Затерянный в эхе
27 марта 2025 г., 01:19
Мияби сидела на коленях, вжавшись в холодный песок, и всматривалась в серую даль моря, уходящего далеко в горизонт, словно в бескрайнюю пропасть. Её руки были бессильно опущены вдоль тела, и пальцы, словно потерявшие всякую надежду, машинально касались песка, описывая неровные окружности. Каждый раз, когда она зарывалась глубже, песчинки осыпались обратно, словно ускользающие воспоминания.
Её глаза, красные от недавних слез, казались иссохшими, а на щеках, словно застывшие капли соли, поблескивали остатки слез, превратившиеся в соленые кристаллы. В этом взгляде, устремленном в небытие, читалось лишь отчаяние. Желание исчезнуть, раствориться в серой массе, слиться с горизонтом. Шум морского ветра, назойливый и монотонный, заполнил уши. Он проникал в самые глубины ее сознания, усиливая чувство одиночества и изоляции. Растрепанные волосы, непокорные и свободные, развевались по ветру, словно дразнили ее своей независимостью. У них была свобода, которой она, Мияби, была лишена. Погода неумолимо ухудшалась. Солнце, до этого хоть как-то согревающее своим присутствием, скрылось за свинцовыми тучами, и наступали сумерки. Мир вокруг, и без того лишенный красок, становился еще более серым и мрачным, словно отражая тьму, поселившуюся в ее душе. Словно вспышки молний в ее сознании, начали всплывать образы. Янаги, с её доброй улыбкой и теплыми руками. Харумаса, всегда расслабленный, но сосредоточенный и готовый прийти на помощь в любую минуту. Сокаку, с её взрывным характером и преданным сердцем. Она вспомнила шумные виды Шестой улицы, с ее яркими вывесками и толпами людей. Каждый образ был словно осколок разбитого зеркала, отражающий частичку ее прошлой жизни. Жизни, которой больше нет. Или, может быть, она еще есть где-то там, за пределами этого серого мира.
Взгляд красных глаз Мияби, казалось, намертво приклеился к серой поверхности моря. Это был не просто взгляд — это было погружение в бездну, попытка найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, хоть какую-то надежду в этом бескрайнем, равнодушном пространстве. Но море молчало. Оно не предлагало ни утешения, ни ответа, лишь бесконечный, монотонный плеск волн, усиливающий чувство безысходности. В глубине зрачков, словно отражение затонувшего города, мерцали обрывки воспоминаний. Лица коллег, родственников… друзей — возникали и исчезали, словно призраки прошлого, напоминая о тепле и любви, которых она лишилась. Каждый образ причинял острую боль, словно рана, которую разбередили вновь. Она вспоминала их улыбки, их голоса, их прикосновения. Вспоминала моменты радости и смеха, моменты, когда они были вместе, когда чувствовала себя защищенной и нужной. Но все это было так далеко, так недостижимо. Теперь вокруг — лишь серый песок, серое море и серое небо.
В ее голове роились вопросы, на которые не было ответов. Почему это случилось? Почему именно с ней? Что она сделала не так? Она чувствовала себя виноватой, словно именно она была причиной всех бед, обрушившихся на этот мир. Эта вина давила на нее, словно огромный камень, не позволяя дышать, не позволяя двигаться дальше. Она чувствовала себя преданной. Преданной судьбой, преданной жизнью, преданной всеми, кто обещал быть рядом. Она больше не верила ни в любовь, ни в дружбу, ни в справедливость. В ее сердце поселилась пустота, черная, зияющая бездна, которая поглощала все светлые чувства. Она хотела кричать, но не могла издать ни звука. Она хотела плакать, но слезы, казалось, иссякли. Она хотела бежать, но ноги уже не слушались ее. Она была парализована своим горем, заперта в клетке своего отчаяния.
Ей казалось, что она тонет. Медленно, но верно, ее затягивает в пучину отчаяния, и никто не может ей помочь. Она видела, как надежда угасает в ее глазах, как жизнь покидает ее тело. Она была готова сдаться. Готова позволить морю поглотить ее, растворить в своей серой бездне, навсегда освободив от страданий.
Но что-то внутри нее все еще сопротивлялось. Какой-то слабый, едва различимый голос шептал ей, что нельзя сдаваться. Что нужно бороться. Что есть еще ради чего жить. Но этот голос был так слаб, так тих, что она почти не слышала его. Ей было так тяжело, так больно, что она хотела лишь одного — покоя.
Она продолжала смотреть в море, надеясь, что оно подскажет ей, что делать дальше. Но море молчало.
Позади нее, словно безмолвный часовой, стоял Бен. Он осторожно поворачивал свой небольшой корпус, осматривая окрестности. Его пиксельные глазки внимательно всматривались в горизонт, регистрируя малейшие изменения в окружающей обстановке. Он понимал, что скоро наступит вечер, а за ним и ночь. Возможно, в его программах даже было прописано беспокойство о наступлении темноты, хотя на его лице это никак не отражалось. Он не хотел вмешиваться в опустошенное состояние Мияби, которая продолжала не обращать внимания на происходящее вокруг. Он просто стоял, исполняя свою роль некого защитника, хоть и не понимал, от чего именно он должен ее защищать. Он понимал, что ночь здесь ставит мертвое и живое в одно состояние.
В одной из его маленьких механических лапок была зажата та самая жестяная банка, с ракушкой внутри, которую они нашли вчера на пляже. Она казалась хрупким напоминанием о каком-то другом, лучшем мире, о мире, где были краски и жизнь.
Вытянув маленькую лапку перед собой, Бен сосредоточенно всматривался в ракушку, лежащую на его ладони. Он тщательно осматривал каждую деталь, каждую извилистую линию, каждую неровность поверхности. В его пиксельном зрении, лишенном цветовой гаммы, ракушка представляла собой сложный узор из оттенков серого, игру света и тени.
Неожиданно, сквозь этот микроскопический анализ, в его поле зрения возникло нечто новое. На фоне ракушки он заметил темный силуэт. Его сенсоры мгновенно проанализировали форму и очертания, запуская алгоритмы распознавания.
