When the blood has dried

Минхо не возвращается. Где бы он ни был, куда бы он не свалил — он всё ещё там. Не здесь. Сынмин признаёт, что большую часть дня он будто в бреду — время ускользает, расплывается, словно мазки масляной краски на холсте, мутное и зыбкое под тусклым светом. Но он знает: Минхо здесь нет. Видит по напряжению во взгляде Чанбина, слышит в том, как остальные избегают называть его имя. Позволяет этой мысли накрыть себя, очистить от последних крупиц надежды. Так даже лучше, думает он. Без ожиданий. С ясным ответом. День начинается и заканчивается, но Минхо не возвращается. Чонин суетится вокруг Сынмина так, словно он один несёт ответственность, чтобы тот остался жив, и, честно говоря, так оно и есть. О госпитализации не может быть и речи — ножевые ранения всегда вызывают подозрения, а врачи слишком уж любопытны. Последнее, что им нужно, — это копы, вынюхивающие всё вокруг, когда Сынмин едва способен доползти до ванной, не свалившись в приступе тошноты. Так что он остаётся на месте и пытается поправиться. С трудом глотает таблетки, которые приносит Чонин, позволяет себя кормить супом с ложечки, остаётся мягким и тёплым в заботливых объятиях Чанбина. В основном он спит, думает и мучается от этих мыслей. В конце концов, тяжесть и боль в душе перерастают в гнев. Отвратительное, жестокое чувство, прорезающее каждую его частицу, каждый клочок сожженной звездной пыли, из которой состоит его изломанное тело. Он ненавидит Минхо за то, что тот ушел, за притворную заботу, за тот спектакль, что он разыграл в прихожей, в который даже Чанбин поверил, думая, что они, наконец, разберутся в своих чувствах. Чанбин, который попал под их перекрестный огонь, находится за пределами эпицентра, но всё равно слишком близко, способный словить шальную пулю. Он единственный, кто знает о каждом худшем моменте между двумя людьми, проявляющими самое ужасное друг в друге. Единственный, кто остаётся с ними, даже если это несправедливо. Даже если это, очевидно, причиняет ему боль. Их жизни — хаос. Сынмин никогда не был настолько наивным, чтобы думать, будто их личные отношения не отразят этого. Он знал это с того самого момента, как заигрывающая улыбка Чанбина стала мягче, с той самой секунды, как Минхо загнал его в угол в ванной, с хищным блеском в глазах. Они обманывают, крадут и убивают, чтобы выжить. Они не те, кто заслуживает легкости и счастья. Но это — это новый вид боли. Жестокой, хлёсткой. Минхо поступил подло — поманил их чем-то бесценным, дал им надежду, а затем вырвал её из рук и ушёл. Как он, блядь, всегда и делает. — Тебе что-нибудь нужно? — Чанбин спрашивает осторожно, почти шёпотом. Его пальцы мягко убирают прядь влажных волос со лба Сынмина. Уже стемнело, и в убежище тихо. Сынмин вздыхает и прижимается ближе. — Нет, — бормочет он, зажмурившись от лунного света. — Всё в порядке. Конечно, это не так. Но какая разница? Он жив. Чанбин рядом. А солнце всё равно взойдёт через несколько часов, даже если его глупое сердце разбито. Обветренные губы касаются его переносицы. Сынмин морщится от неожиданности, и Чанбин тихо смеётся. — Спи, малыш, — его голос низкий, чуть хриплый. — Я разбужу тебя для таблеток. — Тебе тоже нужно поспать, — возражает Сынмин, но веки начинают тяжелеть. Он скользит ладонью по тёплой коже, обнимая Чанбина за живот, и пытается придвинуться ближе, закрывая глаза. — Нет. Мне нужен только ты. Сынмин фыркает. Чанбин снова смеётся, и этот смех пробегает по его волосам лёгкой дрожью. — Фу, скользкий подкат. — Такой же, как и твои волосы. — Хён… — жалобно тянет Сынмин и утыкается лбом в грудь Чанбина. — Будь добрее ко мне. — Завтра я тебе их помою, как тебе такое? Ладонь мягко ложится на его бедро, чуть ниже шва. Чанбин водит большим пальцем по косточке, ласково, успокаивающе. Зарывается носом в волосы Сынмина, даже несмотря на то, что они, скорее всего (определённо), не слишком приятно пахнут. Сынмин что-то невнятно мычит, пробормотав: — Хён хорошо заботится обо мне. — Это потому что хён тебя любит, — Чанбин говорит это так просто, как если бы дышал. — Очень сильно, Сынмин-а. — Люблю хёна, — шепчет Сынмин, прижимаясь лбом к ключице Чанбина. Его губы складываются в ленивый поцелуй, оставляя тёплый отпечаток на его груди. — Ммм, знаю, малыш, — бормочет Чанбин, голос его звучит отдалённо, словно из другого мира. Сынмин такой тёплый, такой уставший, держится за последние нити сознания…

