«Всё», которое она не желает слышать

Третья палата. Снова эта третья палата, в которой мы с тобой уже провели слишком много времени. Только тогда на койке лежала я и не знала, смогу ли когда-то быть тебе вровень по росту, а теперь – стою и не знаю, смогу ли увидеть тебя завтра живым. Я прислонилась к стене, ведь сил держаться ровно просто нет, – могу себе позволить такую слабость, пока ты отошёл. Ты же не должен видеть, как мне тяжело. Как мне больно смотреть на тебя и держать слезы на замке. Только эти громадные клочья самообладания каждый раз и стекают по моим щекам, заставляя меня не быть сильной. А я хочу, чтобы ты верил в лучшее. Не думал о худшем и не пытался каждый раз проговорить свои честные, но не правильные слова. Не время для них, Ген. В голове мелькнули твои глаза, которыми ты на меня смотрел весной – тогда, когда тот кошмар случился с Брагиным, а мы оказались бессильными как-либо помочь. Мы узнали вместе, почему тот мужчина пошел на такой бесчеловечный и неправильный поступок: его убедили, что смогут помочь его жене, которой уже нечем. Наверняка тот мужчина знал, что терминальная стадия рака – это конец, но он хватался за любой, даже безумный, шанс, чтобы продлить жизнь любимой. – Не понимаю... Неужели можно такое творить от большой любви?.. – проговорил тогда ты мне. А я в моменте сильно сжалась, услышав твой вопрос, потому что понимала того мужчину. Понимала, что такое хвататься за любой шанс – совершать негуманный поступок только бы жил твой человек. – Вот именно, от такой большой любви, Ген, всё это происходит. – кратко, но честно ответила я тебе. Услышала сама свой голос и смутилась, что он был слишком низким: ком в горле подступил сам, напоминая о нашем с тобой пути. Ты же не знаешь – я так тебе и не смогла признаться, – как именно появилось твое сердце. Ты знаешь только то, что этот молодой парень поступил к нам после ДТП с травмами не совместимых с жизнью и что у него была твоя группа крови. На тот момент твои дни вели свой отсчёт, не зная, когда достигнут отметки нуля. Ты был первым в очереди на трансплантацию, только не было сердца. А ты ждать просто не мог. Часто пытался мне что-то сказать, попросить прощения за всё, просил меня смириться, а я не могла слушать. Нужна была операция, необходима, иначе... Нет. Без иначе. У нас получилось. Но только как и на что мне пришлось пойти... Тогда я совершила преступление. Пошла на него ради тебя, потому что появившийся парень – спасение твоей жизни. У него был юридически заверенный отказ от использования его органов для других людей – чёртовая бумага, которая резко могла бы отобрать от меня тебя! Но я ее уничтожила: банально разорвала и убедила всех, что никакого отказа не было. Это было против гуманных ценностей, против закона, наперекор человечности, но тогда мне было плевать на всё. Мне было всё равно, что мне за это потом сделают, – и сделали: долгое разбирательство очень сказалось на мне, – только бы это сердце спасло тебя. И оно спасло. Ты смотрел на меня своими светлыми глазами, с перебинтованной грудиной и улыбался. Слабо, но искренне улыбался. По-настоящему. Живой. Любящий. Я смотрела на тебя и понимала, что без тебя я больше не хочу. И ты позвал меня замуж. А я завуалировала свой ответ коротким «я пойду». Спасая тебя, я буквально отобрала у родителей того парня право захоронить сына по-человечески. Отобрала у них последнее право попрощаться с сыном – пошла на такое ради тебя. Во имя такой большой любви. И то мое «я пойду» означало только то, что я теперь готова с тобой куда угодно. Только бы ты был рядом. Только бы билось твое сердце. Только бы эти кошмарные дни больше никогда не повторились. Потом, правда, последовала череда не самой светлой полосы в наших с тобой взаимоотношениях, но это не важно. Теперь не важно, ведь сейчас на моем пальце сияет наш оберег – кольцо. Сейчас я поднимаю слабо руку перед собой и смотрю на безымянный палец. Золото сияет не так, как обычно, – близнец кольца, сейчас находится не на своем месте, а в моем кабинете, поэтому