Слегка опустив лапку, чтобы лучше рассмотреть, он понял, что это не просто человек. Его алгоритмы выдали результат с высокой степенью вероятности: Тирен-волк или же тирен-лис. Характерные уши, грация — все указывало на это.
Не теряя ни секунды, Бен принял решение. Он быстро спрятал ракушку в карман своей красной куртки. Это был инстинктивный жест, желание уберечь хрупкую красоту от возможной опасности. Затем, он слегка толкнул Мияби своей лапкой, чтобы привлечь ее внимание. Легкое прикосновение, рассчитанное так, чтобы не причинить ей вреда, но достаточно сильное, чтобы вывести ее из оцепенения.
Бен хотел, чтобы Мияби спустилась с небес на землю, чтобы она обратила внимание на тирена-лисицу, которая стоит на достаточно большом расстоянии от них. Его пиксельные глаза были устремлены на нее, ожидая реакции.
— Ушастая, глянь! — повысив голос от удивления, сказал Бен, сделав пару шагов в сторону силуэта. Несмотря на свой маленький размер, он старался казаться храбрым, готовым защищаться.
Дернувшись от резкого толчка, Мияби, словно вынырнув из глубокого сна, медленно повернула голову в сторону, куда показывал Бен. Ее взгляд, еще затуманенный горем, с трудом фокусировался на окружающем мире. Проскальзывая взглядом по серому песку, уходящему в море, и темным силуэтам зданий, отбрасывающих тени, словно тьму, на белом фоне, она увидела черный силуэт человека.
Не делая резких движений, Мияби и Бен просто наблюдали. В этом белом мире, где все должно было быть чистым и светлым, появление этой темной фигуры казалось чем-то противоестественным, пугающим. Было ясно, что силуэт не скрывался в тени, он сам по себе был темным, словно дыра в белом пространстве. Два уха, как острые кисточки, торчали из головы, подтверждая догадку Бена: это тирен, и он пристально наблюдал за ними, как, казалось, все это время. В ее сознании промелькнула мысль: «Что ему нужно?»
— Эй?! Кто вы?! — закричала Мияби, пытаясь связаться с этим человеком. Ее голос, сорванный и дрожащий, эхом разнесся по пустому пляжу, но в ответ — лишь тишина.
Фигура продолжала стоять неподвижно, ничего не предпринимая. Она словно замерла во времени, словно была частью пейзажа, таким же неестественным, как и все остальное в этом странном мире. Мияби, словно очнувшись от оцепенения, стала на ноги, готовая пойти навстречу незнакомцу. В ней проснулось любопытство, желание узнать, кто это, что ему нужно, и почему он так пристально за ними наблюдает.
Но ее порыв был прерван. Бен, словно маленький, но решительный страж, преградил ей путь. Его механическая лапка ухватила ее за одежду, не позволяя сделать ни шагу вперед. В его пиксельных глазах, казалось, мелькнуло предупреждение.
Продолжая стоять на месте, Бен и Мияби видели, как последние лучи солнца, словно золотая пыль, медленно скатываются по песку, уходя в серое море, а солнце скрывалось за высокими зданиями, опуская сумерки на землю. Белый день стремительно угасал, уступая место надвигающейся тьме, которая казалась особенно зловещей в этом безжизненном мире.
В момент, когда в небе зажглась первая звезда, маленькая, едва заметная точка света в бесконечном сером пространстве, на которую немедленно обратил внимание Бен. Увидев звезду, он только тогда понял, что они нарушили одно из основополагающих правил нахождения в городе, а именно — исключить перемещения ночью. В его электронном мозге, словно тревожный сигнал, замигали предупреждения, напоминая о возможных последствиях.
Словно молния, Бен развернулся и подбежал к Мияби, схватившись за ее рукав. Его маленькое металлическое тело дрожало от страха и осознания опасности.
— Ушастая, пипец, зря мы досидели до вечера! Ноги в руки и домой! Срочно! — прокричал Бен, пытаясь перекрыть шум ветра и волн. В его голосе слышалась паника, несвойственная обычно сдержанному роботу.
— Что произошло? — проговорила Мияби, все еще не осознавая всей серьезности ситуации. Она была рассеянной и уставшей, словно пелена отчаяния все еще окутывала ее разум.
— Ты сдурела? Мы же тебя предупреждали, что нельзя выходить на улицу ночью! Ни в коем случае! — запаниковал Бен.
— А что будет то? — спросила Мияби.
— Что-то ужасное произойдет! Но я этого не увижу! Нужно уходить, немедленно! — Потянув за собой Мияби, прокричал Бен.
Мияби, не став продолжать диалог, подчинилась предостережениям Бена и побежала за ним следом, поднимая под ногами песок и оставляя за собой шлейф серой пыли. Убегая с территории пляжа, забегая на дорогу, она напоследок обернулась назад, к тому темному силуэту. Ее сердце все еще было наполнено тревогой и предчувствием чего-то плохого. Но на том месте уже никого не было. Лишь серый песок и надвигающаяся тьма.
Бросив быстрый взгляд вокруг, в поисках хоть чего-то знакомого, она вдруг резко услышала дикий вопль, донесшийся с другой стороны улицы, пронзительный и душераздирающий, словно крик умирающего животного. Этот звук заставил ее вздрогнуть всем телом.
Крик издался крайне знакомым голосом, важным для нее. В ее голове, словно молния, промелькнула мысль: «Я знаю этот голос!» Этот звук проигрался в голове снова, словно обрывистое воспоминание. Это было не просто эхо, это было что-то гораздо большее. Она чувствовала, что где-то уже слышала этот крик, что он связан с чем-то важным в ее прошлом. В памяти всплыли обрывки лиц, обрывки разговоров, обрывки событий, но все они были размыты и неясны.
— Ушастая, чего ты встала?! Бежим! — вновь подхватив Мияби за руку, прокричал Бен, тянув ее за собой с нечеловеческой силой, словно маленький моторчик, работающий на пределе возможностей.
— Что происходит? — вновь начав двигаться за Беном, спросила его Мияби, пытаясь перекричать шум ветра и собственных шагов. — Ты слышал крик?
— Нет, не слышал! Но я понимаю, о чем ты говоришь. Ради твоей безопасности нам нужно уходить отсюда! — ответил Бен, стараясь скрыть свою тревогу. Он не хотел пугать Мияби, но знал, что времени на объяснения нет.