***

Сынмин просыпается, как только открывается дверь. Некоторые инстинкты неистребимы, даже если он едва жив от усталости. А он, чёрт возьми, ужасно вымотан. Всё тело болит, как один сплошной кровоподтёк, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Половицы скрипят под шагами незваного гостя, дверь захлопывается с мягким щелчком. Сынмин моргает в темноте, он уснул уткнувшись лицом в грудь Чанбина. Он ждёт. Что-то тяжёлое падает на пол — куртка, может быть, или толстовка. Кто бы это ни был он уже совсем рядом, откидывает одеяло, и Сынмин понимает. Он чувствует запах сандала и оружейного металла. Он знает. — Мудак, — шипит Сынмин, сжимая зубы и тут же закипая от злости. Он поднимается слишком резко, в боку вспыхивает боль, но он продолжает вырываться из мускулистых объятий Чанбина, который спит, раскинувшись, как чудище морское. — Ты конченый ублюдок! — Сынмин… — Минхо поднимает руки в примирительном жесте, но это только больше выводит Сынмина из себя. — Ты навредишь се… — Да пошёл ты! — Сынмин фыркает, хватает ближайшую подушку и запускает ею прямо в голову Минхо. Минхо даже не пытается увернуться — просто принимает удар. Подушка с глухим звуком врезается в его лицо, взлохмачивая и без того его дурацкие мягкие волосы. Где-то сбоку Чанбин вздыхает, сонно шарит рукой, пытаясь найти Сынмина. — Чтоза?.. — Чанбин моргает, его лицо ещё опухшее ото сна. — Хён? — Привет, Чанбин-а, — говорит Минхо, и кривой улыбки на его лице достаточно, чтобы вызвать новый приступ слепой ярости у Сынмина. — Убирайся! — голос Сынмина режет тишину, разносится эхом по крошечной комнате. — Убирайся нахуй… — Он мечется в поисках нового снаряда, дёргает подушку из-под головы Чанбина, вкладывая в это движение все силы, которых у него почти не осталось. В груди грохочет сердце, вонзается осколками в его собственное тело — но даже разбиваясь, оно всё ещё тянется к Минхо. Сынмин вскакивает с кровати прежде, чем успевает полностью обдумать решение, спотыкается о километры смятой постели. Чанбин в испуге тянется за ним, но уже поздно. Это ошибка, конечно. Он ещё не оправился после ножевого ранения. Но праведный гнев кипит в крови, и тело действует само. А затем всё вокруг меркнет. Всего на секунду, но этого достаточно. Он падает, руки хватают воздух, пока он не врезается в чью-то широкую грудь. Минхо. Блядский Минхо. — Отпусти меня! — голос Сынмина звучит командно, слишком властно для его положения. Он дёргается, пытается вывернуться, тут же захлёбываясь резкой болью в боку. — Чёрт… больно! — Сынминни, хватит, — голос Минхо срывается, дрожит, словно он… — Какого хрена ты плачешь?! — Сынмин потрясён. — У тебя кровь! Он смотрит вниз. Чистая белизна бинта медленно окрашивается в багряное. Дерьмо. Чонин убьёт его. И всё из-за Минхо! — Так, всё, — ворчит Чанбин и очень аккуратно поднимает Сынмина, укладывая обратно на кровать. — Лежи, ты, дьявольский засранец. Хён, с ним всё нормально, это просто швы… — Ты сказал, что он в порядке! — Так и есть! Не моя вина, что он маленькая ненормальная задница. Дверь распахивается с такой силой, что дребезжат рамы. В проёме появляется Чонин. Несмотря на забавные тапочки с лисьими мордочками, он выглядит чертовски устрашающе. — Какого хрена, — шипит он, его лицо выражает чистую ярость. — Что здесь, блять, происходит? — Это Минхо-хён начал! — сквозь стиснутые зубы выдавливает Сынмин, тяжело дыша. Чанбин устало вздыхает, берёт дрожащего Минхо за руку и отводит его на другую сторону кровати, освобождая место для Чонина. — Сынмин-а, — в голосе Чанбина скользит разочарование. Сынмин скалит зубы, но на Чанбина это никак не действует. Чонин щёлкает пальцами перед лицом Сынмина, его глаза сверкают от злости. — Я же говорил тебе быть осторожным. — Он меня спровоцировал! — Это последний раз, когда я тебя зашиваю, — Чонин буквально закипает, тычет пальцем ему между глаз. — Тупой хён! Разве ты не должен быть самым умным? Господи… нет, молчи. Закрой рот. Я не хочу этого слышать!

