Потаённое

      — Он ведь сейчас кончит.              Шёпот Чонгука ползущей змеей тянется по всей спальне, залитой неоновым свечением и обращается к Тэхёну, сидящему напротив.              — Пусть, — отвечает он, медленно поднимая тяжелый взгляд и обращая его к Чону, нервно ерзающему на месте.              Лежащий между ними юноша, спящий и не отдающий отчета своим действиям, проводит ещё несколько раз по члену сжатым вокруг него кольцом пальцев и изливается на свой плоский живот, едва простонав.              

      🫦🫦🫦

      

      Несколькими часами ранее.

             Тэхён ленивым и даже скучающим взглядом скользит по просторному залу, держа длинными пальцами изящную ножку бокала, полного шипящим игристым. Лицо его скрыто угольно-черной атласной маской, расшитой кружевом и тонкими продолговатыми перьями, колышущимися от каждого шага или легкого поворота головы. Вокруг него полно гостей, облаченных в роскошные костюмы и вечерние платья. На чужих лицах маски невероятных видов. Совершенно разных цветов, форм, размеров и украшенные всем, чем только возможно: драгоценными камнями, перьями, стразами, бусинами, цепями, нитями, тканями, у кого-то Ким даже видел подобие сладких карамелек.              Этот бал-маскарад определенно станет лучшим событием уходящего года, о котором ещё будут долго трещать все СМИ.              Рядом колышется воздух, и в нос тут же бьет терпкий аромат знакомого парфюма, от дурманящих нот которого у Тэхёна каждый раз подгибаются ноги. Тот редкий случай, когда подкашиваются у него, а не наоборот.              Ким едва заметно переводит взгляд на подошедшего гостя не поворачивая головы и дергает уголком губ, усмехаясь. Его мотылёк расстарался и выглядит чересчур привлекательно, даже учитывая то, что нежность его идеального лица скрыта такой же черной маской, в которую вплетены атласные широкие ленты, подобные оформлению маски Тэхёна. Тонкая, заметная лишь им двоим деталь, связывающая их воедино. Но помимо этого есть довольно интересные элементы, которые Ким отмечает даже краем глаза.              — Очень экстравагантные цепи, мотылёк, — усмехается Тэхён и втягивает носом сильнее любимый запах, поворачиваясь боком к танцующим и лицом к собеседнику.              — Знал, что ты оценишь, — дрожащим голосом отвечает Чонгук, сквозь маску заглядывая прямо в глаза своему искусителю. И нескольких минут не проходит, а на дне чужих глубин уже вовсю можно различить те самые огоньки, которые Чон знает наизусть.              — Ещё больше хочу оценить то украшение, что вручил тебе утром, — Тэхён склоняет голову к плечу, переводя взгляд на приоткрытые губы, смазанные бальзамом. Мысли уже ведут не туда, а ведь он почти что не пьян.              Чонгук ухмыляется, опуская глаза и делает шаг вперед, наклоняется ближе, но не настолько, чтобы привлечь лишнее внимание и шепчет, обжигая мочку:              — Оно на мне.              Блядство.              Тэхён тут же смотрит вниз, будто пытаясь зорким глазом просканировать область брюк и разглядеть все, что под ними. Гулко сглатывает, представляя, как смотрится его подарок на…              — Если вы не против, то хочу разбавить вашу интересную беседу своей персоной, — вклинивается внезапно в их интимный диалог юноша, взявшийся не пойми откуда. У барной стойки кроме них долгое время никого не было, пока Чонгук не решился подойти и стать немного ближе, уже истосковавшийся по своему искусителю и не умеющий находиться без него слишком долго.              — Добрый вечер, — ровно отзывается Тэхён, переводя туманный взор на незнакомца, но что-то в его голосе настораживает. — Представитесь?              — Вы же не ждете, что я назову настоящее имя? — голос его кажется таким знакомым. Мелодичный, мягкий, обволакивающий, такой же как у…              — Чимин?              Незнакомец округляет глаза и это очень хорошо видно даже под огненно-красной маской, расшитой крупными стразами. Он тушуется всего мгновение, но тут же щурится, вглядываясь в Кима.              — Тэхён?              — Чонгук.              Они переводят на него взгляды, а Чон кивает, звеня цепями на маске и держится, чтобы не заржать. Что тут происходит?              — Вот те на, — Чимин закатывается первым, хлопая Тэхёна по плечу и не отводя глаз от Чонгука. — Где-где, но здесь вас встретить не ожидал.              — Можем сказать о тебе то же самое, — улыбается Чонгук такой нелепости.              Чимин — их общий друг, который, собственно, и оказался той самой свахой, слепившей этих двоих в одно целое. Только вот вся забава в том, что он об этом не знает, потому как Тэхён и Чонгук предпочитают отношения втайне: так им больше нравится, это их больше заводит. Быть вместе где-то на виду, но никому не показывать прав друг на друга — непередаваемо. А если они оказываются в общей компании друзей, то все обостряется настолько, что у обоих совсем срывает стопы, когда они, наконец, добираются до квартиры Тэхёна на окраине города. Он — владелец сети ювелирных магазинов, Чонгук же — студент последнего курса, который уже через полгода станет специалистом инженерной сферы, а Чимин? Чимин — продавец в цветочном, но нужно отдать должное — в лучшем цветочном магазине города, престижном и невероятно дорогом. Тэхён знает, потому как только там покупает невероятные букеты для своего мотылька за бешеные деньги. Как их всех свела судьба в одну компанию? Как-то. Но ни один никогда не чувствовал себя как-то не так в компании друг друга, собирались ли они вместе или кто-то с кем-то отдельно. С Чимином комфортно абсолютно всем, а о том, что этим двоим комфортно друг с другом, говорить не имеет смысла.              И если Пак посещает подобные мероприятия, потому как несмотря на свою должность продавца, имеет уже весомый доступ в светское общество благодаря своим связям, то Тэхён, а тем более Чонгук — не частые гости подобных мест. Приглашение получил Ким от своего отца, не желающего принимать участие в каком-то балу, для которого нужно выряжаться и заказывать маску. В изящной тисненой карточке было указано «+1», и теперь этот плюс один стоит рядом, не отводя глаз от завораживающего красного цвета на лице Чимина.              — Почему не сказали, что идете? — Пак обиженно дует пухлые губы, и Тэхён тут же отмечает, как под маской с цепями в глазах мотылька что-то проскакивает.              — Мы буквально в последнюю минуту решили, что поедем, — отвечает Чонгук, немного топчась на месте. Подарок ощутимо отдается в области паха. — Ты что же, ищешь очередное развлечение?              Чимин — любитель острых ощущений, и банальные связи на одну ночь в скучной позе под одеялом без света явно не для него. Зачастую он посещает подобные мероприятия только для того, чтобы отыскать что-то довольно нетривиальное и интересное.              — Да, моя прежняя пассия заявила, что не хочет больше ощущать себя сексуальным объектом. Ему, видите ли, нужны чувства.              — А тебе они по-прежнему не нужны? — издевается Тэхён, делая глоток игристого и не сводя глаз с Чонгука.              Мысль о том, что его подарок на мотыльке, распаляет так сильно, что приходится тушить себя прохладой алкоголя и давать мозгу плыть.              — Что ж, я тут заприметил одну интересную пару, самое время окучивать.              И Чимин удаляется от них вглубь зала, пытаясь глазами как можно скорее из общей толпы выцепить двух невероятно статных молодых людей, по которым отчетливо ясно, что они в отношениях, а значит, можно попытаться стать третьим.              — Ты почти что прожег во мне дыру, — ухмыляется Чон, облокачиваясь о столешницу барной стойки спиной. — Чимин мог заметить нездоровый блеск в твоих глазах.              — Настолько безумно я выгляжу?              — Чересчур.              И Тэхён даже не пытается отрицать, зная, что именно таким он и является, когда его мотылёк рядом. Сродни одержимости, неконтролируемой зависимости, которую необходимо подпитывать ежедневно. Поначалу, такое отношение к себе несколько настораживало и даже пугало, ведь Чон никогда не ощущал себя настолько значимым и важным для кого-то — в прошлых отношениях его не ценили. А тут Ким словно отдувается за всех, кто когда-то был рядом с Чонгуком, но не додал ему любви и ласки. И это, временами нездоровое, влечение и нужда словно у наркомана в очередной дозе по сей день вызывает у мотылька смешанные чувства. Он полностью доверяет Тэхёну, но все же не может иногда поверить, что тот до одури погряз в нем, да так, что уже не выудить.              — Твой подарок немного тесный, знаешь? — вбрасывает провокацию Чон, а после лукавыми глазами ласкает чувственные губы Тэхёна, неприкрытые маской. — Так и хочется снять. Точнее, — он склоняется прилично ближе, — чтобы ты снял его.              Последнее, брошенное шепотом, доводит до точки кипения, и несдержанность Кима берет верх, вынуждая его довольно осторожно подхватить мотылька под локоть и повести за собой из общего зала. Они оказываются в холле огромного особняка, который был снят организатором вечеринки для всех гостей, если вдруг кто-то захочет остаться на ночь. Комнат предостаточно, время ещё раннее, так что вряд ли их кто-то застукает.              Но это слишком просто и скучно, Тэхён любит иное. Он поднимается по широкой лестнице с гладкими лакированными перилами из дерева, не отпуская Чонгука и не давая ему шанса повернуть обратно.              — Вот так сразу? А поцелуй для аперитива хотя бы будет? — глумится Чон, на миг замирая на ступеньку ниже и останавливая своего мужчину. Тот оглядывается и смотрит на мотылька сверху вниз, отчего колени Чонгука тут же подкашиваются.              Его любимый угол обзора — снизу. Видеть возвышающегося над собой искусителя, давящего силой потемневших от желания глаз — истинное наслаждение, которого Чон себя никогда не лишает, подчиняясь на раз.              На два он обычно дразнит, вульгарно облизывая кольцо в нижней губе, зная, как от этого у Тэхёна пелена на глаза опускается.              Так и сейчас: мотылёк увлажняет языком металл, вдетый в губу, глядя преданным питомцем снизу вверх, а самого ноги не держат. Искуситель не думая хватает за щеки одной рукой и тянет на себя, вонзаясь в губы, по которым успел истосковаться за несколько часов. Кусает до боли нежность чужого рта, проталкивает язык глубже, выбивая из легких кислород, а рукой подхватывает за талию, чтобы прижать к себе сильнее.              — Аванс принимается, — язвит Чонгук, до зуда на языке обожающий подстегивать своего мужчину.              — Кто-то сегодня слишком дерзок, — констатирует Тэхён, а после кончиком языка мажет по верхней губе Чонгука и вновь переплетает пальцы, чтобы повести за собой наверх. Второй этаж расходится очень широко, увенчанный перилами по всему периметру. Стоя в открытом коридоре, сведенном буквой П, можно наблюдать за тем, что происходит в холле и на первом этаже.              И именно здесь останавливается Тэхён, не заходя ни в одну из комнат. Нетерпеливо вжимает Чонгука в роскошные массивные перила животом, сам прижимается к спине грудью и горячо дышит в загривок, а после шепчет на самое ухо:              — Молись, чтобы никто не вышел из общего зала, мотылёк, — сбитое дыхание прожигает ушную раковину, а Чон гулко сглатывает, ощущая как к его заднице прижимается ощутимое возбуждение.              — Серьезно? Здесь? — на миг он сомневается в происходящем, не желая быть застигнутым кем-то. Представляет, какова будет картина, если кто-либо из гостей выйдет в холл.              Даже голову особо задирать не придется, потому что происходящее на втором этаже будет видно даже из дверного проема.              И это… Заводит сильнее.              Чонгук машинально запрокидывает голову назад, желая прильнуть к Тэхёну ещё ближе, а тот тут же пользуется моментом и вгрызается в молочную шею, следы на которой мотылек ещё так старательно утром замазывал. Терпя горечь тонального крема, Ким добирается до самой кожи, до сладковатого ее вкуса, вечно фантомно существующего на кончике языка Тэхёна. Проходится по имеющимся фиолетовым меткам, оставляет поверх новые, заставляя Чонгука издать первый стон.              — Веди себя тише, мотылёк, — проговаривает в очередной засос искуситель, но улыбается немного пьяно, оглушенный этим раскатом мелодичного голоса. — Ты же не хочешь, чтобы сюда все сбежались.              Но Чонгук почему-то очень даже хочет. Стоит только представить, что сейчас кто-то застукает их, так кровь к щекам приливает безбожно, а сердце в груди мечется быстрее.              — А если я… — судорожно выдыхает, потому как тэхёнова ладонь по-хозяйски касается его ширинки на карго. — Хочу…              — Тогда, — Тэхён расстегивает молнию, нетерпеливо кусает вновь шею и продолжает, — пока я буду брать тебя прямо здесь, можешь не сдерживаться, мотылёк.              Контрольный в голову — зеленый свет. Чонгук знает, что в голове его искусителя дремучий лес и демоны никогда не спят, но они вроде обусловились о тайне их отношений. И он никак не предполагал, что сейчас Тэхён позволит быть шумным, наплевав на вероятность быть обнаруженными.              — Тебе ещё предстоит постараться сделать так, что я хотел быть громким, — подхлестывает мотылёк, а сам задом сильнее к паху жмется, млея от ощущения твердости, трущейся о его ягодицы.              — Дразнишь, — довольно опасный смешок слетает с губ Тэхёна, а ладонь уже забирается под кромку белья.              — Ах, — рваный выдох рвется наружу против воли, когда Чонгук ощущает неполное прикосновение пары пальцев к своей головке.              Ким знает, что Чон моментально вспыхивает и полнится раздражением, когда он делает все недостаточно уверенно и даже грубовато, злится, когда искуситель играет в нежность, когда можно быть обезумевшим и вожделеющим настолько, что кровь в жилах бурлит едкой пеной. И сейчас, когда кончики пальцев ласкают чувствительную головку, оставляя все остальное без внимания, мотылек сводит зубы и шипит, двигая бедрами навстречу в попытке добиться большего.              — Что такое? Тебе чего-то хочется? — свободной рукой Тэхён прихватывает Чонгука за шею и легонько душит, отбрасывая в сторону желание сжать совсем сильно.              — Ты прекрасно знаешь, ахх, — вновь роняет легкий стон, когда юркие пальцы задевают уздечку. — Чего я хочу. Возьми его нормально.              — Нееет, — тянет хищно Тэхён, сдавливая нежность шеи сильнее, что выбивает очередной выдох. — Я ещё не полюбовался подарком.              Он вынимает руку из-под белья и точным движением разворачивает мотылька к себе лицом, с мгновение прожигает взглядом, не сулящим ничего кроме необузданной близости, а после опускается на колени и спускает темно-синюю брендовую материю до колен.              Вторая любимая картина Чонгука: видеть Тэхёна пред собой на коленях. Видеть, как этот властный мужчина умеет опускаться перед тем, кого обычно трахает до трясущихся конечностей и сорванного голоса — непередаваемо. Член Чонгука дергается, привлекая к себе внимание.              