и моя половинка теряет свою яркую силу. То самое сердце, ради которого я пошла на такой страшный поступок, начало подводить нас с тобой. У тебя слишком сжало грудь, как ты сказал: «перетрудился», «устал», а я тебе только кивала и помогала переместиться на кресло, чтобы как можно скорее проверить твои показатели. Я бежала к тебе тогда на каблуках, не думая абсолютно о своей спине или мыслях коллег. Ты бы меня отругал за мой марафон обязательно, как обычно это делал в конце рабочего дня, когда я всю смену проработала в чёртовых, твоих нелюбимых, туфлях, но сейчас наши мысли были заняты другим – было страшно. Страшно, что все твои обещания потеряют силу. Перед этим ты мне обещал вкусный ужин и смену обстановки, о которой я мечтаю, но мне пришлось везти тебя на коляске в палату. В палату, ставшей нашей, в которую когда-то ты вез меня. Ты тогда попытался пошутить, что мы идеальная пара: возим друг друга на кресле в одну и ту же палату, а я лишь в ответ тебе посмеялась, пытаясь не пугать тебя ещё больше и не заставлять нервничать своим состоянием. Тогда внутри все начало рушится. Веревки, составляющие каната, связывающего нас с тобой, начали лопатся, но я не могла тебе это показать. Пыталась убеждать не только тебя, но и себя, что всё будет хорошо. Просто перетрудился, просто устал, просто нужно сделать МРТ сердца. Тебя переложили на аппарат, а я спокойно попросила тебя отдать мне часы и кольцо. Взяв их в ладонь, предательские слезы снова скопились в глазах, норовя стечь по щекам и показаться тебе, но я, пытаясь не думать ни о чем, рукавом нервно протирала циферблат твоих наручных часов. Ладонь сильно жгло золото, которое отобрали от своего хозяина, – не в моих руках должно было находиться твое кольцо, не порознь от тебя, а на тебе, как символ нерушимости нашей. Я не смотрела на тебя, а ты начал говорить какие-то глупости: о прошлых приступах, о чем ты думал тогда, о каком-то «всё», которое, видимо ли, настало. А я только нервно дёргала головой, собирая в себе силы направить свой взгляд на тебя и улыбнуться от твоего вопроса, показав, что он неправильный: – Я не желаю этого слышать, – нервную улыбку адресовала я тебе, видя в твоих глазах страх. Мое короткое «начинаем» и я ушла в отдельную комнату, пока тебя завозили в аппарат. Облокотившись об стол, я пыталась снова найти в себе силы быть уверенной, решительной, а не теряющей самообладания вести себя начальницей. Но губы дрожали, а слезы всё-таки потекли по щекам, когда ты сказал свое хриплое «я готов». Я не готова. Не готова ни к чему. Не такую смену обстановки я хотела. Не такую смену обстановки ты мне обещал. Не так всё должно быть. Я тебе установила холтер, который должен был оценить работу твоего сердце в течение дня, и как раз принесли расшифровку МРТ. Все показатели приличные и паника немного сдала свои позиции. Ты смотрел на меня своими светлыми глазами и снова пытался убедить, что всё в порядке и нужно ехать домой, а я лишь пыталась улыбнуться через силу, чтобы вывернуть это всё в милую шутку. Ты уверял меня, что с тобой не произошло ничего страшного, как маленький мальчишка, который рвался погулять с друзьями, чтобы не сидеть дома, хотя сам испугался не меньше меня. Только ты рвался домой, а не обитать здесь больнице. И знаешь, как же мне хотелось, чтобы ты был дома веселым и бодрым... Чтобы мы снова вместе, как утром, гуляли с Джорджем... Чтобы тебя ничего не беспокоило, кроме моих глупостей... Но я не высказала свои желания, а лишь проговорила предупреждение, которое ты и так знал: – Ну ты же знаешь, что приступ может повториться, – мне сложно говорить об этом «может», потому что мне даже думать об этом не хочется, но нужно это сказать. – А ты, не дай Бог, один окажешься... Я не смогу себе простить, если упущу этот роковой момент. Не смогу больше тебя оставить вот так одного. Только под наблюдением. Только, когда смогу быстро примчаться к тебе. – А ты не оставляй меня одного, даже на минуту! – со своей светлой улыбкой попросил ты и мое желание совпало здесь полностью. Я