Город преобразовывался на глазах, словно под воздействием злой магии. Некогда, белый город, имеющий свою чистоту и порядок, превращался в темную, размытую массу, в которой становилось сложно что-либо разобрать. Свет уступал место тьме, белый цвет выцветал, и все вокруг теряло четкость, превращаясь в кошмарный сон внутри кошмарного сна. Казалось, что все вот-вот сотрется в одну черную плоскость, ведущую в никуда. Мир вокруг становился все более абстрактным и пугающим, словно стираясь из памяти.
Лишь еще белые стены высоких домов, которых еще касались последние лучи заходящего солнца, давали хоть какой-то ориентир, указывая направление, куда следовало двигаться. Эти стены были словно последние маяки надежды в этом море тьмы. Пробираясь по разрушенным улицам, шаркая гильзами под ногами и пиная небольшие камни в стороны, Мияби чувствовала, как нарастает тревога. Каждый звук отдавался эхом в ее сознании, усиливая чувство страха и незащищенности.
Она чувствовала четкий взгляд, прикованный к своей спине, взгляд, который вот-вот нагонит ее. Ей казалось, что она может ощутить его кожей, этот пристальный, хищный взгляд, преследующий ее в темноте. Мысли о темном силуэте на пляже, о крике, который она слышала, роились в ее голове, сливаясь в один сплошной кошмар. Ей казалось, что она бежит не только от тьмы, но и от чего-то гораздо более опасного, от чего-то, что поджидает ее в тени. Ее сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, и каждый вдох давался с трудом.
Приближаясь к убежищу, знакомые виды, уже не казались такими пугающими, как раньше. Бен и Мияби могли сбавить ход и, наконец, выдохнуть, хотя чувство тревоги все еще не покидало их. Бен, обернувшись, чтобы проверить состояние Мияби, остановился и стал ждать, пока та догонит его. В его пиксельных глазах читалось беспокойство, но он старался скрыть это, заботясь о ее самочувствии.
Подбегая к развалинам высотного здания, которое теперь служило им убежищем, Мияби и Бен увидели входящего из него Рихтера с поднятым автоматом, нацеленным прямо на них. Напряжение, казалось, достигло пика. Казалось, вот-вот что-то произойдет.
— Какого черта вы творите?! — прокричал Рихтер, его голос эхом разнесся по руинам. — Бен, кто тебе разрешал выводить госпожу Хосими на улицу!
Рыжеволосый силуэт с горящими зелеными глазами возвышался на руинах у входа в здание, словно гневный бог, карающий смертных за их проступки. На фоне вечернего синего неба чувствовалась вся ярость и беспокойство в словах Рихтера, который, казалось, не мог поверить, что ему повторно приходится выходить в вечернее время на улицу, чтобы вытаскивать кого-то. В его взгляде читалось и разочарование, и опасение.
— Рихтер, мальчик мой, свали с дороги, мы домой идем! Я тебе все расскажу. — неуклюже поднимаясь по разломанным кирпичам, проговорил Бен, стараясь сгладить ситуацию, но его слова лишь подлили масла в огонь.
Бен обошел Рихтера, уйдя глубже в здание. Он явно понимал, что сейчас будет нелегкий разговор. Рихтер перевел свой взгляд на лицо Мияби.
— Вы разочаровали меня, госпожа Хосими Мияби. Вы подвергли опасности себя и моего компаньона. Я не собираюсь слышать извинения, в этом месте это не имеет абсолютно никакого значения. Поднимайтесь скорее. — опустив ствол автомата к земле, Рихтер протянул руку Мияби, что уже поднималась по развалинам. Этот жест был одновременно и приглашением к примирению, и выражением некоторой снисходительности.
Увидев перед собой руку в перчатке, Мияби медленно подняла взгляд на Рихтера. В ее глазах читалась смесь гнева, обиды и недоверия. И демонстративно отказалась от помощи. Ее жест был полон протеста, словно она хотела показать, что не нуждается в его сочувствии. Она считала, что если и ночное время представляет собой опасность, то Рихтер был обязан рассказать об этом, но уже на протяжении нескольких дней он молчал, будто намеренно скрывал некую тайну от Мияби. Тайну, которая могла бы помочь ей лучше узнать это место. Тайну, которую она намеревалась раскрыть сама.
Обойдя Рихтера и зайдя во внутрь здания. Мияби скрылась в тени помещения, оставив Рихтера наедине с собой. Тяжело вздохнув и поправив перчатки, сжав скулы, солдат бросил взгляд во тьму. Тяжело вздохнув, он развернулся и ушел следом в убежище.