***

Комната застыла в гробовой тишине, пока Чонин ловко зашивает разошедшийся шов. Сынмин зло смотрит на свои руки, стискивая зубы от натяжения нити. Потерять сознание во время первого раза было неожиданной милостью, и он бы не отказался от повторения — пусть уж лучше хёны мечутся в панике, чем он терпит это заново. К счастью, Чонин знает своё дело. Он работает быстро, срезая нить отточенным движением крошечных ножниц. — Что бы тут ни происходило, — наконец произносит он, сверля взглядом сначала Чанбина, потом Минхо, — решите это без убийства моего идиота-пациента. — Он сам разодрал свои грёбаные швы, — бормочет Чанбин, но смягчает упрёк, сжимая Сынмину руку. Он не отпускал её с тех пор, как сел рядом. Минхо маячит в углу, покрасневшие глаза упрямо опущены в пол, красивое лицо опухло от слёз. Даже сейчас что-то в груди Сынмина болезненно сжимается при этом зрелище, и добрых сорок два процента его души вопят, требуя протянуть руку, утешить. Это несправедливо. Он зол, ему так чертовски больно, что он готов сойти с ума, разорвать себя в клочья — и всё равно, всё равно… Чонин резко вскакивает и швыряет в Сынмина скомканный кусок марли. — В последний раз, — повторяет он, угрожающе тыча пальцем. — Хён, я клянусь… Сынмин всеми силами пытается проглотить застрявшую в горле горечь. Он хочет снова уснуть. Хочет, чтобы Чанбин держал его. Хочет остаться один. Хочет, чтобы Минхо поцеловал его в лоб. Хочет, чтобы Минхо ушёл. Вместо этого он криво улыбается и лениво отдает честь. — Да, знаю. Мне жаль, Инни. — Ни хрена ты не сожалеешь, ты, драматичная задница, — отзывается Чонин, абсолютно бесцветным голосом. Напоследок он тычет пальцем в Чанбина, затем в Минхо. — Держите его в покое, сделайте так, чтобы ему было комфортно. Не давайте ему двигаться. Сядьте на него, если потребуется. — Есть, сэр, — Чанбин пародирует Сынминовское приветствие, озорно улыбаясь. Сынмин сжимает его ладонь, и в груди бурлит нечто, похожее на веселье. Он не может рассмеяться, не тогда, когда всё кажется таким плоским, таким серым. Он не смотрит на Минхо. Не может. Просто следит за тем, как Чонин уходит, дверь за ним захлопывается с оглушительным щелчком. Они остаются одни, только втроём, застывшие в немой агонии. Рядом Чанбин шевелится, глубоко вдыхает, готовится снова сыграть роль посредника, связующего звена, как, блядь, всегда. Дёргается взад-вперед, словно в детском перетягивании каната, постоянно ломаясь надвое. — Сынмин… — начинает он, но нет. Не в этот раз. Сынмин, не глядя, говорит Минхо: — Ты можешь идти. — Жёстко. Пусто. Абсолютно безэмоционально. — Я… Я устал. Ты можешь уйти. Он правда устал. Измотан до предела. Весь его праведный адреналин давно выгорел. Осталась только пустота в животе и ком в горле. — Сынмин-а, — тихо говорит Чанбин, бережно перетягивая его руку себе на колени. — Малыш, мне кажется, нам стоит просто… — Ты сказал, что скажешь ему, — перебивает Минхо, его голос охрип и дрожит. В голосе почти слышится предательство. Какое же грёбаное совершенство. Разве это не прекрасно? Минхо, чувствующий себя обиженным. Чувствующий себя брошенным. Как это отвратительно хорошо. — Ты сказал, Бин… Ты обещал. — Конечно, я ему сказал, — Чанбин смотрит прямо, голос ровный, но под спокойствием ощущается острая грань, резкость, которую не так часто услышишь. — Но потом ты пропал, и даже я начал думать, что, возможно, ты соврал. Не в первый раз кстати. Резкий вдох. Сынмин сжимается, словно старается стать меньше. — Не надо мне это припоминать, — Минхо смотрит, и в глазах у него — обида, такая явная, что почти физически ощутимая. Сынмин не знает, что сделает, если Минхо снова заплачет. Он кажется таким маленьким, таким далеким от того безразличного, закрытого хёна, которого Сынмин со временем начал ненавидеть. — Мы же это обсуждали, ты сказал, что понимаешь… — Понимаю. Понял. — Тогда почему… — Потому что ты не прав, и ты прячешься, потому что тебе страшно, но я говорю тебе, что Сынмин скучал, и это пиздец как неправильно, что ты просто… — Хён, — Сынмин шипит, вырывая руку из ладоней Чанбина. Одно дело — стоять в стороне