать. Но Иуда говорит. Сначала говорит, сперва мягко, и все отчаянней с каждым предложением. Потом орет до хрипоты , до боли в горле. Ему все равно на нее. Раньше, едва ли не полгода назад, он никогда не повышал на Иисуса голос. Раньше ему не хотелось чтобы Иисус оставил прекрасную затею с проповедями о любви и милосердии и снова стал обычным плотником. Сейчас же Иуда хочет только этого. И еще, в качестве мелочной несуразной прихоти: то ли расцарапать себе горло ногтями, то ли задохнуться окончательно. Под взглядом Иисуса только второе. Непременно медленно, под конец смирившись со смертью от чего-то иного, нежели тривиальное отсутствие кислорода. Мягкие голубые глаза будет приятно вспоминать и призраку. Чувствовать удушье от взгляда — совсем другое дело, будьте уверены. От теплого, трепетного, немного растерянного. Так Иисус смотрит, когда Иуда целует ему руки, не в силах с собой справиться и прося прощения за все сразу. Так Иисус смотрит, прислонив к чужой щеке ободранную ладонь. Не осуждая за отчетливо видный под пальцами румянец. Не пытаясь скрыть или не замечая свой. Иуда задыхается, потому что кроме нежности в этих глазах обреченность и молчаливая нечеловеческая усталость. Жуткая смесь. Потому что замечает на белках новые лопнувшие сосуды, потемневшие еще сильнее синяки от нехватки сна, распухшие как от слез веки. Потому что раз за разом видит одно только смирение, которому нет конца и края. Хочется сорвать голос окончательно, замахнуться, ударить, сделать все что угодно, лишь бы Иисус одумался и прекратил быть покорным непонятно чему. Судьбе, или, что гораздо более в его вкусе, Богу. Вспомнил хоть на минуту, что даже сыновей божих распинают. Я не знаю, что еще сказать. Почему ты одержим судьбой? Я не знаю что мне делать. Я боюсь узнать на что способен. Прекрати говорить о предательстве. Замолчи. Ты невольно подаешь мне идею. Я не уверен, что не решусь. Я не хочу чтобы ты умирал. Лучше бы ты ненавидел меня. Лучше бы ненавидел. Не затягивай. Прогони меня сразу, потому что я предам тебя. Накричи в ответ, потому что я предам тебя. Не дай целовать твои ладони и обнимать колени, потому что я предам тебя. Оттолкни мою руку, когда она дотронется до твоих волос с лаской, потому что я предам тебя. Не проси спать рядом с тобой и не обнимай во сне, не клади голову на мое плечо, потому что я предам тебя. Не дели со мной еду и питье, потому что я предам тебя. И — иногда, в минуты, когда все вроде бы прекрасно и мы оба почти в порядке — не улыбайся мне так, словно тоже чувствуешь удушье не только от страха. Не затягивай. Потому что я предам тебя, рано или поздно, ведь думаю, что умру, но не поступлю так. Но я боюсь, а страхи всегда сбываются. Не смей затягивать. Почему ты так стремишься к смерти? Безумец. Иисус мягок, и это кажется невольной издевкой. Он будто утратил способность чувствовать что у людей зреет не в головах, но в душах. Иуда должен сказать «просто останови», но отчего-то не может. Слова станут убийцами, разрушителями бессловесных чувств. Взаимных? Иуда наполовину верит, что да. И его опасливой, иступленной, безумной веры слишком мало для трех слов. Я заранее предатель. Я люблю тебя.