***
Дверь захлопнулась с глухим стуком, словно отрезая их от враждебного мира снаружи. Рихтер повернул ключ в замке — медленно, осознанно, пока не почувствовал глухое щелканье механизма. Последний щелчок затвора прозвучал как точка в предложении — Пока всё. Надежно. На время. Главная комната встретила его теплом — тускловатый свет лампы растекался по белым стенам, смягчая углы, создавая иллюзию дома. Здесь пахло деревянной мебелью, и слабым ароматом кофе, оставшегося в его чашке с утра. Этот запах — единственное, что еще напоминало о нормальной жизни. Пылинки медленно кружили в воздухе, попадая в луч света, будто пытаясь напомнить: «это всего лишь передышка«. Он замер на секунду, впитывая эту хрупкую передышку. Потом — резкий взгляд в сторону кухни. Бен, его вечно виноватый в чем-то напарник, копошился среди разбросанных вещей, бормоча что-то себе под нос. Бен всегда так делал — сначала паниковал, потом искал виноватых, и в итоге находил их в зеркале. Рихтер даже не стал вслушиваться — он знал этот ритуал: Бен что-то натворил, Бен нервничает, Бен готовится к оправдательной речи. Но не сейчас. Отложив свою винтовку в сторону, Рихтер поправил волосы, пытаясь скрыть признаки волнения. Его лицо выражало усталость и раздражение, но за этой маской скрывалось куда больше. Он медленно подошел к закрытой двери. Он не знал, с чего начать диалог с Мияби. Он сам был в злости на всех своих сожителей, за то, что они подвергли себя опасности и заставили Рихтера суетиться. Его ярость была, в основном, направлена на себя, ведь он чувствовал ответственность за их безопасность. Подняв руку над ручкой двери, Рихтер был готов постучать, собраться с мыслями и завязать разговор, но в последний момент опустил руку к ногам и, развернувшись, отошел от комнаты прочь. Вместо того, чтобы столкнуться с Мияби лицом к лицу, он предпочел избежать разговора, пока его эмоции не улягутся. Ему казалось, что сейчас он скажет что-то неправильное, что только усугубит ситуацию. Подойдя к телевизору, он взял видеокассету, которую утром брала Мияби «THIS IS WHO I AM». Он надеялся понять ее, разобраться в том, что происходит в ее голове. Он видел эту кассету тысячу раз, но был удивлен, что для Мияби она показалась «особенной». И вставив ее в видеомагнитофон, уселся на диван перед телевизором. Он не хотел расслабиться, остыть от произошедшего. Ему нужно было отвлечься, попытаться найти ответ на вопрос, который задает себе все это время. Он просто не знал, что он должен делать в такой ситуации. Его голова была заполнена вопросами, а сердце разрывалось от беспокойства. Абсолютно все сейчас казалось сюрреалистичным в столь странном городе из далеких кошмаров. Он чувствовал себя потерянным, словно попал в лабиринт, из которого нет выхода. Телевизор зашипел, издав резкий, неприятный звук, который эхом разнесся по комнате. Экран на мгновение осветился блеклыми помехами, затем картинка начала искажаться. Это было еще одним напоминанием о том, что он находятся в странном, испорченном мире, где даже техника отказывалась работать нормально. Искаженная картинка, словно искаженное отражение реальности, плясала на экране, демонстрируя нечеткие линии и расплывчатые образы. Рихтер надеялся увидеть хоть что-то «новое», что могло бы пролить свет на происходящее, но, похоже, ему придется довольствоваться лишь шумом и помехами, как всегда после поломки кассеты. Рихтер прищурился, вглядываясь в мерцающий экран. «Может быть, сегодня…» Но ничего нового не было. Только шум. Только помехи.Как в его голове.
Как в этом городе.
Как в их жизни.
— Когда мне было пятнадцать, — дрожащим голосом проговорил Рихтер— мысль об апокалипсисе никогда не беспокоила меня…
— Ты знаешь текст этой кассеты?.. — прошептала Мияби Голос Мияби прозвучал так тихо, что Рихтер сначала подумал — показалось. Но нет. Она стояла в полуоткрытой двери, бледная, с тенью от лампы, падающей на ее лицо. Ее пальцы сжимали косяк так крепко, что суставы побелели. Рихтер не сразу повернулся, он продолжал смотреть на искаженную картинку на экране. Он чувствовал на себе взгляд Мияби, но не решался встретиться с ней глазами. — Да. Я всегда его знал, — наконец ответил Рихтер, его голос был ровным и спокойным, но в нем чувствовалась какая-то печаль. — как те моменты, которые больше никогда не верну. Мияби сделала еще один шаг в комнату, ее взгляд был прикован к лицу Рихтера. — Почему ты мне ничего не рассказывал об этом? Об опасностях… Рихтер вздохнул, собираясь с духом, и повернулся к Мияби. Его зеленые глаза, обычно полные жизни, сейчас были полны усталости и отчаяния. — То, что происходит ночью на улице, не может поддаваться никакому объяснению. Оно должно быть уничтожено. — Ты не доверяешь мне знания, что скрываются среди всех этих… пустых улиц? — спросила Мияби, в ее голосе звучала обида. Рихтер медленно встал с кресла и подошел к Мияби, его взгляд стал более мягким. — Ваше появление здесь внесло множество корректив в природу этого места. Доверие? — Он провел рукой по лицу. — Здесь нет места доверию. Здесь есть только выживание. — Я видела силуэт на пляже, — тихо сказала Мияби, в ее глазах промелькнул страх. Рихтер нахмурился. — Тирена? — Знакомы? — спросила Мияби, поняв, что Рихтер в курсе дел. — С самых первых дней. С момента начала конца, — ответил Рихтер, его голос звучал так, словно он вспоминал что-то очень болезненное. — Виниловый проигрыватель? — спросил Рихтер, его тон был тихим, как будто он произносил тайный код, или пытался проверить истинность ее слов. — Куст с иглами… — ответила Мияби, вспоминаю ситуацию на пляже. Ее голос был тихим, но в нем чувствовалось понимание. Она уловила связь между увиденным и словами Рихтера. — Криозот… Вы и его видели. — Рихтер вздохнул, его лицо выражало обреченность. Он понимал, что теперь им придется говорить правду. Он был вынужден рассказать ей все, что знал. — И судя по всему, наступила на… — Мину, — перебила Рихтера Мияби, в ее голосе звучала горечь и отчаяние. Она вспоминала болезненный момент на пляже, когда ее нога коснулась чего-то холодного и твердого под песком. В груди Мияби все сжалось от тревоги и шока от того, что Рихтер в курсе того, что произошло на пляже. Ее