от разговора, не зная контекста, но совсем другое — когда говорят о тебе, говорят за тебя, словно тебя вообще нет. Это унизительно — видеть, как его самые сокровенные чувства выставляют напоказ, разрывают на части в разговоре, в котором он даже не участвует. Минхо не заслуживает его слабости, не заслужил её, и — если судить по последним часам — скорее всего, она ему и не нужна. Скучал Сынмин по нему или нет, нуждался в нём или нет — абсолютно не важно. Чанбин поворачивается к Сынмину, на лице мелькает что-то похожее на сожаление, но он не извиняется. Не отступает. Лишь расправляет свои широкие плечи и твёрдо говорит: — Ты должен дать ему сказать. Услышав это, Сынмин моментально напрягается. Он демонстративно отводит взгляд, упрямо уставившись в стену, лишь бы не смотреть ни на одного из них. — Я ничего не должен. — Малыш, — мягко говорит Чанбин. Сынмин сжимает челюсти. — Сынмин-а… Проходит секунда, ещё одна. Воздух накален, комната застывает в неподвижности, и Сынмин уже на грани срыва. Он устал. Он хочет просто лечь и заснуть. Он хочет… — Прости, — Минхо шепчет, резко и пронзительно в тишине комнаты. — Я… мне очень жаль. Мне не стоило уходить. Из всего, что Минхо мог сказать, из всех возможных слов, извинения были последним, чего ждал Сынмин. Он моргает, потрясённый, и наконец поднимает взгляд на его лицо. — Просто скажи ему то же, что и мне, — Чанбин бормочет, мягко, успокаивающе. — Просто… скажи. Минхо кивает, так резко, что у Сынмина будто отзывается фантомной болью в шее. Он выглядит решительным—сжатая челюсть, нахмуренные брови, красивые губы, напряжённо сложенные в упрямую линию. Гнев Сынмина понемногу угасает, словно маленький огонёк, залитый водой. Минхо садится на край кровати, оставляя между ними расстояние, сравнимое с пропастью. Он выглядит так, будто его вот-вот вывернет наизнанку. — Мне не стоило уходить, — повторяет он, и в этих словах что-то важное. Сынмин кивает. — Мне нужно было время для…но я должен был остаться. — Время для чего? — тихо спрашивает Сынмин, и Минхо дёргается в удивлении, словно и не ожидал, что это диалог, а не исповедь в пустоту. Что, впрочем, справедливо—ещё минуту назад он всерьёз подумывал закрыться в ванной, лишь бы избежать этого момента. Всего десять минут назад Сынмин был готов к физической схватке с ним. Он достаточно хорошо знает себя, чтобы понять, почему Минхо колеблется. — Чтобы… — Минхо сглатывает, напряжённо уставившись на свои руки. — Чтобы осмыслить. — Осмыслить что? Минхо смотрит на него в полном недоумении. Он трижды быстро моргает, будто его сознание сбоит от перегрузки. И это… объективно мило. Сынмин хочет вырвать себе волосы в приступе слепой истерики. — Ты… ты чуть не умер, Сынмин. Теперь очередь Сынмина удивленно моргать. — Ну да, — соглашается он, потому что это правда. Он действительно чуть не умер, и если он будет думать об этом слишком долго, то действительно сойдёт с ума. — Думаю, это было стрессово. — Минхо ждёт извинений? Но Сынмин же не специально подставился под нож… Минхо издаёт какой-то потрясённый, удушливый звук. — Стрессово, — повторяет он, ошеломлённый. Качает головой, будто пытаясь стряхнуть что-то. — Стрессово? Господи, Сынмин. Это даже близко не… И вдруг Сынмин понимает. Кусочки мозаики складываются воедино, и по нему разливается горькое чувство вины, словно броня. Поножовщина, едва не приведшая к летальному исходу —довольно травмирующий опыт для всех вовлеченных сторон. Особенно для самого Сынмина, конечно, но именно Минхо был тем, кто нашёл его, держал его, удерживал на грани жизни, пока Чонин не смог помочь. Это, наверное, было сильным давлением. Обязанность, рожденная не только товариществом, но и тем особым видом связи, которая неизбежно возникает, когда чей-то член неоднократно оказывался внутри тебя. На адреналине люди говорят много чего. Обещают вещи, которых не собираются выполнять. Говорят всё, лишь бы стало легче. Это логично, в общем-то. Подобное дерьмо расставляет приоритеты, заставляет задуматься о главном. Минхо ушёл, осмыслил всё и понял то, что Сынмин всегда знал — это никогда не могло длиться