power & control

      Пули звонко барабанят по металлу, переливаются рикошетами по разноцветным контейнерам, пока Минги петляет между ними. Сворачивает в крошечную подсобку, заманивая туда своего преследователя. Его глушитель молотит часто, отбивая ритм совсем уж знакомо. Он может накинуть эти выстрелы на нотный стан и пропеть их, как мелодию. Мать его, Юнхо.        Время и место…        — Эй, Чон, — бросает Минги в пустоту. Знает точно, что он на него смотрит. Чует затылком, который сам и подставил.       — Тише, — слышится очень близко за спиной.        Дверь вкрадчиво прикрыта, не оставляя за собой и намёка на шум. Огромный портовый склад, по которому минуту назад носилось гулкое эхо от топота и выстрелов, погрузился в гробовую тишину, убаюкиваемую песней прибоя вдалеке.       — Зачем орать моё имя… — шеи Минги касается ствол, но он и не подумал дёрнуться. — Как ты меня узнал?       — По выстрелам.       — Чего? По выстрелам? — рука в кожаной перчатке ощупывает привычные места хранения оружия. Не находит ничего.        — Частота, кучность, я хорошо тебя знаю.        — И правда хорошо… — Юнхо выдыхает с плохо скрываемой досадой.        — Если бы меньше на мою задницу пялился в тире, может, тоже что-нибудь полезное узнал бы.       Пользуясь его секундной сентиментальной слабостью, Минги оборачивается, быстрее удара молнии. Целится в Юнхо, ровно так же, как и он в него.        — Ого, ты теперь блондин? — взгляд Минги оценивающий, и он этого совершенно не стесняется.        — Не нравится? — он не услышал в его голоса и намека на тепло, лишь насмешку, и поэтому отреагировал соответственно.       — Почему же? Красиво.        Уголки рта Юнхо коротко дёргаются в злой улыбке: его провели. Быстро и невинно, будто стукнули игрушечным молотком. Почему он вообще хочет ему нравиться? Зачем даёт на этом сыграть?       — Ты крыса теперь что ли? — Минги бросает это с разочарованием, продолжая любопытно оглядывать. Обожает подмечать детали: модель глушителя, насколько отросли корни, искусственная или настоящая кожа перчаток.        — Подрабатываю. Штабным мало платят.        — Привык жить роскошно? — своим наблюдением он уже давно ответил на этот вопрос. Рассчитает его месячное сальдо до сотни вон, если опустит взгляд на ботинки.        — Тебе ли не знать, — Юнхо плюётся словами, и слюна его сочится злобой.        — Сопровождаешь сделку?       — Да. Накрываешь?        — Да.        Минутное молчание. На мушке друг у друга скучно и предсказуемо. Пытаются прочитать друг друга. У Минги есть подспорье: на лицо Юнхо попадает свет от одинокой люминесцентной лампы, он намеренно расставил их так. Его же разглядеть не в пример труднее. Но он ничего и не скрывал. Не стеснялся своей заинтересованности и умудрялся использовать её как оружие против других.        — И что мы будем делать, Юю?       — Мне очень нужно не потерять этого клиента. А тебе ведь ничего не будет, если упустишь меня…— ведёт ствол по талии вверх. Сучонок.        — Флиртуешь со мной?        — Может быть…       — Ты же меня ненавидишь, — Минги поднимает руки в сдающемся жесте. Пальца с курка не снимает, да и вообще ни черта на самом деле не сдаётся: по вытянутым мышцам торса желанное касание приятнее вдвойне.        — Эти чувства… могут сосуществовать, — видит, как по маске Юнхо начинают расползаться трещинки. С ним всегда так легко…       — Я ведь всё ещё нравлюсь тебе, — приближаясь к шее, продолжает Юнхо.       — Какое отношение это имеет к делу?       — Непосредственное. Ты ведь не хочешь скинуть меня ещё ниже?       — Ты давишь на мою жалость или на мой член?        — На что получится.       — Ты в отчаянии, — Минги произносит это с довольной улыбкой, продолжая давать себя трогать, — но так силишься это скрыть. Это мне в тебе больше всего нравится. Тебя увлекательно читать: всегда на лице не то, что в голове. Два дна, три дна… Ох, Чон.        — И что ты видишь сейчас? — Юнхо придвигается ближе. Рука с опущенным пистолетом повисает на плече, пока касания другой смелеют, и Минги немедленно начинает анализировать их на искренность. Что отнюдь не мешает получать от них удовольствие.       — Тебе не нравится от меня зависеть. От моего решения, от моих действий. Но тебя это пиздец заводит.        Ладонь теплится на шее Минги. В этом жесте есть что-то, говорящее на языке истомы давних знакомых, нечто, возрождённое из перетёртого стекла прошлого. Каждым своим действием они усугубляют положение друг друга, вальсируя на грани катастрофы, но пока пальцы Юнхо касаются стальных тросов мышц Минги, чувство обоюдоострой погибели ненадолго отступает.        — Ты мог меня подстрелить… и это был последний раз, когда мяч был на твоей стороне. И знаешь, что? Мне это нравилось. Я не хочу решать: пристрелить тебя, сдать или трахнуть.       Опускает руки и выхватывает пистолет Юнхо, как только его запястье потеряло опору в виде чужого плеча. Сам виноват, что засмотрелся на чуть приоткрытые губы, отвечавшие еле заметным трепетом на его прикосновения.        — В тебе есть эта… сила. Естественная, не вымученная, завораживающая. Она тянет к себе, не давит. Ей хочется покориться, — проводит ладонью по щеке. Оставляет недосказанным то, что искренне завидует такому природному магнетизму.       По-звериному трётся своей макушкой о голову Юнхо. По-хорошему, отнять бы у него сейчас оружие, но его руки всё никак не могут осмелиться на другое: так и замерли в десятке сантиметров от спины Минги в незавершённом объятии.        — И зачем ты только загнал себя в такую ситуацию…       Юнхо отстраняется, не замечая, как аккуратно его раскачивают из стороны в сторону. Будь хоть чуточку прозорливее, готовился бы к таранному удару после таких качелей.        — Я и подумать не мог, что тебя вышлют заниматься такой ерундой.       — А может, ты подсознательно это устроил, что думаешь?       — Нахера?       — Я всегда считал тебя склонным к самосаботажу.       — С чего вдруг? — они стоят, как два истукана. Два выдрессированных пса на цепи собственных предубеждений.       — Много на себя берёшь. И много держишь в себе. Так это и сублимируется.       — Окончил курсы клинической психологии? Что ж тебя не за маньяками шлют тогда, а за мелкими сошками?       — Будь осторожнее с языком. Он тебе ещё пригодится. И не для того, чтобы меня им донимать.       Тела обоих натурально изнывают, но они слишком хорошо обучены держать себя в узде. Будучи натренированным не моргать от самого резкого шума и стоически пережить пулевое, легко обуздать желание, пусть и неумолимо нарастающее. Они слишком хорошо знают эту работу, друг друга, и у них нет никаких сомнений в ощущениях и чувствах друг друга, несмотря на то, что кроме собственных умозаключений у них никаких доказательств нет. Бытие агентов заставляет привыкать к такому хлипкому базису.        Сейчас каждый ждёт, пока другой сделает шаг навстречу. Минги не хочет давить, а Юнхо не хочет поддаваться. Время играет не за них: сложившееся мексиканское противостояние не разрешить измором.       — Твои предложения? — нарушает тишину Юнхо.        — Беру тебя, и дело с концом.       — Берёшь меня? Как? — его бровь приподнимается.        — Давно твои прекрасные запястья украшали браслеты? — спрашивает за мгновение до того, как щёлкает наручником. — Вот так, — шагает вперёд, вынуждая отступить к стене, на которой весьма удачно находится водопроводная труба.       Изучил её, пока Юнхо с ним заигрывал, не давал повода обернуться. Цепь браслетов переплетается с перекрестием труб, поэтому руки Юнхо зафиксированы по всем осям. Теперь они невысоко задёрнуты над его головой. Такой уязвимый сейчас, больше всего ненавидит именно это. Не простит.       — Минги, пожалуйста…       Он понимает, в чём его беспокойство. Юнхо плевать на текущую расстановку сил, его голова занята не Минги, и это печально. Но он это исправит.        — Тебе больше не от кого защищать эту сделку, не переживай ты так. Займи меня, и выполнишь своё задание.        Некоторая часть ума Юнхо в восторге: он действительно в его власти, и, вероятно, единственное, что он может сейчас предложить — это своё тело. И он этого правда хочет. Как бы сильно это не било по чувству собственного достоинства, било исключительно приятно.       — Часто обо мне думаешь? — Минги пристраивает его оружие у тебя за пазухой и даже это делает сексуально, с подтекстом. — Я поглядываю. Знаю, что ты никого не нашёл. И не ищешь. Не отворачивайся.       Он стыдит его, самолично признаваясь в постыдном, такова его тактика. Юнхо так не умел. В тяжелеющем воздухе повисает неозвученный факт: никто из них не отпустил друг друга.       — Ты же такой правильный, тебе не совестно превышать полномочия?        — Я не использую для этого ресурсов компании.        Этот гейм Юнхо проиграл. На сет он и не рассчитывал, но выгрызть бы хоть ненулевой счёт.        — Ты же раньше таял от того, как я проявлял инициативу. Почему сейчас противишься?       — Ты был на задании. Я думал, что нет, но ты всегда со мной на чёртовом задании, — в этом внезапно так много горечи, что Минги чутко умеряет свой натиск, отступив в том числе и физически.        — Это наша работа, Юно… до того, как эта башка схлопочет пулю, каждое мгновение она будет работать, как агент, — с промелькнувшей непосредственностью ерошит свои волосы и выглядит совсем родным. На пару секунд, — я думал, тебе это нравится.        — Это тебе нравится, — к языку подступает желчь, — сдерживаться, срываться, наказывать самого себя за ослушание, играться с субординацией, растягивая её, пока она поддаётся. Ты безусловно пытливый, но в этом есть и кроха мазохизма.       — Надо же. И почему ты тогда сейчас обездвижен? Почему у тебя от этого стоит? — слишком театрально акцентирует слова «ты», играет больше, чем работает. Юнхо это замечает.       — Плохо сдал. Можешь лучше.       — Даже сейчас будешь мне замечания делать? Ты немногим меня старше.        — И всё же опытнее.       — Твоё отстранение скоро скомпенсирует эту разницу. Работа степлером за боевой опыт не идёт.       Это было больно. Это не было необходимым. Юнхо повёл его за собой, вынудив себя задеть. Совсем отчаялся в попытках возыметь контроль.        — Ох, хён. Ты ведь снова со мной играешь. Твой любимый трюк: заставить себе перечить. Каждый раз даю тебе себя провести, — голос невинный, кажется искренним, — но что я могу сделать…       Поцелуй в шею. Тяжёлый, горячий, плавит собой все нервные окончания в ближайшем радиусе. Юнхо невольно выгибает спину навстречу, проклинает себя за такую слабость, как реакция тела.        — Всё бросаешь под гусеницы танка петарды, будто сможешь его остановить. Мне нравится тебя так радовать, — его улыбка тёплая, но Юнхо от неё напрягается лишь сильнее. Минги никогда не отпускает игру. Чем расслабленнее он выглядит, тем больше он собран.       — И так тоже, — прикусывает ухо. Металл наручников лязгает в тишине.        — Тебя ведь никто после меня не трогал… ты, наверное, так изголодался. Я попробую это исправить…        Ладонями ведёт вниз по всё ещё выгнутой спине. Как же быстро он потерял форму. Двигаясь к паху по животу, убеждается в этом ещё раз. Пока его мышцы налиты кровью и молочной кислотой, мышцы Юнхо покрыты пылью былой удали, к которой хозяину больно возвращаться. Естественно, Минги не будет это комментировать. К этому телу он жадно припадёт в любом виде.        Держит в обеих руках грудь и мнёт её, задевая соски через ткань рубашки. Поместил свою ногу между ног Юнхо, позволяя тереться об неё, и с каждым разом Юнхо подаётся вперёд всё сильнее.        — Зачем ты мне рассказывал о моей силе, если только и делаешь, что подавляешь её, — сквозь сбитое дыхание путанно спрашивает Юнхо прямо в губы, пока Минги не глядя расстёгивает ему пуговицу за пуговицей.       — Пока мы были заодно, тебе, видимо, не было понятно: своего я не уступаю, — терпеливо разъясняет он, — знаю, со мной сложно… но, может, оно того стоит, м?       — Мне нужно снова пустить по тебе очередь?..        — Глупость сказал, — в наказание кусает за сосок. Бедро Минги ощущает резкий толчок, и тело Юнхо остаётся прижатым к нему.        — Если бы я тебя не узнал, ты бы был уже мёртв.        Говоря это, он всё ещё держит свои губы на его нежном соске. Эти жуткие слова щекочут его, и такой комбинацией он прорывает дамбу самоконтроля: с зацелованных губ выпорхнул тихий стон.       Юнхо очень хочется вцепиться ему в волосы, откинуть от себя, выхватить чёртов ствол. Но он сам дал себя обездвижить. Он всё также мгновенно тупеет, стоит Минги с ним заговорить. Быть может, его справедливо отстранили, а он верно поступил, не дав ответному делу ход: сейчас и всегда его ласкал агент, с умом и рефлексами, заточенными до микрона. Зря он посматривал на него свысока и не замечал, насколько он в действительности хорош.        Дарит столько безответной ласки, будто не должен его арестовать, будто просит прощения. Ничего не берёт, только отдаёт, тратит силы, чутко блуждая по лабиринтам его невысказанных желаний. В этого Минги он когда-то влюбился.        — Нравится, что я могу теперь убить тебя, м? Этого тебе не хватало? Если я тебе дуло под челюсть подставлю, кончишь мне на ногу?       Его голос, находящийся на верхнем пороге шепота, бьёт градинами размером с теннисный мяч по разуму Юнхо. Он этого не сделает…        — Не надо, Минги…       — Почему это? Не хочешь кончить? Со мной?       — Я… я на задании.       — Меня забавляет твоё отрицание того, что его результат полностью зависит от меня.       — Я это признаю. И всё же…       — Если ты не кончишь со мной, приведу тебя в агентство прямо вот так, — неожиданно отступает, и Юнхо повисает на трубе, в расстёгнутой рубашке, с красноречивыми синяками на груди, с заметным даже в полутьме стояком, — хочешь этого, сотрудник штаба Чон?       — Сука, — задирает шею, чтобы заглянуть в глаза, — лучше прикончи меня прямо здесь.       Он его прекрасно понял. Правая рука прислоняет металл к горящей шее. Губы целуют рьяно, будто норовят откусить кусочек. Бедро Минги придавливает его к стене.       Раньше они никогда не разговаривали так. Пусть Минги и делал всё с оглядкой на желание угодить, о таком он помыслить не мог. Теперь же он не отвяжется от нанимателя Юнхо. Даже если в следующий раз обхитрённым будет Минги, даже если Юнхо насквозь продырявит его своей пулей, это всё ещё будет самым сексуальным взаимодействием в его жизни. Он мог очаровать любого парня благодаря своим недюжинным социальным навыкам, но чувствовать, как в твои губы впиваются, пока ты держишь заряженный пистолет в сантиметрах от ваших сплетающихся языков… так можно было трахать только агента. И лишь такого, с кем он находился в настолько запутанных отношениях, что пушка могла действительно выстрелить в любой чёртов момент. Всё-таки, Минги — гордость компании, а Юнхо — её позор, опустившийся до полупреступных халтурок на стороне.        Мир замкнулся на ритме, с которым Юнхо подавался вперёд, ему вторил Минги своим бесконечным поцелуем, с ним же он придвигал Юнхо ближе к себе за ягодицы свободной от пистолета рукой. Они двигались жарко, часто, не могли отпустить своих мыслей, и поэтому они тушились в жаровне вместе с ними.        Почему Юнхо позволяет уничтожившему его агенту трогать себя, целовать, почему его член сейчас так остервенело об него трётся? Почему Минги так усердно добивается того, чтобы его преступник кончил в обмен на свободу? Никто из них не делает того, что должен, ни по долгу чести, ни по долгу службы. Так они действуют друг на друга.       — Господи, блять, сука, — рычит Юнхо в губы Минги и обессилено повисает на наручниках. Отсутствие толкового освещения любезно скрывает следы его оргазма, проступающие сквозь ткань брюк. Опоры на грудь перед собой не хватает, и лопатки тут же начинает невыносимо сводить. Не тренировался ни минуты с тех пор, как его турнули. Минги учтиво щёлкает ключом, с неуловимой заботой скользнув по покрасневшим запястьям.       В подсобке негде присесть, и, за неимением лучших вариантов, Юнхо опускается на колени, зарывая лицо в руках. Дышит тяжело, но спустя недолгое время поднимает глаза на Минги. На его лицо толком не попадает света, люминесцентная лампа подсвечивает его со спины. Он смотрит с невероятной смесью восхищения и вызова в глазах, лихорадящий разум Юнхо приписывает ему в довесок презрение, которого там нет и в помине, но так ему проще смотреть в ответ с похотью, которая ему противна. Минги непросто вытерпеть этот взгляд.        — Не буду я тебя трахать, пока мы при нормальных обстоятельствах не пересечёмся. Ты знаешь, как меня найти.        Он знает, что Юнхо так не поступит. Его переломить способна лишь сила момента. К сожалению или к счастью, Минги к этому готов. Что бы не произошло между ними сегодня, оно оставило статус-кво далеко позади, миновало точку невозврата, сменившись на медленно закипающую одержимость. На руках Минги чудесные, едва ли не лучшие из возможных, карты, и он не будет разыгрывать их так, чтобы Юнхо пожалел об их близости на следующий день. Он этого захочет по-настоящему. И он этого попросит.       — Минги, пожалуйста.       — Я всегда буду добр к тебе, Юно. Правда. Даже если ты мне дорогу переходить каждый день будешь.       Такое деланое великодушие вызывает лишь ярость в душе Юнхо. Он стоит перед ним на коленях, вылизанный, зацелованный им, чтобы получить отказ? Серьёзно?        — Я из-за тебя здесь, блять. И ты даже не дашь мне тебе отсосать? Какой же ты ублюдок… Недостаточно меня унизил? Чего тебе ещё надо?       Минги хватает его за подбородок и вдыхает в губы слова, в которых Юнхо задыхается, слово в сигаретном дыме:       — Тебе так сильно хочется мне отсосать? Или тебе нужно, чтобы хоть что-то пошло по-твоему? — проводит пальцем по губам, неукоснительно следует каждому изгибу. — Мне можешь не говорить. Сам подумай.       — Минки, пожалуйста… я очень тебя хочу. Сейчас.        Минги опускается на колени. До этого закрываемый им чуть синеватый свет начинает бить в не привыкшие глаза.        — Мой маленький щеночек… — произносит у самых губ, затыкая пистолет Юнхо ему за пояс. — Зачем же ты делаешь всё таким сложным?..       Юнхо замечает только сейчас, что он всё-таки задел его плечо. Холодный свет подсвечивает ранение, как на хирургическом столе. Эта машина перед ним даже не пискнула, пока ласкала этими руками ему соски, сжимала его ягодицы. Сила хвата не снизилась ни на чёртов ньютон. Как же он, мать его, хорош. Знает ведь прекрасно, как тяжело ему перетерпеть боль.       — Сложным всё делаешь ты, — пальцы Юнхо цепко приземляются недалеко от раны и сдавливают бицепс, — когда не берёшь то, что тебе дают.        Минги беззлобно отдёргивает плечо. Раз он препарировал душу Юнхо, наверное, тот имел право принести ему немного физической боли.        — Ты меня больше не поймаешь. И я больше под тебя не подставлюсь, — зловеще низко произносит Юнхо, вставая с колен.       Минги, следуя его примеру, поднимается на ноги. Отходит в дальнюю часть помещения, даёт уйти. Глаз, разумеется, не спускает. Доволен, как сам дьявол.       — Но ты будешь дрочить на то, что случилось сегодня, каждый раз, когда тебе будет одиноко, — бросает он, взглядом провожая Юнхо за дверь.        — Можешь смотреть на это, если хочешь.        Минги позволяет последнему слову остаться за Юнхо. Как будто ему нужно было это разрешение.