сердце бешено колотилось, словно пойманная в клетку птица, а в голове крутились тысячи вопросов. Она не понимала, как он мог знать об этом, если сам там не был. Неужели за ними следят? Неужели кто-то наблюдает за каждым их шагом, записывая все их действия? Или он обладает какими-то знаниями, о которых она даже не подозревает? Может быть, он скрывает от нее правду о городе, о себе, о прошлом? — Хватит, — Проговорил Рихтер, опустив свой зеленый взгляд. Его плечи поникли, словно под тяжестью вины, а голос звучал тихо и глухо. Он не мог больше выносить ее пристального взгляда, который, казалось, проникал в самую душу, вытаскивая на свет все его секреты, он чувствовал себя виноватым и беспомощным. — Завтра… Завтра я постараюсь вам все объяснить. — Его слова прозвучали как хриплый шепот, словно ему было больно произносить их. Его слова прозвучали как обещание, но в них не было уверенности. В его голосе не было твердости, а в глазах — искры надежды. Он сам не знал, что его ждет завтра, какие испытания им придется пройти, какие тайны раскроются, и сможет ли он рассказать ей все. Сможет ли он довериться ей настолько, чтобы поделиться своим прошлым, своими страхами, своей правдой? Выключив телевизор, лишив комнату последних отблесков света и погрузив ее в кромешную тьму, он ушел к себе в комнату, закрыв двери, оставив Мияби одну. Она осталась стоять посреди комнаты, словно потерянная в лабиринте собственных мыслей. В ее голове роились мысли, страхи и подозрения. Она чувствовала себя пешкой в чужой игре, марионеткой, которой дергают за ниточки. Она чувствовала себя обманутой и одинокой в этом странном и опасном мире. Ей казалось, что весь мир сговорился против нее, скрывая правду и подталкивая к безумию. Ей казалось, что она все дальше отдаляется от правды, увязая во лжи и обмане, и все ближе приближается к пропасти безумия. Ей оставалось только одно: надеяться на то, что завтрашний день принесет ясность и избавит ее от мучительных вопросов. В тишине зазвучал шум — тот самый, из кассеты. Будто город смеялся над ними.***
— Ненавижу этот город… На следующее утро, когда первые лучи солнца, словно золотые нити, пробились сквозь разорванные облака и коснулись верхушек разрушенных зданий, Рихтер уже был на ногах. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом старой пыли. Он резко вдохнул, ощущая, как лезвие утра вонзается в легкие, и потянулся к своему автомату, лежащему у изголовья. Автомат был изношен, но смертоносно надежен — как и сам Рихтер. Его вещмешок, туго набитый патронами, сухими пайками, аптечкой и парой гранат, лежал у ног. Он накинул его на плечо, ощущая привычную тяжесть, и двинулся к двери Мияби. Не было ни колебаний, ни лишних мыслей — только железная решимость. Его движения были быстрыми и решительными, словно он уже знал, что их ждет впереди. Он плечом выбил дверь в комнату Мияби. Этот жест был резким и безапелляционным, как будто он хотел показать ей, что времени на долгие разговоры больше нет. Дверь в ее комнату вздрогнула от мощного удара его плеча, распахнувшись с сухим треском. В воздух поднялась мелкая пыль, закружив в луче света. Сама девушка уже не спала и, сидя на коленях, медитировала, никак не обращая внимания на рыжеволосого. Ее лицо было спокойным, но глаза выдавали тревогу и напряжение. Рихтер, не обращая на это внимания, снял с предплечья другой ранец, более легкий, но, вероятно, содержащий необходимые вещи для предстоящего путешествия, и кинул его к ногам Мияби, молча давая сигнал о том, что пора собираться. Его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал, что сейчас не время для объяснений. Спустя мгновение, они уже выходили из здания на залитую солнцем улицу, где мир, казалось, был окрашен в оттенки серого. Все тот же пейзаж, который стал уже привычным как Рихтеру, так и Мияби. Привычным, но от этого не менее пугающим. Двинувшись в противоположную сторону от пляжа, куда завело их ночное приключение, Мияби поняла, что они движутся к центру города. Ее сердце сжалось от предчувствия, ведь центр города, вероятно, был самым опасным местом. Солнце, поднявшееся выше, залило руины мертвого города бледно-желтым сиянием, но это не делало пейзаж менее жутким. Разрушенные здания зияли пустыми глазницами окон, дорога была изрыта воронками, а скелеты машин торчали из-под обломков, словно кости древних чудовищ. Улицы все так же были разрушены неким конфликтом, произошедшем здесь, следы которого остались на каждом шагу. Огромные воронки, уходящие далеко вглубь, разрушенные стены и разбитая техника, свидетельствовали о страшной битве, которая произошла в этом месте. Рихтер шагал быстро, его ботинки глухо стучали по растрескавшемуся асфальту. Он не оглядывался, но Мияби знала — он чувствует каждый ее шаг. Его движения были выверены, как будто он знал каждый поворот, каждый закоулок. Он знал где идти и как идти. Абсолютная тишина, которая царила в некогда живом городе, заставляла Мияби учащать свое дыхание от этого давящего чувства тревоги. Мияби сжала кулаки. Центр города — это место, где все началось. Где земля горела под ногами, где взрывы сливались в один бесконечный грохот, где люди гибли, даже не успев понять — от чего. — Рихтер, почему мы идем именно по улицам? Почему мы не можем срезать через другие здания? — спросила Мияби, ее голос прозвучал громче обычного, нарушая тишину разрушенного города. Она чувствовала себя все более некомфортно, и ей хотелось хоть как-то разрядить обстановку. Рихтер молчал. Он не ответил, не взглянул на нее, не дал никаких признаков того, что услышал ее. Создавалось ощущение, что он не слышал Мияби и был погружен в свои раздумья. Его лицо было непроницаемым, словно маска, скрывающая все эмоции. Мияби чувствовала, что он что-то скрывает, что-то очень важное. Не услышав ничего в ответ, Мияби продолжала молчать и следовать за Рихтером. Обходя очередное высотное здание, облезлое и испещренное следами от пуль, Мияби и Рихтер вышли на огромную, незастроенную территорию, окруженную высотными зданиями. Словно оазис тишины и спокойствия, этот участок земли резко контрастировал с разрухой и хаосом, царившими вокруг. Белое поле с небольшими ровными холмами и растущими