буду рядом. Всегда и везде. Буду рядом. Но мы всё-таки находимся в Склифе, где продолжала кипеть работа. Убедившись, что показатели в норме, а ты сладко спал, я ушла в кабинет поработать с бумажками – немного перевести дух и отвлечься. Конечно, это получилось не сразу: мысли, просьбы, чтобы всё было хорошо, очередные предательские слезы, стекающие по щекам, настигли меня вновь, но я всё-таки смогла тогда уделить свое внимание документам. Только недолго длилась эта тишина – в кабинет ворвалась Галя и сообщила, что тебе стало плохо и увезли в реанимацию. Отмашка. Выстрел. Обратный отсчёт этого «всё», который необходимо остановить? Я рванула. Отбросила бумаги и побежала. Еле-как вписываясь в повороты, кое-как перешагивая эти ступени, я летела к тебе и боялась не успеть. Не успеть вытащить тебя из клешней смерти. Не успеть отвоевать вновь. Я остановилась, когда на реанимационной койке лежал ты, а тебя качал Неклюдов и противный, невозможный писк приборов пробирал мой слух. «Пока без эффекта» эхом раздалось у меня в голове и мои шаги к тебе стали очень мелкими и неуверенными. Летела к тебе так стремительно, должна была помочь, а по итогу смогла только стоять в стороне и смотреть, как тебя откачивают. Это твое «всё»? «Всё», что я могу сделать для тебя сейчас? Я остановилась около подставки для каких-то препаратов и рукой взялась за ручку. Только не смогла выпрямиться – сгорбилась, не имея сил держать себя ровно. Я видела тебя не полностью, но твое бледное и неживое лицо, я никогда не забуду. Это было страшно. Я стояла на обрыве, готовая рвануть за тобой. Неклюдов попросил дефибриллятор, а мои губы начали только сильнее дрожать. Я смотрела, как снова ты решил меня бросить, и ничего не могла сделать. Я бессильна. В голове только одно: «пожалуйста», а в глазах громадные слезы. Меня всю разрывало на кусочки, я хотела распылиться и отдать всё тебе, но могла лишь стоять и смотреть. Верить. Надеяться. Ты же не мог снова меня бросить. Обещал же сам, что больше никогда. «На двести» Удар дефибриллятора, в такт которого я моргнула. Всё такая же ровная полоска бежала на экране прибора. Всё тот же противный писк оглушал меня. Все такой же безжизненный ты. И всё такая же бессильная я. «На триста» Всё без изменений и мои губы снова сильно задрожали. Из моих уст хотела вылететь просьба, которую ты не услышал бы всё равно, но я только нервно глотала ком в горле, который всё душил меня, и просила про себя твоей жизни. Просила, как никогда. «Еще на триста» Я прикрыла глаза и не могла поверить, что мы всё-таки не... Слишком долгая реанимация... Но я верила: мы сможем, мы справимся. Уже справились однажды. А если?... – Завели. Раскрыв глаза, я увидела улыбку Неклюдова, ломаную на приборе и всё такого же тебя: бледного, бессильного, но живого. Смогли. Я почувствовала, как кто-то пришел в палату и своим взглядом начал вытаскивать меня из пучины воспоминаний о самых страшных днях. Я выпрямилась и посмотрела – стоял ты: бледный, изнеможенный, но всё с такими же светлыми глазами. – Ген... – проговариваю я и слышу, как собственный голос невозможно дрожит, выдавая слезы, скопившиеся в глазах. Ты подходишь ко мне и становишься напротив меня – я уже не облокачиваюсь об стену, а стою ровно, вровень тебе, как должна это делать жена. Я должна сказать об операции, должна взять остаток сил в кулак и сказать тебе об этой необходимости, но ты понял всё сам и опередил: – Операция? – спросил ты своим слабым голосом. – Да, – дрожью выдала я и кивнула, поджимая губы. Ты догадался сам, о чем я пришла тебя уговорить. Знал, что приду. Знал, что боюсь сама, как и ты. Знал, что я не могу. – Хорошо... Я готов. Ты так легко проговорил эти слова, желая меня успокоить. Только они совершенно не просто дались тебе в осмыслении, я знаю. Ты сильнее меня, это правда, но боишься также, только меньше этого показываешь. А я не могу перевести взгляд с твоих глаз, которые стали ещё светлее, как будто раньше не замечала этого. Я нервно сглатываю ком, который всё подступает в горле, не давая