Oh, Tommy…

      Why does my heart go on beating? Why do these eyes of mine cry? Don't they know it's the end of the world? It ended when you said, "Good-bye"

      Граненые стаканы с янтарной жидкостью поблескивали в свете немногочисленных ламп, располагающихся по периметру всего бара. Столешницы были натерты до глянца, хотя некоторые из них теперь имели липкие пятна от всевозможного алкоголя, предложенного в «Гарнизоне».       Мужчины, находившиеся здесь втягивали в себя табачный дым иногда не самого лучшего качества, что заставляло кружиться белые витиеватые узоры в воздухе. Обычно буйный народ на редкость сидел спокойно, ведь в самом углу, где свет лампы не освещал ничего кроме стекла с алкоголем, сидел Томас Шелби. В его глазах поблескивал подожженный кончик уже третьей сигареты.       В баре стоял тяжелый спертый воздух, а всеми любимые сплетни сошли на нет, заменив себя негромкими прозаическими разговорами обо всем, кроме тем, затрагивающих цыганскую семью. Аура Томаса давила на плечи присутствующих, но никто не смел вставить лишнего слова или возразить, просто по человечески ценя свою смертность и здоровую голову на плечах. Все прихожие вне гласно подчинялись гангстерам бирмингемских улиц и даже многие смирились с участью стада овец под управлением пастуха. Некоторые же решались вступить в нашумевшую банду «Острые Козырьки», зарабатывая себе этим на хлеб и получая разного рода привилегии, тем самым пригрев себе место в берлоге прожорливых медведей.       И все же некоторые даже уважали Шелби за их упертость и желание добиться чего-то большего. Правда платить приходилось пóтом и кровью в прямом смысле этого выражения. Руки всех братьев были по локоть в крови, что заставляло многих спешно прятать глаза за широкими полями шляп. Тем не менее стервятническое поведение и мания величия были близкими подружками Томаса. Обе любили его за такие глубокие и одновременно иссиня-пустые глаза в которых давно не было чувства сострадания для изменщиков и других подобных ему.       Но один единственный раз он позволил мягким и нежным рукам сыграть мелодию, зацепиться длинными пальцами за туго натянутые струны его души, и с прикрытыми глазами разрешил уничтожить себя.       Томас трет лицо руками, после того как в пепельнице оказывается четвертый окурок, чей кончик все еще искрился оранжевато-красным пламенем. Он знает, что его амбиции и жадность с желанием владеть всем, что есть у других, затолкает его рано или поздно в могилу, пока сам не погубит всех людей вокруг. Если бы Том знал самое сильное цыганское проклятье, то незамедлительно произнес бы его столько раз, пока не почувствует, что смерть дышит ему в затылок. Хотя все семейство Шелби уже настолько привыкло к такому раскладу, поэтому Томас знает, что обречен погрязнуть в этом болоте до последнего вздоха, пока не почувствует фантомные прикосновения нежных рук на его щеках и мерно вздымающиеся грудь под его затылком.       Шероховатая рука, слишком грубая для светского общества и внимания породистых дам, тянется к стакану и опрокидывает оставшуюся жидкость, пуская ту по пищеводу с обжигающим эффектом.       Тому хотелось обладать многими вещами, в том числе и некоторыми женщинами, но он не был слишком легкомысленным для бойких коммунисток, не был достаточно заинтересован в загадочных намеках чрезмерно романтичных девушек, а так же был чересчур молчалив и несговорчив для дам постарше, которые любят вспоминать свои ушедшие дни с ностальгией в глазах. Шелби не хотел вспоминать, ведь каждый раз он вспоминал предательство Грейс, остекленевшие глаза Джона (мертвыми назвать их у него язык не поворачивался), осуждающий взгляд Полли и такие холодные губы Айофе Уолш. Это был наверное самый последний раз когда он встретил такое удивительно красивое имя, подчеркивающее натуру его обладательницы. Но это шло совсем вразрез с ее темно-каштановыми волосами, которые подчеркивали ее такие теплые и уютные коричневые глаза.       Но ощущение нигилизма и иногда чересчур циничное отношение пошатнули нормы, за которые вышел Томас, за что заплатил безвозвратную цену, включив в себя два холодных трупа. Макаронники заставили его страдать всю оставшуюся жизнь и чуть ли не выть на луну, давая организму всего пару минут передышки, чтобы снова заполнить его никотином.       Том встает из-за стола, положив крупную сумму денег в качестве чаевых, неспешно одевает свое твидовое пальто и вновь достает портсигар по дороге к выходу. Пока он движется размеренными шагами к выходу, все кто там был, стали еще тише либо совсем умолкли. Шелби остановился спиной к публике и, не доставая сигареты изо рта, прохрипел. — Не радуйтесь, я ухожу не навсегда.       Он вышел из бара, выдыхая клубы пара из-за разницы температуры, а затем закурил. Морозный февраль идеально подходил к его состоянию. Если бы он только мог выстрелить себе в висок, что не произойдет, возможно его семье жилось бы легче, может если бы его руки не притронулись к хрупкой ирландке, она бы жила в самом центре Лондона и вышла бы замуж за какого-то нибудь посла Англии не зная даже о существовании Бирмингема и его чертей. Все самое дорогое в его жизни разбилось в дребезги с таким крахом, что можно было бы разбудить мертвых.       И пока он идет по морозным улицам, где воздух уже давно смешался с копотью и выбросами фабрик, снег больно хлещет по щекам, будто раздавая пощечины за все его грехи. Томас замедлил шаг, когда вышел на замерзшую поляну, где летом катал Айофе на кобыле.       Он подставил свое лицо холодному и беспощадному ветру, который будто хотел выколоть ему глаза с самой большой ненавистью. Ему вспомнились ее выразительные и хитрые глаза, которые искрились с неподдельной радостью, а когда она улыбалась, то на обветренных щеках появлялись ямочки. Никто не умел так улыбаться. Даже Грейс, которая словила Тома на свой лживый крючок, вспарывая плоть в области горла. Но Уолш вырвала все его сердце, оставив там сквозную дыру, незаживающую рану.       Даже с такой ассоциацией Шелби не мог представить ее руки в чужой крови, они слишком ласковые для ножа, не огрубевшие для пистолета и не настолько жестоки чтобы задушить насмерть. Ее тонкие пальцы могли еле касаясь очерчивать скулы Томаса, проводить всей пятерней сквозь его волосы, ероша их и настолько крепко, насколько могла, держать его за руку, переплетая ладони.       Он стиснул челюсть и закрыл глаза, стоя посреди поля, уже далеко от города. На его щеках проступили две мокрые дорожки, заползая под воротник накрахмаленной рубашки и противно холодя кожу.       Даже когда его конечности окоченели от холода, Томас продолжал стоять на месте не раскрывая глаз. Ему уже давно холодно. Так холодно, но умереть не может. Он заслужил эти страдания и должен искупить свою вину, но как не знает. Все стало совсем не так, будто сама же карма сбила его с ног, сдирая кожу в мясо.       Его цвет был черным, а ее — белым. Черный — потому, что не видно кровь. Белый — потому, что только самые настоящие ангелы на небесах носят белые рясы.