белыми деревьями, чьи ветви, словно хрупкие кости, тянулись к небу, которые застыли во времени. В этом месте ощущалась какая-то неестественная тишина, словно здесь не было жизни, не было движения, не было времени. Мияби затаила дыхание, завороженная красотой и странностью этого места, продолжая ощущать шок. Ей казалось, что она попала в другой мир, в место, где правила физики и логики не действуют. На другом конце парка, вдали, виднелось самое высокое здание в городе, возвышающееся над остальными постройками, словно одинокий часовой. На вершине которого проблескивал алый туман от Бесхвоста. Этот туман пульсировал, словно живой организм, излучая угрозу и таинственность. Всем своим видом он показывал конечную точку в которую должны были попасть Мияби, Рихтер и Бен. Переходя проезжую часть, разделяющую город и поле, Мияби увидела огромную вывеску, состоящую из букв «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ПАРК». Прочитав название, словно произнеся заклинание, Мияби сквозь буквы увидела разрушенный битвой парк. Перед ее мысленным взором пронеслись картины ужаса: искореженные деревья, воронки от взрывов, разбросанные по всей территории ветки. Оставив после увиденного горький привкус страха. Рихтер, заметив состояние Мияби, сжал ей плечо — его пальцы были холодны как лед даже сквозь перчатки. — Не смотри слишком долго, — прошептал он. — Это место помнит всё. И ненавидит живых. Ветер внезапно поднял белесую пыль, закрутив ее в медленный вальс вокруг них. Каждая частичка этой пыли мерцала неестественным светом, словно содержала в себе осколки чьих-то воспоминаний. Где-то в глубине парка раздался глухой стук — будто огромное сердце сделало первый удар после долгой остановки. — Когда-то здесь кипела жизнь, — проговорил Рихтер, его голос был полон грусти и ностальгии. Этот город не просто плод чей-то фантазии или фрагмент сотканный из воспоминаний. В процессе длительного нахождения здесь, я понял лишь одну важную вещь этого места. — Он остановился под первым же деревом, словно ища защиты в его тени, и задрал голову в небо. В его глазах читалась тоска и отчаяние, смешанные с надеждой. Его голос был словно исповедь перед Мияби, исповедь, которую он долго держал в себе, исповедь перед собой. Он пытался убедить не только Мияби, но и себя в том, что он говорит правду. — Какую же?.. — Тихонько спросила Мияби, боясь нарушить тишину и хрупкий момент искренности. — Это не каверна. Этот город есть в нашем мире, в нашем времени. Это не просто отражение, не просто тень, не просто игра воображения. И любой желающий из Эриду, может попасть сюда, просто взяв ориентир. — Сказал Рихтер, и повернулся к Мияби, и посмотрел ей в глаза. В его взгляде была уверенность, но в глубине его души таился страх. От услышанного, Мияби вздрогнула словно от удара током. Ее тело напряглось, словно готовое бежать, а сердце забилось с бешеной скоростью. В её голове проскользили мысли о надежде и наоборот о безвыходности ситуации. Если это правда, то есть шанс вернуться домой, но это также означает, что город открыт для всех, кто захочет сюда попасть. Это значит, что угроза еще больше, чем она думала. — Почему оно в таком виде? — Мияби сжала виски пальцами, будто пытаясь выдавить ответ из собственного сознания. — Если «Нигде» существует на одной плоскости с Нью-Эриду, почему цвета не конфликтуют между собой? Должна быть точка соприкосновения… Рихтер остановился, его тень неестественно растянулась по белесой земле, превратившись в длинное уродливое пятно. Он не поворачивался, когда отвечал, его голос звучал как эхо из глубин пещеры: — Как я говорил ранее, здесь действует «Эффект наблюдателя». — Его пальцы непроизвольно сжали ремень автомата. — То, что когда-то было запечатлено здесь и оставлено в памяти, стабилизируется для всех. Возможно, где-то есть люди, которые помнят эти места… но их воспоминания настолько истерты временем, что цвета потеряли всякий смысл. Остались только… отголоски. Тишина между ними стала густой, как смола. Мияби почувствовала, как что-то холодное ползёт по её позвоночнику. — Есть ли способ… уничтожить этот город? — её голос дрогнул на последнем слове. Рихтер наконец повернулся. Его глаза в этот момент отражали небо — пустое, бездонное, мёртвое. — Убив всех наблюдателей… — он произнёс это так спокойно, будто говорил о прогнозе погоды. Повисла пауза, в которой Мияби услышала собственное сердцебиение. Затем Рихтер развернулся и пошёл вглубь парка, его ботинки оставляли чёткие отпечатки на белой пыли, которые начинали медленно исчезать уже через несколько секунд. Но это не было бегством. Каждые десять шагов он замедлялся почти незаметно. Его плечи были напряжены — не от готовности к бою, а от прислушивания к звукам за спиной. Когда через три минуты Мияби всё ещё стояла на месте, он остановился полностью, не поворачиваясь, лишь слегка склонив голову набок — немой вопрос. Мияби сделала первый шаг. Потом второй. Её ноги будто были наполнены свинцом. Мысли путались, цепляясь за обрывки логики: — Если этот город держится на воспоминаниях… значит ли это, что мы все уже…? Белые деревья шептались над их головами, когда они двигались вглубь парка. Ветви иногда с треском ломались без видимой причины, падая вниз и рассыпаясь в пыль ещё до касания земли. Рихтер шёл, зная, что Мияби последует за ним. Она же шла, потому что оставаться одной в этом месте было страшнее, чем принять даже самую ужасную правду. Они шли сквозь белесый туман, который цеплялся за одежду, словно тонкие пальцы призраков. Вопрос Мияби повис в воздухе между ними, смешиваясь с паром от их дыхания. Рихтер не сразу ответил. Его взгляд скользнул по разрушенным очертаниям парка, где-то вдали пульсировало алое пятно Бесхвоста. — Раз уж мы здесь… — он произнес это так, будто они сидели в уютном кафе, а не в эпицентре кошмара. — Позвольте мне спросить. Что вы подумали, когда впервые попали сюда? Когда мы с вами встретились. Вы думали, что я спятил? Мияби хмыкнула, и этот звук странно контрастировал с окружающей их мертвой тишиной. — Ага… — ее голос звучал устало, но в нем прослеживалась тень былой иронии. — Я подумала, что ты сошел с ума, слетел с катушек. Если быть точной… — она