мне выплеснуть эмоции. Я должна держаться. Держаться из последних сил, чтобы слезы, которые ты видишь в моих глазах не потекли снова прочь и тебе не пришлось вытирать их. – Только если... – ты начинаешь говорить свое условие, а я готова на все. – Давай будем считать, что я сам решил. Сам?.. Сам решил сделать операцию? Не я тебя уговорила, а ты сам решил? Я не верю, честно, в то, как ты меня знаешь. Я же в этом призналась Олегу после того, как мы с тобой оба выразили свой протест операции. Не могла брать такую ответственность, ведь винила бы себя всю оставшуюся жизнь. Говорила «не смогу», вкладывая в него больше смысла. Не смогу без тебя жить, ведь винила бы себя и умерла бы – никто бы больше не увидел меня такой, какой я была с тобой. Ты всё это знаешь, поэтому и постарался своим условием освободить меня от этого. Брагин убедил меня в необходимости операции, напомнив мне, что я – жена и должна это сделать ради тебя. Отправить тебя на этот риск, который ты можешь не пережить. Но без нее всё может быть хуже. Я, конечно, знала о необходимости операции, но боялась. И ты тоже знал это, но также боялся, что она может стать тем самым «всё». Я не могу снова тебе ответить. Пытаюсь сдержать слезы, нервно и тяжело глотаю ком, а ты хочешь меня успокоить, ведь не можешь смотреть на меня такую. Я не должна лить слезы, всегда ты мне говорил. Страшно: я не знаю, что будет завтра. И будет ли мне оно нужно, когда не будет рядом тебя? Сейчас ты сам стоял и смотрел на меня светлыми глазами, в которых тоже стояли слезы. Слезы понимания. Понимания своего состояния. Понимания моего крика души и просьб, которые остаются во мне, собираясь в огромный ком. Понимания безвозвратности процесса, который должен прийти к какому-то завершению. Ты называл меня «моя девочка», а я сияла, как та самая молодая девчушка, которой показали, что она может быть любимой. Смущалась, как юная студентка, и внутри расцветала. Я хочу это ощутить вновь и ещё много-много раз, но могу лишь стоять перед тобой и пытаться находить слова, когда самой до чёртиков страшно. Я хочу снова расцвести под твоим живым и бодрым взглядом. Хочу, чтобы ты снова подошёл ко мне со спины, когда я усердно собираюсь на работу, и, остановив меня, обнял, чтобы прошептать на ухо, какая я красивая. Хочу, чтобы... Ты жил. Жил и любил. Другого мне не надо. Ты пальцами слабо касаешься моей щеки, желая заставить меня улыбнуться, и кладешь ладонь на мое плечо. А я как смотрела тебе в глаза, так и продолжаю смотреть. В этот момент я в них как будто нашла что-то новое, особенное и другое – то, что не видела никогда. В твоих глазах тоже скопились слезы, которые перемешались с усталостью и страхом. Ты боялся больше не увидеть меня, как и я – тебя. Ты прислонил голову к стене, а я повторила за тобой, медленно прикрывая глаза. Я приняла то, что будет операция. Возможно, последняя... Но нет, я не буду об этом думать. Это неправильно. Мы верим в лучшее, правда же, Ген? Верим, что сможем. Верим, что справимся. Справлялись же уже... Я раскрываю глаза и смотрю снова в твои. Мы с тобой оба боимся одного:  что снова лишимся друг друга, к которым так долго шли. Я знаю, что не смогу без тебя. Не получится. Не выдержу. И ты это знаешь, что я не справлюсь, хотя хочешь себя и меня убедить в обратном. Неужели твое «всё» наступает так быстро? Неужели и вправду наступает конец? Конец нашей нерушимости. Конец моей жизни. Но пока мы стоим напротив друга друга у всех на виду и не слышим никого, только слабое дыхание друг друга. Нервные сглатывания. И биение сердца. Оно стало одним на двоих, что я слышу тихий, но ровный ритм. Это «всё» или только «пока»? Но точно я знаю одно: я не смогу без тебя, ведь ты самый мой родной человек на всём белом свете. Ты часть меня. Ты – это я. Золото на моем пальце кричит о нашей нерушимости, которая сейчас на грани. Но я тебя отвоюю. Снова, как тогда, во имя нашей такой большой и нерушимой любви. Отвоюю и пойду на всё. Только бы жил. Только бы дышал. Только бы любил. Ведь я же тебя очень сильно люблю.