Тэхён подушечками пальцев неторопливо оглаживает тончайшие переплетения украшения, унизанные многочисленными камнями, сияющими перед лицом. Изящные линии напоминают паутину, созданную дизайнером хаотично, но до того прекрасно, что Ким не может отвести глаз и рук от своего же подарка, так органично сидящего на основании члена и свободно висящего кончиками на яйцах. Искуситель видит, что Чонгук не солгал — полуцепь действительно сидит плотно, но это лишь потому что член стоит колом, требуя ласки. И в некоторых местах выпирающие вены довольно сильно переплетаются с тонкими цепями, но Тэхён даже не думает снять все это великолепие. Он, поднимая восхищенный взгляд, высовывает язык. Слишком сильно, до конца, обхватывая крепкие бедра Чона, чтобы не дать тому дернуться. И проводит влажную тропу от самой нижней, свисающей на мошонке цепочке, до середины члена — там кончается подарок.              Чонгук готов спустить уже сейчас от такого зрелища, но он стискивает зубы, не давая всхлипу протолкнуться сквозь них. Тэхён повторяет свою манипуляцию, словно облизывает леденец, который ему вручают только по праздникам, и замечает, как мотылек пальцами сжимает перила по бокам от себя, укладываясь на них спиной. Словно распятый, подставляющийся и жаждущий — такой, от которого искуситель особенно съезжает с рельс. Он губами вбирает головку и языком проезжается по уздечке, вырывая таки жалобный стон. У самого под бельем все натянуто до предела, но то, как сейчас над его головой сопит Чонгук, пытаясь удерживать стоны — слаще, чем собственное удовольствие, и он продолжает, беря глубже и ощущая шероховатость камней и цепочек внутренней полостью рта. Нарочно придавливает украшение сильнее, чтобы доставить некий дискомфорт, который тут же перемешивается с острыми импульсами наслаждения, проходящими по всему телу накатывающими волнами.              — Тэхён, блять, — шипит Чонгук, когда Ким особенно сильно сжимает губами член, чтобы украшение болезненно впилось в чувствительную плоть. — У меня…              Но договорить не в силах, потому как давится очередным полустоном, запрокидывая голову назад, отчего его шея моментально натягивается, а внутри Тэхёна тут же начинает полыхать желание вонзиться в этот выпирающий кадык, то и дело дергающийся от сглатывания вязкой слюны.              — У тебя что? — отрывается от любимого вкуса нежнейшей кожи и глаза вверх поднимает, смотря на мотылька исподлобья. — Выдержка трещит? Сам вижу, — наглая усмешка заводит ещё сильнее.              Чонгук редко позволяет себе подобное, но сейчас атмосфера накаляется до того стремительно, что он не осознает, как хватает чужие идеально уложенные пряди и прижимает тэхёнову голову к члену, вынуждая снова заглотить его.              Сложно представить, насколько охуевает Тэхён, но глупо отрицать, что ему до дрожащего рассудка нравится, когда его маленький мотылёк может дать себе такую волю. Он позволяет сегодня поруководить, снова вбирая распухшую головку в тесный влажный вакуум своего рта.              То и дело поднимает глаза наверх, ибо наблюдать, как прикрытые веки под темной маской часто жмурятся, а рот приоткрывается шире, выпуская наружу уже неконтролируемые гортанные стоны — крышесносно. И у самого под брюками член уже сочится предэякулятом обильно, до одури хочется прикоснуться к себе, чтобы хотя бы на жалкую сотую снять тугое напряжение, но мучить себя Тэхён тоже очень даже любит. Мазохист и пленник собственных ощущений, вечно балансирующий на грани потери сознания.              Если сейчас кто-то из зала выйдет продышаться в прохладный холл, то тут же задохнется от столь откровенного зрелища, разворачивающегося на втором этаже. Распластанный на широких перилах Чонгук, принимающий развратную ласку так сильно старающегося Тэхён меж его ног, чуть разведенных в стороны. Слишком откровенно.              — Хочу… — хрипит Чон, ощущая как узкая влажность чужого рта подводит к краю умело, зная наизусть, как нужно доставлять удовольствие.              — М? — искуситель даже не останавливается, наоборот, пытку ускоряет, наращивая темп и сильнее сжимая бедра пальцами, увенчанными тонкими кольцами.              — На лицо тебе… хочу, — задыхается собственной смелостью Чонгук, но сейчас за него высказываются его внутренние черти, которые на привязи сидели так долго, что он успел позабыть о них.              Тэхён хлестко шлепает мотылька по бедру, обжигая ударом, говорящим «Не наглей, знай свое место». Но, блядство, он солжет, если ляпнет, что именно сегодня не хочет того же самого. Хочет, чтобы теплое густое семя затопило бархат его холеной кожи, чтобы стекало по щекам и подбородку, пачкало рубашку. Он даже тянется к плотной маске, чтобы все же содрать ее и позволить Чонгуку, мать его, все, что он сейчас хочет, но не успевает дотронуться до аксессуара, как где-то за пределами сознания слышится звон разбитого бокала. Чон на мгновение возвращается в реальность, оборачивается на звук и внизу…              Чимин в полнейшем недоумении таращится на своих друзей, раскрыв рот и вскинув брови, которые выползают за пределы огненной маски. И Чонгука захлестывает адреналином настолько, что он вместо того, чтобы прекратить непотребство, ставшее достоянием их общего друга, наоборот, сильнее сжимает пряди на тэхёновом затылке и толкается в самое горло глубже, резче. Он отворачивается, но буквально ощущает этот потяжелевший, мутный взгляд Чимина, продолжающего смотреть.              Тэхён берет глубоко, даже не давится, позволяя мотыльку толкаться в своем ритме, в довесок продолжительно мурлычет, посылая по члену долгую волну вибрации, и Чонгук больше не заставляет себя оставаться у края. Сигает в пропасть безумного оргазма, который вспышкой врезается в память. Искуситель не пытается отстраниться, наоборот — сглатывает все до последней капли, и только после этого где-то под ними слышится хруст стеклянной крошки разбившегося бокала под ботинками, шаги, а после и тишина.              Медленно приходя в себя, Чонгук глядит за плечо вниз, но друга там уже нет. Он фокусирует взгляд на Тэхёне, уже поднявшемуся на ноги и подошедшему вплотную.              — Не знал, что у тебя фетиш на такое, мотылек, — скалится, ладонью поправляя все еще стоящий член в брюках. — Кончил от того, что нас все-таки кто-то заметил.              — Не поэтому, — Чонгук тянется к ширинке на чужих брюках, — а потому что я уже забыл, насколько ты хорош в горловом.              Он хочет спустить струящиеся брюки вдоль крепких бедер искусителя и отдать ему должное — тоже довести до оргазма, но Тэхён тормозит его, перехватывая юркие пальцы.              — Не представляешь, как сильно я хочу увидеть твои губы вокруг своего члена, но придержим это до дома. Не уверен, но среди гостей уже явно пошел слушок о двух извращенцах, — хохотнув, он целует мягкий висок мотылька и ведет за собой обратно по лестнице. — Кстати, ты не видел, кто был внизу?              И на секунду замирает на последней ступеньке внизу, когда слышит внезапное «Чимин».              — Твою ж мать, — выдыхает с некой усталостью. — Ладно, мы все равно собирались рассказать ему о нас в ближайшее время.              Чонгук открывает рот, чтобы что-то сказать в ответ, но оба резко оборачиваются ко входу в зал, откуда вдруг доносятся женские вскрики и какая-то возня вперемешку с хрустом бокалов.              Войдя внутрь просторного зала, видят дебильную картину, в которой плохо стоящий на ногах Чимин стоит полусогнутым напротив двух молодых людей, до этого момента вылизанных, но теперь облитых чем-то размыто-красным, похожим на вино. Волосы их растрепаны, в то время как у Пака разбита губа, а потерянный взгляд копошится где-то в зазорах между кафелем под ногами.              — Что здесь происходит? — Тэхён бросает беглый взгляд на двоих противников своего друга, подходя ближе и беря того под локоть.              — Заберите своего озабоченного отсюда, — плюет грубо один из напомаженных парней за спиной. — Устроил здесь бордель.              — Пасть свою закрой, ушлепок, — харкает в ответ Чимин, отправляя сгусток розовой от крови слюны тому под ноги, минуя держащего его Тэхёна.              — Ах ты ж, — юноша хочет броситься вперед, чтобы ещё раз проехаться по точеной скуле и расквасить нежное лицо, но Чонгук поспевает вовремя и перехватывает незнакомца.              — Мы уходим, ладно? Уходим, — примирительно бормочет он, сдерживая довольно тяжелую тушу в своих, уже не кажущихся крепкими, руках.              Тэхён волочет за собой Чимина, раз через раз переставляющего ноги, дотаскивает до автомобиля на парковке и вынимает из кармана ключи.              — Я не сяду с тобой нетрезвым в тачку, — укоризненно произносит Чон, затолкав перед этим Пака на заднее.              — Что, боишься, что начну приставать как тогда, когда мы ехали с вечеринки Джуёна?              Чонгук ухмыляется, вспоминая ту бредовую поездку домой: Ким выпил крайне мало, но за руль лучше бы не садился. Обожаемая до безумия скорость, ночные огни за окном и небольшой процент алкоголя в крови распалили искусителя настолько, что тот не удержался и довел сидящего рядом Чонгука до оргазма довольно быстро, но едва не потеряв управление на последнем повороте к дому.              — Да, не хочу разбиться, пока твоя рука будет где-то в моих трусах.              — Ты что, при Чимине я не смогу полезть к тебе, — издевается Тэхён, открывая водительскую дверь.              — Да что ты? — но мотылёк сегодня словно смелой воды выпил, иначе не объяснить то, с какой наглостью и вызовом в глазах он захлопывает ее обратно и отбирает ключи. — Ты и не такое можешь.              И Тэхён развязно улыбается, уводя глаза в сторону, выглядя при этом до дрожащих колен сексуально, но Чонгук гонит прочь наваждение и садится за руль.              Они едут в полной тишине до тех пор, пока сзади не доносится равномерное сопение, означающее, что Чимин таки уснул.              — Что это на тебя нашло сегодня? — интересуется Тэхён, бросая любопытный взгляд на сосредоточенный профиль мотылька.              — О чем ты? — Чонгук прекрасно понимает, но медлит с ответом.              — Не прикидывайся, — понижает голос искуситель, боясь, что их общий друг может проснуться. — Вел себе крайне… интересно. Да, «интересно» подходит.              — Тэхён, давай оставим разговоры до дома, — шепчет Чон, оглядываясь через плечо на Чимина, откинувшего во сне голову назад. — Не лучшее место и время обсуждать наш секс.              — Как скажешь, мотылёк, — хмыкает Тэхён и нагло хватается за бедро, сжимает немного, чем пускает мгновенную реакцию по телу Чонгука в виде накатывающей волны жара. — Дома, так дома.              — Неисправимый, — фыркает мотылёк, едва сводя ноги вместе, но Кима это лишь раззадоривает, и он ведет ладонь выше, издеваясь неторопливостью. — Ты отвлекаешь меня от дороги, — шипит.              Тэхён полностью игнорирует реплики, продолжая свой неторопливый путь по ткани чужих брюк, через которую ощущается крепость и тепло уже взволнованного тела. Добирается до ширинки и в миг спускает собачку вниз, жадными глазами следя за каждой, даже секундной эмоцией на лице Чонгука. Тот очевидно крепче сжимает руль, а глаза сужает ещё больше, чтобы все же держать взгляд хотя бы немного сфокусированным на дорожном полотне и ползущих впереди автомобилях. Он очень надеется на красный сигнал светофора, маякующего впереди, чтобы остановиться хотя бы на пару минут, вытащить чужую ладонь из-под белья, что так ловко уже туда проникла, и остановить Кима. Но зеленый свет не щадит, продолжая их путь без остановок.              Пальцы собирают пару выделившихся капель смазки и размазывают по головке, стиснутой ладонью и накрытой тесным бельем. Чонгук ощущает, как внизу живот адски берется спазмом, а ниже все пылает от чувственных касаний и неторопливых движений сверху вниз и обратно. Мотылёк стискивает зубы, боясь даже шипящий свист пропустить, ибо остатками неплывущего мозга он все еще помнит, что сзади находится Чимин, разбудить которого очень бы не хотелось. Но стоит Тэхёну чуть развернуться боком и наклониться к паху лицом, у Чонгука последнее из легких выбивает мгновенно.              Искуситель так никогда не делает, когда Чон водит машину, оттого до ужаса волнительно, а возбуждение доходит до какой-то крайней точки, коей Чон прежде не знал. Он ерзает под чужими руками, впервые боясь тэхёновых губ на своем члене, но он зажат креслом и рулем, управляемым автомобилем и каким-никаким вниманием, которое уже ощутимо сдает. Он несколько раз пытается совершить обгон, когда этого лучше не делать, но он не может иначе — остановиться тоже не может, наоборот, давит в педаль газа сильнее. Неосозаннно, ведомый лишь захлестывающими ощущениями и уже неконтролируемым желанием кончить. Кажется, уже и плевать на Чимина.              Тэхён все же смыкает свои чертовы губы на распухшей розовой головке и обводит ее языком, все же руша заслонку и побуждая Чонгука простонать. Он поднимает голову вверх, чтобы полюбоваться тем, как приоткрылся чувственный рот и прикрылись глаза на мгновение, но он видит мотылька, упрямо сопротивляющегося и не отрывающего взгляда от дороги. Не понимает. Что за чертовщина?              — Ты ещё вздумал останавливаться? Издевательство, — отчаянно зудит Чон, когда ласка внезапно обрывается. Ким все же продолжает, перед этим бросив взгляд назад и убедившись в том, что Чимин по-прежнему спит. Снова обволакивает густой жаркой влагой своего рта зовущую головку, залюбливает языком вдоль и поперек, начиная движения головой вверх-вниз, и снова слышит блядский стон. Тут же вскидывает голову к мотыльку, но очевидно, что это — не он. Да и уже становится понятно, что тон голоса отличается, однозначно.              Тэхён выпускает изо рта свою любимую игрушку и вновь таращится меж сиденьев на Чимина. Спящего, мать его. От странных мыслей его отвлекает Чонгук, снова позволяющий себе нечто своенравное: он впивается пальцами в пряди на тэхёновой макушке и разворачивает к себе лицом, отвлекаясь от последнего перед домом квартала на пару секунд.              — Блять, Тэхён, закончи уже начатое, — похож на насупившегося кота, у которого спина выгибается и шерсть дыбом встает. — Раз я перегнул сегодня, думаешь, можешь так мучить меня?              — Дай только кое-что проверю, — искуситель отрывисто целует его в губы и, когда мотылёк уводит глаза к лобовому, спускается ладонью к изнывающему органу, но глазами упирается в Чимина, расставившего шире колени и по-прежнему спящего. Тэхён вновь принимается за ласку, сразу же набирая скорый темп — ехать то осталось совсем ничего, буквально пару минут, и вглядывается в спящее нежное лицо, объятое полумраком салона. Пак едва сводит брови, грудь вздымается чаще, и взгляд Тэхёна на автомате следует вниз.              Блять.       Говорящая выпуклость сразу же привлекает внимание.              Ким совершенно ничего не понимает, но когда он слышит шумный выдох справа от себя и тут же ощущает липкое горячее марево на своих пальцах, снова слышит этот звонкий высокий стон. Теперь, видя лицо друга, он понимает, что все это время стонал в машине только один человек. И это был Чимин.       