вечно. Это не могло быть стабильным, не в долгосрочной перспективе. Чтобы продолжать трахаться, нужно хотя бы испытывать симпатию. Теперь он вернулся, чтобы аккуратно всё закончить. По крайней мере, у него хватило приличия сначала извиниться. — Ладно, понял, — говорит Сынмин, прерывая Минхо прежде, чем тот успевает продолжить. — Всё ясно. Всё нормально. Можешь не говорить. Давай просто остановимся на этом. Минхо моргает, Чанбин напрягается, а Сынмин отводит взгляд. Он справится. Он… он переживёт этот ужасный разговор, он сможет залечить своё сердце и рану в боку, он… он сможет потерять их и остаться на плаву. Он уже пережил худшее. Сам факт, что он здесь, — тому доказательство. — Ты… что? — Всё кончено, — говорит Сынмин. Ему даже удаётся сохранить ровный голос. — Это всё. Между нами всё кончено. Всё в порядке. — Сынмин… — Я же сказал, что… — Ты не слушаешь, — Минхо повышает голос, отчаяние прорывается сквозь каждое слово. — Ты никогда не слушаешь… — Хён, — тихо вставляет Чанбин, тревожно переводя взгляд с одного на другого, но Минхо лишь упрямо трясёт головой. Эта жёсткая линия его челюсти всегда предвещает проблемы, всегда означает драку. И это… это знакомо. Сынмин знает этот танец. Он может следовать примеру Минхо. — Ты ведёшь себя, как капризный ребёнок. — Да неужели? — усмехается Сынмин, и вот оно—напряжённое электричество под кожей, захватывающее, почти приятное жжение надвигающейся ссоры. В такие моменты с Минхо он чувствует себя живым, даже если больно. А может, именно потому что больно. Это его последняя возможность ощутить этот всплеск, потому что совсем скоро Минхо уйдёт навсегда. — В следующий раз постараюсь получше контролировать эмоции, когда ты будешь бросать меня, пока я при смерти. — Я не пытаюсь… Сынмин идёт напролом, не думая, не заботясь. Он топчет слова Минхо, как осенние листья, ломая их под тяжёлым шагом беспощадного ботинка. Он ждал момента, чтобы вылить всю свою злость, все накопившиеся обиды, и вот он—этот момент. Потому что Минхо уходит. И Сынмин хочет, чтобы он об этом пожалел. Он уходит. И Сынмин хочет, чтобы ему было больно. — Может, тебе стоило просто оставить меня истекать кровью? — бросает он, и в его голосе скользит злобное наслаждение, когда на лице Минхо проступает шок. — Просто проигнорировать меня, как ты, блять, всегда это делаешь, и тогда я бы больше не был твоей проблемой, верно? Тебе бы даже не пришлось тащиться обратно ради этого разговора. Славные маленькие похороны для завершения, у тебя ведь так много чёрной одежды. — Сынмин… — шепчет Чанбин, тихо, ранимо, но Сынмин не отступает. Он зашёл слишком далеко. Минхо встаёт, маленькие кулаки сжаты до побелевших костяшек. Он бледен, лицо совершенно безжизненное, если не считать кончиков ушей—они горят багрянцем. — Да пошёл ты. Пошёл ты. — Тебе было так легко просто уйти, — выплёвывает Сынмин, задыхаясь от гнева. Он будто наблюдает за автокатастрофой в замедленном действии, стоя в стороне от собственного тела. Он злится. Он так злится. Но ещё больше он раздавлен. — Держу пари, ты бы почувствовал облегчение, если бы я просто… — Он запинается на полуслове, глаза начинают жечь. Чанбин тянется к нему, пытается обнять, но Сынмин резко дёргается назад, издавая сдавленный болезненный звук. Ему не нужно утешение. Ему нужно всё чувствовать. Всё прожить и пережить. Минхо плачет, и Сынмин даже не замечает, когда это началось. Это уже не о нём. Это о Сынмине, о его ранимой, истекающей наружу душе. О его неуверенности, разрывающей изнутри. — Ты вообще хотел, чтобы я остался? — Минхо требует ответа, но его голос срывается на тихие всхлипы. — Потому что сейчас мне кажется, что ты настолько меня ненавидишь, что... — Конечно, я хотел, чтобы ты остался! — Сынмин кричит, яростно стирая слёзы с лица. — Ты был нужен мне, я хотел тебя, вас обоих, рядом. Что… — он всхлипывает, резко, судорожно, растирая сопли и слёзы — Что со мной не так, что ты не можешь… Почему ты такой другой, когда дело касается меня? Почему я недостаточно хорош для тебя? Он ничего не видит. Слёзы застилают глаза. Это жалко, правда — он пережил