сделала паузу, — …на это надеялась. Рихтер неожиданно рассмеялся — коротко, резко, как выстрел. — Да, так бы все стало гораздо проще… — он провел рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Но мне, нам не повезло. Мияби остановилась, заставив его обернуться. В ее глазах горел странный огонь — не страх, не гнев, а что-то более сложное. — Ты уверен в этом? — спросила она, и в голосе ее появилась сталь. Рихтер встретил ее взгляд. В его глазах не было безумия — только холодная, изумрудная ясность, страшнее любого помешательства. — Да, я не больший псих, чем вы, госпожа Хосими. — он слегка наклонил голову. — Просто я был здесь дольше. И видел… больше. Идя все глубже и глубже сквозь разрушающиеся ветки, которые хрустели под ногами, словно чьи-то кости, которые падали так, словно их «забывали», Мияби и Рихтер вышли на небольшой луг, освещенный бледным светом. Посреди которых стояли две могилы. Два прямоугольника свежей, рыхлой земли, резко контрастирующих с общим пейзажем разрухи и запустения. Белая рыхлая земля казалась свежей, и Мияби, увидев эту пугающую картину, понимала, что помимо Рихтера в этом городе был еще кто-то. Кто-то, кто умер здесь, в этом забытом богом месте. — Как бы я не пытался, я не смог сбежать от того, что здесь случилось. Эффект потери контроля сломал меня, — подойдя к могилам, не обращая внимания на Мияби, проговорил Рихтер, его голос был тих и полон горечи. — Что здесь произошло? — Проглотив ком в горле, проговорила Мияби. Ее сердце сжалось от страха и жалости. Она чувствовала, что сейчас Рихтер раскроет ей какую-то страшную тайну. В один миг множество деталей стали складываться в общую картину. Отметки на карте, которые он так тщательно скрывал, почему у Рихтера несколько автоматов, разбросанных по всему зданию, слова Бена об умерших. Все это указывало на то, что Рихтер пережил в этом городе что-то ужасное. Рихтер же, отложив винтовку в сторону, сделав это с каким-то странным смирением, встал на одно колено перед мемориалами. Присмотревшись, Мияби увидела третью выкопанную яму, неглубокую и заброшенную, однако ни табличек, никаких зацепок нет о том, кому принадлежат эти два квадратных метра. Она задавалась вопросом, кого собирался похоронить Рихтер здесь, и почему передумал. — Все началось настолько давно, что кажется, вечность смогла ускользнуть сквозь мои перчатки, — пробормотал Рихтер, глядя на могилы с какой-то затаенной болью. Собрал белую пыль в кулак, Рихтер медленно высыпал её на землю. Это был жест прощания, жест памяти, жест скорби. — Я был в составе спецподразделения сил ОБСИДИАН в момент, когда произошло расширение нулевой каверны. Моему отряду следовало доставить важную документацию из института исследований природы порталов, тем самым позволив компании Вижин продолжить исследования в разработке устройства, способное переносить человека из точки А в точку Б всего лишь одним нажатием кнопки. Были выделены достаточно крупные силы на блокирование территории и возможной стычкой с эфириалами. Однако в саму лабораторию спускались лишь четверо. Я (Рихтер указал на себя пальцем), Маркус (Указал на крайнюю могилу слева) и Владимир (Указал на могилу по центру). Он замолчал, словно боясь произнести следующее имя. — А кто четвертый? — Мияби, погрузившись в рассказ и словно боясь пропустить хоть одну деталь, тихо спросила. Рихтер опустил голову, и казалось, что он вот-вот разорвется от накопившегося отчаяния. В его плечах чувствовалась дрожь, а кулаки были крепко сжаты. — Лидия… И она где-то сейчас здесь… — прошептал Рихтер, его голос был полон боли и надежды. Он все еще верил, что сможет найти ее, понять, что с ней произошло. — Тот силуэт, неужели это она и есть?.. — спросила Мияби, в ее голосе прозвучала тревога. — Я не знаю. Да, она была тиреном, как и сам силуэт, но сказать о том, что это точно была она, нельзя. Уж больно долго я охочусь за ней, лишь бы понять, что с ней произошло, — ответил Рихтер, его взгляд был устремлен вдаль, словно он видел ее призрак в этом пустынном парке. Возвращаясь к истории. Мы спустились на нужный нам уровень лаборатории, обстановка была обычной, все вещи были на своих местах, однако людей не было. При эвакуации все яйцеголовые побросали, оставили вещи и сбежали. В момент, когда мы проходили в комнату тестирования, внезапно, нам сообщили, что все четырнадцать башен Шиюй, что сдерживали продвижение нулевой каверны, были взорваны, и времени на эвакуацию оставалось критически мало. В один миг пограничная волна нулевой каверны поглотила нас, и мы оказались внутри этой темной сферы. Подбежав к нужной двери, мы уже увидели первых эфириалов, видимо ученые, что не успели покинуть комплекс, или же те, кто сами пытались спасти устройства, не выдержали воздействия эфира и моментально превратились в безликих чудовищ. Завязался бой, и Лидия, как солдат с наилучшими показателями иммунитета к эфиру, двинулась за эфирным устройством. В момент, когда она схватила его, я увидел, как на её руках, словно бутон, распустился осколок эфирного кристалла. Увидев это, я бросил бой и побежал к ней, пытаясь выхватить устройство, однако в моменте увидел, что устройство и руки Лидии стали одним целым эфирным сгустком. Осознавая всю трудность ситуации, Лидия пришла в панику, хоть и была подготовленным солдатом. В один момент устройство зажглось, и произошел «Выстрел» В один миг абсолютно все оказалось в сплошной тьме. Я лишь видел, как Лидия моментально отдалилась от меня на неимоверно далекое расстояние, словно пространство между нами было просто разорвано. Свист в ушах, блеск света, и я оказываюсь здесь. Потеряв абсолютно все краски жизни. Рихтер замолчал, словно вновь переживая этот страшный момент. В его глазах читался ужас и безысходность. Его взгляд застыл где-то в прошлом. Белая пыль медленно оседала на его плечах, словно пепел сгоревшего мира. Когда он снова заговорил, его голос звучал глухо, как эхо из глубины той пустоты, что поглотила их всех. — Но оказался я здесь не один. И даже не втроём… — Его пальцы непроизвольно сжали горсть белой земли. — Весь штурмовой батальон, что был на поверхности — все триста человек — оказались здесь. Как будто «выстрел» забрал с собой