      🫦🫦🫦

             Они укладывают друга на кровать в просторной темной спальне. Это квартира Тэхёна, но Чонгук здесь настолько частый гость, что эта постель — его уже давным-давно. Но он почему-то все же не решается переехать, хотя Ким предлагал уже не одну сотню раз.              — Что-то не так? — интересуется Чон, когда они оказываются в ванной и скидывают надоевшие рубашки. — Что за задумчивое выражение лица?              Тэхён швыряет свою одежду в корзину для белья, оставаясь совсем нагим и выдыхает.              — Мне показалось, что… Блять, нихрена мне не показалось. Чимин отчетливо стонал, пока мы с тобой забавлялись.              — Забавлялись, — усмехается Чонгук, тоже уже оставаясь без одежды и украшения, а после шагает в душевую, обложенную черной матовой плиткой с имитацией светло-серых разводов. — Буду знать, как ты называешь минет. Может тебе послышалось? — он включает горячую воду, даже слишком горячую, обожая вариться в кипятке.              — Я видел, как ты сжимаешь губы, чтобы и звука лишнего не издать, — Тэхён входит следом и закрывает стеклянную дверцу, ощущая, как горячий влажный пар тут же обволакивает его уставшее тело. — И я потом в упор на него смотрел. Он, сука, стонал. Спал при этом! А ещё…              Но он больше не договаривает о том, что видел отчетливый стояк под брюками, потому как Чон уже пускает в ход запретные приемы, заставляющие заткнуться: утягивает за шею под упругий напор воды и целует.              — Забей, мало ли что ему там снилось, — низким голосом произносит Чонгук, и от него искусителя ведет сразу же. Он напрочь забывает о Чимине и глупостях, что были в машине ещё с полчаса назад, вжимает мотылька в кафель и теперь уже сам проникает в чужой рот.              Мыться вместе стало негласной традицией, которую эти двое соблюдают почти всегда, когда Чонгук остается на ночь. И каждый раз они не удерживаются от того, чтобы приласкать друг друга и обязательно довести до оргазма, который усиливается в разы под потоками кипятка и в духоте плотного пара.              Так как в квартире ещё не до конца обустроена гостиная и спальное место — единственная кровать, то после душа они решают, что лягут с Чимином, ведь другого выбора попросту нет: диван в гостиную Тэхён заказал только на прошлой неделе.              — Не, ну ты глянь, развалился как, — фыркает он, включая в спальне лишь приглушенный лиловый неон под потолком. Пак устроился посередине огромной постели, раскинув в сторону руки и подогнув одну ногу в колене. Даже не просыпался.              — Ничего, у тебя гигантское ложе, мы уместимся, — хохочет Чонгук, опускаясь справа от друга, в то время как Тэхён ложится слева и укладывает его руку ему же на грудь.              Засыпают довольно быстро, оба измотанные сегодняшним днем и событиями, а Тэхён и вовсе имеет особенность отключаться за пару минут, поэтому сон настигает его почти что сразу, как только он касается подушки.              Сколько он проспал, понятия не имеет, но нехотя пробуждается от непонятной возни где-то справа от себя. Лежа на спине, он лишь поворачивает голову к Чимину, который то и дело вертится на подушке из стороны в сторону, хватая ртом воздух. За ним выстраиваются очертания Чонгука, приподнявшегося на локте и наблюдающего за другом со странно-блестящими в полутьме глазами.              Тэхён следит за взглядом мотылька и только сейчас осознает весь пиздец ситуации: Чимин, находясь во сне, мастурбирует, лежа в их кровати.              Но удивление длится всего пару секунд, а после все складывается в голове скорым пазлом. Ким снова переводит взор на Чонгука, который в это же мгновение сглатывает сгусток слюны, и голову простреливает безумной мыслью. Той, к которой он шел довольно долго и не очень-то уверенно, но сейчас почему-то все кажется до странного простым и… Возможным.              Чон, наконец, замечает, что Тэхён уже не спит и наблюдает за происходящим, а потому шепчет через Чимина:              — Что происходит? Он ведь спит.              — Думаю, это какая-то его особенность, — хмурится Тэхён, глядя на зажмуренные веки Чимина и пухлые аппетитные губы, широко раскрытые и хватающие воздух перед кульминацией.              — Может, разбудить? Или мы так и будем пялиться? — но все еще пылающий блеск в глазах мотылька говорит о том, что да, он не против пялиться до самого конца.              — Нет, — отрезает искуситель, желая посмотреть, как далеко сможет зайти Чонгук. Насколько безумны его тайные желания, насколько он сможет им поддасться сегодня?              — Вдруг здесь как с лунатизмом: нельзя будить в такой момент, — жмет равнодушно плечами Тэхён, а сам следит за сменяющимися эмоциями на лице Чона.              Он явно ненормальный, но его пиздецки заводит то, как его мотылёк таращится на чужой член, что уже каменеет головкой и вот-вот зальет все белесыми каплями.              — Он ведь сейчас кончит.              Шёпот Чонгука ползущей змеей тянется по всей спальне, залитой неоновым свечением и обращается к Тэхёну, сидящему напротив.              — Пусть, — отвечает он, медленно поднимая тяжелый взгляд и обращая его к Чону, нервно ерзающему на месте.              Лежащий между ними юноша, спящий и не отдающий отчета своим действиям, проводит ещё несколько раз по члену сжатым вокруг него кольцом пальцев и изливается на свой плоский живот, едва простонав.              Чонгук отворачивается, прикусывая нижнюю губу и думая, что Тэхён этого не заметит, но он ошибается. Искуситель не мигая следит за неловкими хаотичными движениями мотылька по одеялу, по рукам, якобы поправляющим подушку и видит, что Чона увиденное явно завело.              Ненормальная мысль пульсирует в мозгу, но Ким через стиснутые зубы принимает ее, наступая на собственное горло. Нужно будет утром лишь поговорить с Чимином и надеяться на положительный ответ.              Он вынимает из прикроватной тумбочки упаковку влажных салфеток, заботливо утирает липкий живот и обмякший член, пальцы, что так и продолжают окольцовывать орган, а после накидывает тонкое одеяло на друга. Чонгук уже спокойно лежит по другую сторону, обнимая подушку и пытаясь уснуть. Но щеки пылают румянцем, а сам он гонит прочь идиотские мысли, что раскручивают его голову.              Вскоре слышится ровное дыхание обоих, а Тэхён даже не пытается уснуть, потому как теперь ему приходится слишком много думать.              Да, Чонгук как-то раз обмолвился о том, что хотел бы попробовать что-то новое, и этим «чем-то новым» он обозначил секс втроем. Киму в тот вечер, когда они оба напились вусмерть, пришлось почти тисками тянуть это бредовое признание из мотылька, потому как он хотел, чтобы в их постели никогда не угасало пламя интереса. Но ответ немного удивил его, это читалось в округлившихся глазах и будто бы на миг протрезвевшем лице. Чонгук нервно рассмеялся и, опустив глаза в пол, пробормотал, что это — неудачная шутка и ни о чем таком он никогда не думал и не хотел.              Только Тэхён до сих пор помнит этот разговор, а сейчас, когда видит, как его мотылёк реагирует на кого-то третьего в их постели, тем более в таком необычном контексте, понимает, что, кажется, готов пойти на это. Пусть он сам себя будет считать безумцем, если согласится, потому как в его картине мира это несколько за гранью. Потому что он, блять, не может допустить и мысли, что его Чонгука коснётся кто-либо другой.              