огнестрельное ранение, ножевые удары, ожоги, пытки… и именно это его ломает. В комнате воцаряется напряжённая тишина. Никто не двигается, никто даже не дышит — кроме Сынмина, который дышит слишком тяжело. У него кружится голова, всё плывёт перед глазами, колотая рана в боку пульсирует с каждым вздохом. — Ты так не думаешь, — тихо говорит Минхо, и Сынмину кажется, что тот качает головой, но, возможно, это просто головокружение. — Ты не можешь… потому что… — Я же говорил, — бормочет Чанбин, но в его голосе нет ни капли самодовольства. Только усталость. — Хён, я же говорил тебе… — Что, то, что я знаю, что он меня ненавидит? — фыркает Сынмин, чуть не захлёбываясь собственными словами. — Я не думал, что это большой секрет. Хён сделал это довольно очевидным. — Я не ненавижу тебя! — резко отвечает Минхо, и у него хватает наглости звучать оскорблённо. — Это ты меня ненавидишь! — О чём ты вообще говоришь? — выдыхает Сынмин, едва переводя дух. — Я, блять, одержим тобой! И тут его прорывает — он разрывается на рыдания, тяжёлые, сотрясающие всё его тело. Это что-то вроде освобождения. Капитуляции. Он чувствует, как кровать прогибается под весом ещё одного человека, ощущает, как его осторожно обнимают. Сначала он поддаётся, думает — Чанбин. Но тело, прижимающее его к себе, более подтянутое, не такое массивное, а волосы, щекочущие лоб, прямые, а не кудрявые. Это не «неправильное» тело — Сынмин вжимается в него с той же привычной лёгкостью, хотя и не должен. Он пытается сопротивляться, делает слабую попытку вырваться, но потом Минхо прижимается лбом к его виску и просто дышит, крепко удерживая рукой его затылок. — Слушай меня, — хрипло выдыхает он. — На самом деле послушай, Ким Сынмин. Ты слушаешь? Сынмин кивает, ощущая, как щетина Минхо царапает его кожу. Он слушает. Он слишком вымотан, чтобы делать что-то ещё. Он должен был бы оттолкнуть его, вырваться, сделать хоть что-то, чтобы убежать, но он слаб. Он хочет этого. Он хочет своего хёна. — Ты ошибаешься, ты не… Мне было нелегко уйти. Никогда не бывает. Я ненавижу это. И я хочу быть с тобой всё время. Я чувствую себя так… чертовски странно рядом с тобой. Кровать скрипит, когда Чанбин двигается, обнимая Сынмина за талию и положив другую руку на поясницу Минхо. Он ничего не говорит, просто склоняет голову к его руке. — Тогда почему ты… — Сынмин вцепляется пальцами в футболку Минхо, утыкается лбом ему в плечо. Чанбин подвигается ближе, зарываясь носом в его волосы. — Ты постоянно меня игнорируешь, мы… мы всё время ссоримся… Минхо снова смеётся, но в этом смехе уже слышится что-то безумное. — И почему мы ссоримся, Сынминни? — Потому что ты делаешь что-то глупое, а я… — Реагируешь, — выдыхает Минхо, взвинченно, отчаянно, будто умоляет Сынмина понять. — Ты реагируешь, иногда ещё до того, как я что-то скажу. Иногда ты просто реагируешь на… на моё присутствие рядом. И я начал думать — ну, ясно, значит, я ему не так уж и нравлюсь. Поэтому я перестал пытаться привлечь твоё внимание. Начал следовать твоему примеру. — Он чуть отстраняется, проводит ладонью по лицу. — Ты трахаешь меня так, будто ненавидишь. Я думал, что так и есть. Сотни воспоминаний переворачиваются с ног на голову — Минхо толкает его, дразнит, задевает. Пытается вызвать реакцию. Сынмин принимает худший вариант за истину и отстраняется, холодный и раздражённый. Минхо сдаётся. Минхо отступает. — Я не… — Сынмин качает головой. Минхо должен понять. Он думал, что защищается, но… — Это не так. — Вы оба грёбаные идиоты, — бормочет Чанбин, и в его голосе столько усталости, хотя он и пытается разрядить обстановку. Сынмин целует его в висок и выпрямляется, стискивая зубы от боли в боку. Минхо тут же оказывается рядом, его заботливые руки помогают Сынмину устроиться поудобнее. Тот закрывает глаза, позволяя Минхо провести пальцами по его слипшимся сальным волосам, смахнуть большим пальцем пару заплутавших слёз. Приятно, когда о тебе заботятся. Ещё приятнее, когда это делает Минхо. — Прости, — тихо повторяет Минхо. Когда Сынмин поднимает взгляд, тот оказывается так близко — его красивое лицо распухло от слёз, под