всё живое в радиусе поражения. Он поднял голову, и в его глазах Мияби увидела отражение того первобытного ужаса, который они все испытали тогда. — Почему именно сюда? Никто не мог дать ответ. — Рихтер горько усмехнулся. Мы пытались выбраться. Использовали всю технику, что была с нами — те самые бронемашины, что теперь ржавеют на улицах. Строили радиостанцию.» Его голос дрогнул. — Но эфир был пуст. Абсолютно пуст. Ветер поднял вихрь белой пыли, когда он продолжал: — Смельчаки уходили к границам города. По рации они говорили о бескрайнем белом поле, простирающемся до горизонта. Но… — Рихтер провёл рукой по лицу. — Они не возвращались. Сначала мы думали — может быть, они нашли выход? Может, это была просто каверна с чёткими границами? Его пальцы впились в землю, оставляя борозды на белой поверхности. — Но мы упускали главное. Ночь. Тьму, что приходила с закатом. — Глаза Рихтера стали стеклянными. «Мы ставили наблюдателей на крышах. Одних, по двое… Все, кто пережидал ночь на посту… — Он резко выдохнул. — Они сходили с ума. Несли бред о том, что видели… кого-то. Сначала мы списывали это на влияние эфира. Рихтер встал, отряхивая с колен белую пыль, которая тут же растворилась в воздухе. — Но правда оказалась страшнее. Мы осваивались, находили источники воды, продовольствия. Создавали подобие жизни среди этих руин. — Его голос стал тише. — Мы строили новый мир, госпожа Хосими. Потому что понимали — помощи ждать неоткуда. Это был наш последний бастион против тьмы. Он повернулся к пустой могиле, и его следующая фраза прозвучала как приговор: — Но тьма всегда находит лазейку. Всегда. Продолжая смотреть на могилу, Рихтер продумывая слова, замолчал. — Спустя время командование батальона осознало жестокую правду — прокормить уже две сотни человек в этом выжженном мире было невозможно. Припасы таяли быстрее, чем мы успевали их находить. Именно тогда один из офицеров выдвинул своё «решение» на совете командиров. — Геноцид? — Мияби произнесла это слово шёпотом, но оно прозвучало как взрыв в мёртвой тишине парка. Рихтер кивнул, его лицо исказила гримаса боли: — Сначала под нож пошли раненые и те, кто уже потерял рассудок… Потом начались «чистки». Он опёрся на колено, и Мияби увидела, как дрожат его пальцы: — Сослуживцы стучали друг на друга за малейшую провинность. Охрана командира превратилась в эскадроны смерти. Людей свозили на пляж… — его голос сорвался, — там проводили «эксперименты». Отправляли в пустыню посмотреть, что будет. Оставляли на ночь снаружи… Мы превращались в зверей, госпожа Хосими. В самых настоящих тварей. Белая пыль поднялась вихрем, когда Рихтер резко встал: — Но нам с парнями удалось вырваться. Владимир, Маркус и я… Мы нашли убежище. А потом… — он зажмурился, — потом началась настоящая резня. Солдат пошел на солдата, друг начал бить друга. Даже эфириалы, чёрт побери, казалось, в ужасе разбегались от этой бойни, не понимая почему мы начали убивать друг друга. Его рука непроизвольно потянулась к шраму на шее: — Улицы, которые ты видела белыми… Они стали красными. Воздух пропитался гарью и кровью. Этот кошмар длился неделю. А мы… мы сидели в убежище и слушали, как снаружи гибнет мир. Рихтер повернулся к пустой могиле, его тень странно исказилась на белой земле: — Когда всё закончилось… Нас осталось трое. Остальные либо растворились в тьме, либо нашли свои способы покончить с этим кошмаром. И тогда мы поняли страшную правду — этот город не просто ловушка. Он зеркало. И оно показало, на что мы, люди, все действительно способны. — Однажды среди руин я увидел её… Тёмный силуэт с очертаниями лисицы-тирена. — Его зрачки расширились, отражая давний мираж. — Сердце заколотилось как бешеное… «Лидия?» — прошептал я. Но потом понял — даже если это она, я не имею права оставлять её в этом аду. Он машинально схватился за автомат, его пальцы повторили ту давнюю последовательность: снятие с предохранителя, приклад к плечу. — Я стрелял… Стрелял без остановки, пока ствол не раскалился докрасна. Пули крошили бетон, выбивали искры из металла… но её не задело ни одной. — Рихтер закашлялся, будто в лёгких застрял тот самый пороховой дым. — Она просто… исчезла. Как призрак. Моё личное проклятие. Мияби осторожно коснулась его плеча, но тут же отдернула руку — сквозь ткань рубашки тело было холодным, как мрамор. — А… Маркус и Владимир? — её голос дрогнул. — Что случилось с Маркусом и Владимиром? Они не справились… — Рихтер произнес эти слова с такой тяжестью, словно они вырывались из самой глубины его души. Он не стал вдаваться в подробности, но Мияби поняла, что их смерть была ужасной и мучительной. Мияби замолчала, показав тем самым акт сожаления Рихтеру. Ей было больно смотреть на его страдания. Она понимала, что он пережил что-то невообразимое, что-то, что сломало его изнутри. Внезапно Рихтер вскочил, срывая с себя ранец. Его движения были резкими, некоординированными, будто марионетки с порванными нитями. — Как же я НЕНАВИЖУ этот город! — его рёв разорвал мёртвый воздух, эхом отразившись от белых деревьев. — НЕНАВИЖУ! — ранец полетел в туман, исчезнув в молочной пелене без следа. Он схватился за голову, схватив своими пыльными перчатками рыжие волосы. — Каждый день одно и то же! Каждый чёртов день! — слюна с примесью крови брызнула из уголков его губ. — Я не старею, Госпожа Хосими! Время течёт сквозь меня, как сквозь решето! Этот город… он не просто убил нас — он заставил играть в эту пародию на вечность! Внезапно он замолчал, застыв в неестественной позе. Из тумана донёсся лёгкий шорох — будто кто-то неслышно шагнул по белой пыли. Рихтер медленно повернул голову, и его лицо вдруг стало абсолютно пустым: — Она идёт… — прошептал он. — Видишь? Вон там… между деревьями… Туман сгустился, приняв на мгновение форму женского силуэта с острыми лисьими ушами, который тут же растворился в воздухе. Ветер принёс с собой слабый запах гари и меди — точь-в-точь как в тот день, когда всё началось. Мияби медленно повернулась в сторону в которую смотрел Рихтер. Она увидела выглядывающий из белоснежного дерева черный силуэт, который ярко выделялся на все белом фоне. — Она хочет что-то сказать, но видимо сама не знает что. Продолжение следует...
