I'll be watching you.

В некоторые моменты может начать казаться, что никто не обернется если ты внезапно будешь отставать. И в конечном итоге останешься один, пока остальные пройдут вперёд. Ноги приклеиваются к полу и ты не можешь сделать шаг. Словно гири к ногам цепями привязали. Или, еще хуже, ноги и вовсе отказали. И ты можешь лишь смотреть в чужие затылки, кричать, да не докричаться. И что по итогу? Останешься один, там и сгниешь, там и остановишься. Это непредсказуемо, никогда не знаешь, в какой момент ты не сможешь перебирать ногами вровень со всеми. И это довольно страшно. Но иногда есть и те, кто остановятся специально. Остановятся, оглянутся и тоже отстанут. Но, по крайней мере, будут не одни. Но разве есть в этом что-то радостное, если ты просто держишь человека, который мог уже быть впереди? Есть ли что-то радостное, если это твой близкий? Неприятно жить с мыслью, что ты гиря уже для него. Что ты сам приклеил его ноги к полу и держишь около себя. Ничего в этом заботливого. Никакая это не любовь. Настоящий эгоизм. Поэтому лучше подготовиться заранее и отгородить всех от себя. Остаться позади специально, только почувствовав как ноги немеют. Чтобы никто не жалел и никто не вспоминал. Только я того не сделал, моя грубейшая ошибка. Мраморный пол, пожелтевший межплиточный шов, все было залито кровью. Ладно уж, без преувеличений, размазанные капли в радиусе от привалившейся к стене туши нельзя считать "залитым" полом. Но, так или иначе, крови было много. Глядя на свою руку, ее было очень тяжело узнать. "Лесенка" шла от начала запястья, до сгиба локтя, оттуда уже начинались шрамы. Вторую руку никто не щадил, а затупившееся лезвие отцовского канцелярского ножа делало процесс саморазрушения куда более муторным и мучительным. Мальчишка сглатывал слезы, истерично и резко вздыхал, откашливался и шмыгал носом. Все поперек и ни одного вдоль. Какая трусость, какая жалость. До Рождества неделя, до нового года чуть больше. И плакал он не от боли, а от обиды. Какой плохой подарок делает своим близким. Своему близкому. Чувство вины так и грызло, от того хотелось грызть свои запястья и вены, чтобы побыстрее избежать такого неприятного ощущения в груди. Становилось тошно стоит только глянуть на свои запястья, что уж тут. В конечном итоге, он с соответствующим звуком отложил расшатанный нож на пол и безвольно опустил руки, позволив остывающей крови беспечно течь на пол. Ни встать, ни умереть. Деваться было некуда, подумал, "полежу, потом помоюсь", а потом и утопиться захотелось. Клонило в сон, возможно даже сознание терялось, не столько от потери крови, сколько от стресса. Столько переживаний, а ради чего? Чтобы искромсать себя и плакать из-за этого? Щелчок входной двери. Вот бы не отец. Вот бы... Дверь в ванную не поддалась сразу, но замок был едва ли не сломан, подергав ручку, дверь открылась. — Ноа...! — Ворвался он, воскликнув. Весь в поту, взъерошенный. Одежда мятая, а футболка, кажется, домашняя. Словно целый марафон пробежал, и в глазах слезы стоят. Крепче сжав ручку двери, юноша резко выпрямляется и проводит рукой по волосам, нервно рассмеявшись. — Боже мой, ну ты и устроил! Я уж думал ты это... Ну... Того. Сказал он, рука его тяжело упала вдоль тела. Хотел сделать шаг вперед, колено подогнулось, но он, почти ползком, но дошел сюда и по стене скатился на пол рядом. Такой беспечный. Глупый мальчишка, ветер в голове. Только бы пошутить и поглумиться. — Ну ты... Переборщил конечно. — выдавил он, сглотнув, кадык дернулся. А потом хлынули слезы. Дрожащей рукой он боязливо отодвинул канцелярский нож. — Живого места не оставил, глупый совсем. — совсем хрипло сказал он, не зная куда девать руки, сдерживая истеричный смех. Ни улыбки, ни смеха уже не было. Стало даже грустно, хотя и весело не было. Упираясь спиной в холодную стену, стараясь расслабить ноги, все тело, опуская руки на пол, вздрагивая от ощущения влажной крови на пальцах, он смотрел прямо перед собой. Перед глазами плыло, дыхание еще не выровнялось. — Натворил дел... — все говорил он про себя, не понятно к кому конкретно обращаясь. Парнишка ростом чуть выше поджал дрожащие губы, обхватил безвольно валяющееся тельце рядом и влажным от слез и пота носом уткнулся в шею, чувствуя пульсирующую горячую вену. — Прости пожалуйста. — Выплакивался он, крепко прижимая к себе другого мальчика, сжимая его плечи, потираясь о его шею. И извинялся ни за что. Говоря о "заботе". О тех, кто остановится, если ты упадешь. Вот оно. Плохо будет тебе, страдать будут все. Даже те, кто того не заслуживает. Ноа широко раскрытыми глазами смотрел в стену. Словно вновь задышал от объятий. И слезы прорезались вновь, плакал он опять от чувства