глазами размазались тёмные круги, ресницы слиплись. Лунный свет ложится на него, как луч маяка, и он прекрасен — настолько, что у Сынмина перехватывает дыхание, намного сильнее, чем от какой-то дурацкой ножевой раны. — Сынмин-а. Мне не следовало уходить. — Нет, — легко соглашается Сынмин. — Не следовало. — Он делает глубокий вдох, с трудом сглатывает. Протягивает руку, мягко проводя пальцами по пылающей щеке. — Но, кажется, я понимаю, почему ты это сделал. — Я был сам не свой, — шепчет Минхо, смущённо кривя губы. — Ты солгал о том, что тебе больно, и я всё думал — зачем тебе хотеть, чтобы я был рядом, когда ты проснёшься, если ты даже не хотел, чтобы я был рядом, когда тебе было больно? Если ты даже не доверился мне настолько, чтобы сказать, что тебя ранили? Я хотел… хотел быть утешением для тебя. Но боялся, что только сделаю хуже. Надо признать, что воспоминания Сынмина о той ночи в лучшем случае туманны. Но он помнит, как вернулся домой, как отворачивался от пронзительного взгляда Минхо, пытаясь спрятаться. Помнит панический страх раненого зверя, сворачивающий его в комок, заставляющий чувствовать себя маленьким, загнанным. Он помнит, как отчаянно пытался добраться до ванной, цепляясь за абсурдную идею, что сможет зашить себя сам, без лишних вопросов. Он даже не осознавал, насколько сильно был ранен. Он не думал. — Дело было не в тебе, — говорит Сынмин. — Я был… даже не знаю. Я не соображал. Минхо кивает, будто бережно складывает эту информацию в уголок памяти. — Я… ещё… То есть. У тебя с Чанбином совсем другие отношения. Ты чаще улыбаешься с ним. И я подумал — может, будет лучше, если я просто останусь в стороне и позволю ему быть рядом с тобой. Было бы смешно — услышать свои же мысли, отражённые и брошенные обратно, — если бы это не было так чертовски грустно. Он хочет рассмеяться, хочет разрыдаться, хочет сказать Минхо, что беспокоился о том же самом. Но Чанбин его опережает. — Глупый хён, — ворчит Чанбин, звонко целуя Минхо под подбородком. — Конечно, у нас всех разные отношения. Мы разные люди, и любим по-разному. Минхо моргает, быстро — раз, два, три, — и да. Сынмин понимает. Возможно, им стоило поговорить с Чанбином раньше. — К тому же, — добавляет Чанбин, нежно беря Минхо за свободную руку, — Ты вообще задумывался, что, может, я тоже нуждался в тебе? — Он глупо ухмыляется и тычет пальцем в щёку Минхо. — Или ты был слишком занят жалостливой вечеринкой в свою честь? Это не настоящий упрёк, не совсем. Но Минхо всё равно склоняет голову. — Ты прав, — тихо говорит он, осторожно целуя Чанбина в костяшки пальцев. — Прости. Сынмин наблюдает за ними, и впервые не чувствует острого укола ревности. Он смотрит на двух людей, которых любит, видит, как они любят друг друга, и чувствует себя невесомым. Лёгким. — Я тебя прощаю, — объявляет он, потому что это важно. — За то, что бросил меня в трудную минуту. Ты настолько же тупой, насколько красивый. Минхо захлёбывается смехом, слишком ошеломлённый, чтобы натянуть привычную маску. Чанбин прячет смешок у себя в плече. Их счастье делает Сынмина смелым. — Если говорить начистоту, — продолжает он, стараясь держать голос ровным, — Если ты ещё раз так уйдёшь, я тебе кишки выпущу. Не делай так больше. Я… я скучал по тебе. — Это твоё признание? — спрашивает Минхо, и румянец заливает его скулы. — Ты правда считаешь, что это может считаться признанием? Сынмин ухмыляется — криво, ослепительно. Он до сих пор боится отказа, но знает, что Минхо тоже боится. Знает, что этот шаг они должны сделать вместе, если хотят, чтобы что-то изменилось. — Не знаю. Но сработало? Минхо качает головой, не веря, и снова издаёт смешок. — Да. На самом деле, да. По позвоночнику Сынмина пробегает радостная дрожь. — Хён, — говорит он, — Минхо-хён, скажи, что останешься со мной. С нами. Скажи, что ты хочешь этого. — Хочу, — обещает Минхо, легко, как дышит. Он с трудом сглатывает, и улыбка сползает с его лица, но это не… это не плохо. Сынмин не боится. Он думает, что этот момент должен быть серьёзным, что он требует их внимания и уважения. — Я останусь. Я хочу. — Круто, — выдыхает