вины, от незаслуженной привязанности и заботы. Не смотря на кровь и боль, он крепко обнял мальчика в ответ и тоже плакал. — Ты меня прости. — вновь повторяет он, слегка поддаваясь назад, обхватывая уже его щеки влажные, пальцами стирая слезы, руки его дрожали и холодными были. — Я как почувствовал, что тебе плохо, так сразу примчался, я быстрее мог, надо было мне подумать... Ты прости. Бормотал он лихорадочно, сквозь слезы, а второй кивал и плакал. Прощал, пусть и должен был убеждать, что извинения его пусты и не нужны были. Пристально глядя друг другу в глаза, улавливая каждый вдох и всхлип друг друга, провоцируя рыдать еще больше, держаться было все тяжелее. — Я буду следить, хорошо? Наблюдать, обязательно буду понимать. Чтобы все хорошо было и больше не болело. — Он прислоняется лбом ко лбу покалеченного и срывается на рыдания. — Каждый шаг буду следить, честно. — шептал он. Так безнадежно, но верить ему хотелось, этому глупому мальчику, который решил растрачивать свое время на чужие проблемы. Но чужие ли? Он осторожно хватает запястье и растеряно смотрит на кровь. — Болит? — Кивок в ответ. И он наклоняется и целует, едва ли касаясь, роняя соленые слезы на раны. — Болит? Снова кивок и снова целует, губы в крови пачкает и все равно так чисто все делает, так нежно. — Больно? Честно скажи. — Снова спрашивает и растеряно оглядывается, помочь не может. Мальчишка в истерике, руки болят — это его тревожит и он совсем места себе не находит. Поэтому отпускает руку и снова обнимает. — Скоро пройдёт, обещаю. Ноа только успевает снова поднять глаза, отморгаться от слез, как мальчик двигается ближе, криво и неосторожно, но с какой-то особой теплотой, присущей только ему, целует его поджатые губы, оставляя влажный след. Он посмотрел ему в глаза, чтобы проследить реакцию и вновь целует, осторожно, даже немного боязливо. Почти зацеловывает, пытаясь успокоить и себя и его, хотя получается тщетно. Влажными губами касается подбородка, нижнюю губу целует отдельно, верхнюю следом. Ты был ураганом в моей морской глади. Непредсказуем. Открываю дверь — твои запястья уже истекают кровью, сочатся мясом и болью душевной, отрываешь сердце и прячешься, чтобы никто не видел, что у тебя болит. Закрываешься от меня, не выходишь на стук, не пускаешь меня. Умоляю, позволь мне хоть раз помочь тебе. Может однажды, хотя бы немного, но я пойму что ты чувствуешь. Пойму, что лежит у тебя на сердце, что заставляет тебя снова и снова возвращаться к этому. Узнаю, что делает тебе больно и смогу защитить тебя от этого. — Я тебя люблю очень... Ты знаешь? — Почти невинно спрашивает он, целует в бровь, а потом опять тепло целует рот и Ноа слабо раскрывает дрожащие и покусанные, немного перепачканные в крови губы, не целуя, просто чтобы было чувственнее... Ему нравилось принимать ласку, это очень отвлекало. С другой стороны, в странной манере нравилось смотреть, как трепетно и немного панически пытается собраться парень перед ним. Такой взрослый, но сейчас ведет себя как ребёнок, которого оставили в темноте. От этой мысли стало грустно. — Пообещай, что остановишь меня в следующий раз. Всегда было проще переложить ответственность на другого человека. И если однажды ты умрешь в этой же ванной, виновен будет тот, кто дал ложное обещание. Не высшая ли это степень эгоизма? — Обещаю. — Но он соглашается. Согласится со всем, лишь бы под вечер снова вместе пить чай с одного пакетика, вместе читать одну и ту же книгу, передавая страницу из руки в руку, любить. Это ли не забота? Или же наивность. Вселенская глупость. Проводя руками по волосам Ноа, мальчик прижался щекой к его щеке, коснулся приоткрытыми губами виска и следом скулы. Он всхлипнул и крепко обнял его вновь, уже третий раз. — Будем вместе сидеть в новогодних свитерах и носках, пообещай. И фильмы смотреть всю ночь, спать вместе будем и целоваться... И болеть не будет. Ноа кивнул, не сомневаясь и не задумываясь. Что угодно, лишь бы избавиться от чувства ненависти. Лишь бы перестать проклинать себя за то, как он поступает по отношению к тем, кого любит. К тому, кого любит. Каждый твой шаг сопровожу любовью. А если остановишься со мной, то буду утешать, чтобы ты ни на секунду не жалел. В некоторые моменты может начать казаться, что никто не обернется если ты внезапно будешь отставать. И в конечном итоге останешься один, пока остальные пройдут вперёд. Ноги приклеются к полу... Но будет тот, кто останется. И до тех пор, пока это его осознанное решение, наверное, все будет хорошо. Главное не заставлять его жалеть об этом решении, отпускать легко, любить искренне. И не делать больно ни себе, ни ему. И тогда каждый шаг будет иметь смысл, и не будет приносить боль.