Сынмин, глядя на губы Минхо. — Круто, я… Тогда иди сюда. Пожалуйста. Они сливаются вместе, как кусочки мозаики. Минхо осторожен, не наваливается на Сынмина и не касается его раны. Их первый поцелуй — и он ощущается как огонь, лижущий голую кожу. Это порыв, пьянящий и тёплый, жгучий, и Сынмин тает в нём, как человек из воска. Он податлив под прикосновениями Минхо, жаждущий быть ближе, вжиться в каждую впадинку и изгиб тела Минхо … А потом на его теле появляются нежные руки, призывающие его лечь ровно, откинуться на подушки и перестать пытаться изогнуться так, как его тело сейчас не может. — Эй, осторожно, — шепчет Минхо ему в губы, проводит носом по щеке и выше, к виску, — Ты можешь навредить себе. Снова. Сынмин издаёт смущённый, неловкий звук протеста, его веки едва заметно подрагивают. Он надувает губы, разыгрывает это, потому что может, и открывает глаза, чтобы встретиться с взглядом Минхо — немного раздражённым, да, но в основном полным нежности. Это та же самая сдержанная улыбка, которую Сынмин видел, когда она была направлена на Чанбина миллион раз, и вот теперь она светит ему. Чанбин переворачивается и укладывается рядом с Сынмином. Он проводит рукой по выгнутой спине Минхо, целует его плечо и шепчет: — Я так счастлив. Сынмин улыбается, и его улыбка такая широкая, что даже если бы Минхо продолжил целовать его, он бы уже не мог. — Я тоже. — Вы оба такие идиоты, — продолжает Чанбин, звуча как-то восхищённо, — Вы такие идиоты. Не могу поверить, что я застрял с вами. Минхо хлопает его по лбу и осторожно — так осторожно — ложится к Сынмину с другой стороны, прижимая ладонь к его животу. — Хочешь грёбаную медаль за это? — ворчит он, прижимая лоб к обнажённому плечу Сынмина. Легкое прикосновение поцелуя, едва заметное, и Сынмин влюбляется. Он может взорваться. Он всё ещё не уверен, что это правда. — Надо было запереть вас в шкафу вместе ещё много лет назад, — вздыхает Чанбин, игриво кусая плечо Сынмина. Сынмин фыркает и слабо толкает его в грудь. — Радуйся, что не потратил впустую силы. Похоже, всё, что мне нужно было сделать — это получить нож в живот… — Не говори так, — шепчет Минхо, мгновенно теряя весь игривый тон. — Пожалуйста, не шути об этом. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу… пожалуйста, не надо. Они все замолкают. Им нечего сказать, потому что всё сводится к одному — их жизни опасны. Это всего лишь вопрос времени, прежде чем кто-то другой, хромая, вернется домой, раненый и истекающий кровью, и у него почти не останется времени. Осознание этого лежит камнем на душе Сынмина, и он знает, что будет продолжать считать каждое пропущенное сообщение, каждую минуту опоздания. Их жизни опасны, но у них есть и это — эти радости, маленькие моменты, за которые Сынмин убил бы. Уже убивал. Всё что угодно, лишь бы они были в безопасности. — Хён, — шепчет Сынмин, и оба меняют положение, устремив взгляд в темноту. — Минхо-хён, — уточняет Сынмин, немного взволнованный тем, что теперь ему нужно делать это уточнение. — Помой мне завтра волосы. Чанбин надувает губы, мягкие локоны падают ему на лоб, когда он меняет положение. — Моя работа, — ворчит он, немного капризно, потому что знает, что они считают это милым, сколько бы они не протестовали. — Это тур извинений Минхо-хёна, — объясняет Сынмин, что, конечно же, заставляет Чанбина сонно хихикать. Он почти слышит, как Минхо закатывает глаза, вздыхая, как самый несчастный мученик в мире. Тем не менее, он целует Сынмина в висок, скользит носом по его линии роста волос, бормочет: — Спи. Утром я помою твои жирные волосы. Сынмин прижимается к нему, прерывисто выдыхая. Даже после всего случившегося он нервничает. Им ещё так много нужно обсудить, столько извинений нужно произнести … — Лучше бы тебе быть здесь, когда я проснусь, — говорит он, и вся ложная смелость мира не смогла бы скрыть дрожь в его голосе. — Или я… Минхо нежно сжимает его руку в своей. — Обещаю, Сынминни. Поверь мне. И, чёрт возьми, Сынмин верит. Ты видишь меня со всех сторон; всё ещё готов к этому пути. Мы остаёмся в безопасности вместе, убегая от смерти навсегда…