Но его одержимость этим человеком толкает на то, что ломает его принципы. И он попробует. Просто попробует, что может случиться? Главное, чтобы это был кто-то знакомый и близкий, иначе Тэхён не сможет. Кому-то для подобного опыта, наоборот, проще подобрать человека совершенно незнакомого, но он другого склада. Свое драгоценное сможет доверить только тому, кому доверяет самого себя. И это — Чимин. Другой кандидатуры быть не может.              Он обещает себе завтра каким-то образом вытянуть друга на этот пикантный разговор и поворачивается к нему лицом, ложась на бок. Только вот заснуть так и не выходит.              Эта ночь явно не собирает заканчиваться так просто. А атмосфера продолжает накаляться, как только Пак через некоторое время, продолжая мирно сопеть носом во сне, бессознательно укладывает маленькую ладонь на скрытое одеялом бедро Чонгука. Просто кладет, лежа на спине и немного раскинув ноги в стороны. А мотылёк тут же просыпается, всегда спящий очень чутко и восприимчиво к любому шороху.              Он бросает сонный взгляд вниз и понимает, что его касается не обладатель такого права. Чон тут же смотрит на Тэхёна, приподнявшегося на локте и глядящего в ответ. Сиреневый тусклый свет лежит на его атласном лице, подсвечивая кожу и делая тяжелый взгляд ещё ярче. Чонгук немного ерзает, но ладонь никуда не девается. Наоборот, от лишних движений, словно получает сигнал к продолжению и сжимает плед, прихватывая кожу бедра под ним.              Мотылька обдает плавной тягучей волной, и ему стыдно в этом сознаться даже самому себе. Разве он должен ощущать щекотку возбуждения от рук чужого мужчины? Нет, блять, не должен. Но он все же чувствует и в страхе снова смотрит на искусителя, который молчит и позволяет.              — Тэхён, давай разбудим его, — просит шепотом Чон, боясь собственных реакций. — Происходит какая-то хрень.              — Которая тебе нравится, — констатирует Ким, не шепча. И от глубины его голоса у Чонгука скручивает нутро. Каждый раз он молниеносно реагирует на этот томный голос, будет никак не привыкнет, что тот обращается к нему одному.              — Чего? Нет, — морщится мотылёк, но снова начинается возня, прерывающая диалог.              Чимин неторопливо поворачивается на бок, лицом к Чонгуку и опять довольно свободно укладывает ладонь на его бедро, а после она сама по себе ползет к паху. Мотылёк задерживает дыхание и замирает, боясь своими движениями спровоцировать на что-то большее спящего друга. Но от Тэхёна не укрывается тот факт, что Чон не удержал шумного выдоха, когда его коснулись в запретном месте.              Он должен испытывать ревность и дикое желание отодрать чужие пальцы от принадлежащего только ему Чонгука, но вместо этого он продолжает наблюдать, пока от нарастающего возбуждения во рту скапливается вязкая слюна.              Он точно ненормальный.              — Тэхён, — шипящей змеей зовёт его Чон, когда чувствует, как теплые пальцы поглаживают член сквозь одеяло, изредка сжимая, отчего по телу расползается жажда большего. — Мне плевать, если этого делать нельзя, я бужу его.              — Нет, — запрещает искуситель, звуча громко и без шанса на оспаривание.              — Но он же лапает меня, — мотылёк определенно возбуждается, и ему пиздец как стыдно за это, но он будто не может взять чужую ладонь и убрать в сторону. На него давит взгляд Тэхёна, почти что приказывающий смиренно принимать это.              И это, если честно, очень настораживает. Кому как не Чонгуку знать о том, какой искуситель — собственник? Безумный, ревнивый и способный в секунду превращаться в адскую гончую, если видит хотя бы один сальный взгляд на своем мотыльке. А тут полное бездействие. Чон нихрена не понимает, продолжая чувствовать уже более настойчивые движения на каменеющем члене.              — Тебе нравится.              — Нет, — обманывает Чонгук.              — Да, — считывает ложь Тэхён.              — Блять, нет, — мотылёк с шепота переходит на голос, громкостью которого все же будит Чимина.              Ким продолжает следить за представлением, лежа полубоком и подперев голову, пока Чон сжимает губы в трубочку и специально не отодвигается, чтобы его друг, наконец, понял, что вытворяет во сне и устыдился.              Пак, хмурясь, сонными глазами бродит по лицу Чонгука, а после ведет взгляд к собственной ладони, что сжимает чужой член. Он одергивает руку, закусывая щеки и покрываясь пунцовым цветом.              — Чонгук, прости, — мямлит Чимин, желая с головой нырнуть под одеяло и больше никогда оттуда не вылезать. — Блять, прости, правда, я не могу это контролировать.              — Что «это»? — интересуется сипло Чонгук, пытаясь думать о чем-то стороннем, чтобы стояк сошел на нет и не привлекал ничьего внимания.              — Моё отклонение, — выдыхает Пак, усаживаясь в постели и потирая щеку. — Во сне могу делать подобные вещи, а наутро ничего не помнить, — некоторая пауза, чтобы собраться с мыслями. — Это началось ещё в подростковом возрасте. Кажется, мне было шестнадцать, когда я впервые узнал об этом. Так же ночевал у друга, напившись, а утром встретил его взгляд, полный бешенства. Я лез к нему в трусы, пока спал, а после…              Дальше не продолжает, ибо стыдно. Он ни с кем никогда не делился этим, даже с ними — его друзьями. Просто потому что незачем. Есть и есть, к чему им знать такие подробности о нем? Теперь то, конечно, все вылезло наружу таким нелепым образом. Но Чимин ведь не причастен по сути к этому, верно? Не верно, потому что он забыл упомянуть одну важную деталь: тело его действует само по себе только в сторону тех, к кому психологически привязано.              Те, к кому он испытывает какие-либо чувства, могут стать объектами.              — Что ж, это все объясняет, — с неким облегчением выдыхает Чонгук, косясь на Тэхёна за спиной друга. Но встречается со взглядом, который не то, что остыл, а наоборот — уже набрал нехилые обороты и полыхает так, что мотылёк гулко сглатывает. Внизу не стихает, а от этих черных радужек ещё быстрее твердеет.              — Я не делал ничего, кроме этого? — Пак только сейчас ощущает, как внизу белье натянуто от возбуждения, которое возникло пока он ощупывал Чонгука. Блять, стыдоба. Хорошо, что он сидит и двое за его спиной ничего не замечают.              — Ну как же, — вступает в беседу Тэхён, садясь рядом и касаясь чужого худого плеча своим. — Дрочил, пока спал между нами.              — Тэхён, — шикает на него Чон.              Но искусителю нет до этого дела, у него в голове уже полночи зреет план, который он намерен выполнить, тем более пока подворачивается такая удачная возможность.              — А что? Здесь все взрослые люди, кого-то смущают прямые формулировки? — Тэхён наглым взглядом обхаживает профиль Чимина, красоту которого отмечает только сейчас, спустя столько лет дружбы. Острые скулы, кожа лоснящаяся словно шелк, а губы — пухлые, чувственные и до жути… Манящие.              — Охх, — роняет голову на грудь Пак, выдыхая. — Мне даже нечего ответить на это.              — Ничего страшного, нам понравилось, — буднично произносит Ким, не сводя глаз с Чимина и пытаясь уловить его эмоции. Понять, способен ли тот вообще на то, что он хочет предложить ему. Его лучший друг ведь тот ещё озабоченный мудак, разводящий каждые выходные кого-то на ничего не значащий секс. Вероятно, с ними тоже проблем быть не должно. Тем более Тэхён помнит, как несколько раз Пак делился с ними о том, что пробовал групповой секс.              Чонгук от услышанного закусывает нижнюю губу, потому что это — чистая правда. Ему страшно понравилось видеть, как Чимин ласкает себя и хватает ртом воздух, готовый кончить. И пускай искуситель никогда не сумеет залезть в его голову, иначе от этой шальной мысли его прикончат на месте.              — Что? — Пак, наконец, поворачивает голову к Тэхёну и в миг проваливается.              Он за столько лет дружбы никогда не находился настолько близко, чтобы почти что соприкасаться носами, а сейчас эта странная близость и пикантные признания отчего-то кружат голову.              Отчего же? Может, от того, что уже столько лет Чимин в самых потаенных мыслях жаждет только друга в своей постели и своем теле? И что вдовесок принимает Чонгука, об отношениях с которым знает с самого их начала.              Он пытался, честно пытался отгородиться от своих чувств. Только вот не вышло от слова нихуя. И теперь он, наблюдая изредка за этими двумя в общей компании, ищет пару, хотя бы отдаленно похожую на этот союз, чтобы ощутить хоть что-то. Жаль, что дыру от невзаимности внутри ничего не затыкает. Ни один случайный секс, ни один групповой контакт, ничего.              Чимин, трахаясь с кем-то левым, всегда думает лишь о них двоих, представляя то, как вклинивается между ними третьим, но ни разу не лишним.              И сейчас эти несуразные мысли, приправленные сверху щепоткой непогасшего возбуждения, вертят голову настолько, что он безвозвратно теряется в сладкой родинке на нижней губе Тэхёна, смотрящего на него в упор.              — Очень даже понравилось смотреть на то, — Ким опускает взгляд на сочные губы, распахнутые в удивлении, — как ты заливаешь себя в экстазе. Можно побуду наглым?              И Чимин едет умом, когда кивает, сглатывая от ожидания и уже теплящегося меж ребер согласия.              — Можешь повторить?              Чонгук старательно пытается утонуть в подушках, делая вид, что не расслышал. Но от того, что конкретно он услышал, его ещё стоящий колом член дергается, а кровь сильнее приливает к горящим без того щекам. Что Тэхён задумал? Что с ним сегодня? Поток вопросов застывает густой субстанцией в голове, ведь он слышит ответ Чимина:              — Могу.              Сдавленный, но не скрывающий томных нот.              Пак стеклянными глазами впивается в изогнутые в усмешке тэхёновы губы и мысленно осуждает себя за это ебучее согласие, но он не может отказать. Пусть он пожалеет наутро обо всем, но сейчас… Сейчас он до невозможности хочет остаться в их постели и сделать всё, о чем они попросят. Так велико желание почувствовать себя частью их отношений, ощутить каково это — быть до страшного обожаемым Тэхёном и до последнего верным Чонгуком.              — Я почему-то не сомневался, — улыбается победно Ким и наклоняется к ушной раковине, чем пускает первую волну мурашек по стройному телу. — Прикоснись ещё раз к Чонгуку, — низко, с хрипотцой.              До сводящих колен.              Чон позади, вязнущий в одеялах и подушках, хочет воспротивиться, но в то же время ужасно хочет ещё раз ощутить на себе чужую ладонь. Эта мысль кажется предательской и грязной, но она не исчезает из воспаленного мозга, а сам мотылёк машинально ложится удобнее на спину, чуть разводя ноги в сторону. Одеяло натягивается, обрисовывая четкий контур возбуждения, и Чимин облизывает пересохшие губы, когда оборачивается и бегающими глазами натыкается на эти очертания. Он подползает к другу, двигаясь довольно сдержанно и скованно, пытаясь прощупать почву и понять, не шутка ли это всё. Не кинется ли сейчас сзади Тэхён и не вцепится в его шею, чтобы разорвать на куски за посягательство на святое.              Но все спокойно. Пак приподнимает ладонь над выпуклостью и, замерев, заглядывает в глаза, что показываются из-за вороха подушек. И читает явное разрешение, к которому примешано сияющее в зрачках возбуждение. Дает себе волю и опускает таки руку на пах, отчего невольно вырывается рваный выдох, а Чонгук неторопливо отбрасывает от лица мешающие подушки, чтобы лучше видеть как Чимина, так и Тэхёна, что все это время сидит в той же позе и через плечо наблюдает за ними.              И взгляд не дикий, не похожий на то, что сейчас искуситель рявкнет и выставит Пака за порог. Наоборот, Чонгук, знающий искусителя от и до, очень хорошо понимает, что это за взгляд.              Выжидающий. Он подсматривает за представлением, намереваясь тоже вступить в игру, только чуть позже, когда его мотылёк уже будет доведен почти что до предела.              Тэхён любит только так — издеваться, подводя не раз к краю, и только после этого давать всего себя словно в награду.              Долго их зрительный контакт не длится, потому как Чимин, медленно стаскивая одеяло и пробираясь уже смелее под резинку трусов, склоняется к Чонгуку, словно впервые видя.              Заглядывает в туманные глаза, теперь понимая, что же в нем нашел Тэхён: такая неподдельная покорность в радужках плещется, что начинаешь сразу же ощущать себя вершителем судеб. Кажется, что можешь все, только потому что на тебя смотрят вот так. И такого взгляда Чимин в жизни не видел, ни один человек, будучи в постели под ним, не смотрел так.              Дыхание сбивается, будто он бежал марафон, и Чонгука немного ведет от такой реакции, он судорожно облизывает губы, ощущая как юркие пальцы двигаются по его члену так правильно и ласково.              — Хочу видеть, — выдыхает Тэхён, подбираясь к ним ближе, чтобы обязательно узреть первый поцелуй этих двоих.              Чтобы увидеть, как в рот его мотылька проникнет кто-то другой, как он вообще выглядит со стороны, когда целуется с кем-то.              — Я не верю, что мы это делаем, — жалкая попытка ухватиться за благоразумие из уст Чимина звучит довольно сладко. — Может, пока не поздно…              — Уже поздно, — чеканит искуситель, пуская пальцы в его пшеничные пряди на загривке, поглаживает. — Обратной дороги не стало на моменте, когда ты кончил между нами.              От правды, сказанной вслух, Чонгук снова дергается под чужой рукой, и возбуждение нарастает так сильно, что он не поспевает. Стыдно признаться, но он готов спустить уже сейчас.              Что за чертовщина в их с Тэхёном постели?              — Брось, я же вижу, что тебе нравится происходящее, — Ким читает это в разрумяненных щеках Чимина. — Так ведь? Скажи.              И Чон подталкивает к ответу, невинно вскидывая брови и впервые касаясь друга. Он кладет ладонь на его шею, обращает на себя внимание и на короткое мгновение захлебывается в этом растерянном взгляде, потому как впервые видит кого-то ещё более сдавшегося, чем он сам. Кажется, теперь он понимает, почему Тэхён так сильно любит подчинять. Это ощущение власти распирает изнутри и скручивает все узлы сильнее, норовя убить.              — Нравится трогать меня? — подает голос мотылёк, не моргая. — Нравится то, как я реагирую? — с придыханием, потому что Чимин, блять, не останавливает темп. Он, медля с ответом, большим и влажным от смазки пальцем кружит по головке, чем выбивает короткий мелодичный стон из чужого горла, накрывающий лавиной.              И варианта ответить отрицательно нет.              — Да, — Чимин ощущает, как сердце уже очень даже больно толкается в груди. — Чересчур нравится. Ты. Нравишься.              Тэхёна колет острой иглой ревности, но он отгоняет эти ощущения, ведь они уже ступили на этот путь и он обязан выдержать до конца, чтобы дать его мотыльку то, что он так глубоко и давно хотел.              — Не вздумай дать ему кончить, — приказным тоном цедит он на ухо Чимину, обжигая дыханием.              — Блять, — шипит Чонгук, как обычно принимая эти правила контроля. И становится даже пусто, когда ловкая ладонь выбирается из-под белья.              Тэхён приоткрывает рот, когда видит, что Пак набирается храбрости и позволяет своему истинному «Я» — развратному и грязному — выбираться наружу постепенно. Чимин сует влажные от предэякулята пальцы в рот, смотря искусителю в глаза вязко исподлобья. Слизывает смазку и с характерным звуком вынимает пальцы изо рта, а после…              Чон охает, когда видит, как их общий друг тянется к ровно-очерченным тэхёновым губам, нагло раскрывает их ещё шире и проталкивает фаланги внутрь.              Мотылёк никогда себе такого не позволял, наоборот — обычно Тэхён так делает, обожая наблюдать за тем, как Чонгук обсасывает его пальцы, слизывая сперму. Его, свою, не важно. А тут искуситель становится на его место и выглядит неимоверно горячо. Чимину хватает совсем немного времени, чтобы отбросить смущение и сбросить выдержку. Позволить себе взять все от этой ночи.              А потому он будет вести себя так, как ведет себя в своих еженощных мечтах об этой парочке.              — Вкусно? — ухмыляется Пак, а у самого в глотке сердце бьется от волнения. Тэхён — не тот, с кем можно запросто играть в такие вещи, поэтому реакция может быть непредсказуемой, несмотря на то, что он продолжает посасывать чужие пальцы, глядя в глаза из-под полуопущенных ресниц.              Ким вынимает чужие обсосанные пальцы, перехватывая сталью маленькую ладонь и укладывает на свой член.              — Безумно вкусно. Не знал, что ты можешь быть таким, — искуситель поочередно облизывает уголки губ и бросает взгляд на Чонгука, который все это время и не дышит, наблюдая за слишком провоцирующей картиной. — Моя нежность, мы позабыли о тебе, да? Вижу, как ты дуешь свои сладкие щеки, иди сюда.              Чимин привстает на коленях, не отнимая руки оттуда, куда друг лично ее уложил и оборачивается к Чону, уже подползшему на коленях к ним.              — Поцелуй его так, как меня целуешь, — заставляет Тэхён своего мотылька и на последнем слове роняет предательский выдох — это Пак спускает белье и берется за его член.              Чонгук с минуту сомневается, но видя то, как Чимин жаждуще приоткрывает рот и делает глубокий вдох грудью, сомнения испаряются и хочется лишь одного — попробовать эту малиновую полноту на вкус. Чувственные, мягкие и невозможно вкусные, вот какими чиминовы губы ощущает мотылёк, когда, наконец, впивается жадным поцелуем. Не думал никогда, что когда-то сможет с таким безудержным желанием поцеловать лучшего друга, а тот будет дрожать под его лаской и целовать в ответ не менее грубо, кусаясь и перехватывая инициативу. Чонгук по инерции обхватывает Пака за талию обеими руками, прижимает к себе и ощущает легкую вибрацию, передаваемую Чимином. Он забывается в жарком поцелуе до вспышек под закрытыми веками, но тем не менее ни на мгновение не перестает надрачивать Тэхёну, слыша глубокие тихие стоны где-то справа от себя. И они перекрывают даже влажные звуки мокрого поцелуя, потому как эти стоны Чимин так давно мечтал услышать. Он больше не может терпеть и довольно резко отстраняется от Чона, чтобы поцеловать искусителя.              И это совсем отличается от того, что только что было с Чонгуком. Тот — хаотичный и необузданный, не скрывающий ни малейшей толики вожделения, в то время как губы Тэхёна — присваивающие.              Неторопливые, почти ленивые, но вместе с этим довольно напористые и подчиняющие. Как бы Чимин не пытался вести в поцелуе, играясь с чужим языком, он понимает — главный здесь Ким. Он — хозяин. И иначе быть не может.              Мотылька откровенно ведет от этой картины: стоящие на коленях, тонущие в одеяле, Тэхён, целующий Чимина, что все еще ласкает его член, скользя по нему ладонью в одном темпе и изредка обхаживая головку. Пак будто выпрашивает, а искуситель не дает, только принимает. И это блядски заводит ещё сильнее, хотя член и без этого в надоевших боксерах уже болезненно сводит. Чонгук избавляется от белья и обхватывает свой орган, чтобы хотя бы немного снять напряжение.              В комнате душно, тела липнут довольно быстро, а пространство заполняется множеством звуков: мокрый поцелуй, конца которому будто нет, влажные скольжения пальцев по членам, тяжелое дыхание всех троих, похоть, искрящаяся в воздухе громким треском.              — Не смей себя трогать, — хрипит искуситель, отрываясь от Чимина и сознаваясь себе мысленно в том, что от их поцелуя немного трухнуло. Но лишь потому, что он знает: Чонгук не отводит от них бесстыдного взгляда. И ещё больше его начинает потряхивать от вида непослушного мотылька, который игнорирует слова Тэхёна и текучим взором пробирается под кожу, нагло продолжая ублажать себя неторопливыми движениями. Он дышит часто, тяжело, изредка сглатывая, пока Чимин припадает распухшими губами к шее искусителя и обжигает обильной влагой.              — Ты плохо слышишь? — голос садится, но Тэхён пытается его контролировать, сгорая в беспощадном огне чужих губ на своей чувствительной коже.              — Так запрети мне как следует, — провоцирует Чонгук и следом гулко стонет, специально, зная, как молниеносно его партнер реагирует на эти звуки.              Грубой хваткой Ким за волосы отрывает от себя друга и проваливается в глубину расфокусированого взгляда.              — Обуздаешь этого непослушного ребенка?              — Все для тебя, — раболепно отвечает Чимин, проводит большим пальцем по влажному уголку губ и разворачивается к Чонгуку, с азартом наблюдающим за этими двумя.              Он не думает, когда склоняется над пахом и нагло хлопает по кольцу пальцев вокруг члена. Не думает, когда смыкает губы на чувствительной головке и языком внутри обводит ее по кругу несколько раз, выбивая громкий стон из чонгуковых губ. Впивается дрожащими от возбуждения руками в мягкие бедра, фиксируя на месте и не думает вообще ни о чем, сосредоточиваясь на выжигающей нутро волне вожделения. Он хочет как быть уже, наконец, оттраханным, так и жаждет довести Чонгука до оргазма. Животное желание выражается в темпе, который он набирает, не щадя и иногда проезжаясь зубами по нежной коже. Нарочно, усиливая ощущения и увеличивая тем самым громкость звуков выше.              — За свое непослушание нужно отвечать, мотылёк, — цедит Тэхён, уже стоя на коленях у изголовья кровати совсем рядом с разнузданным от эйфории лицом Чона. — Займись делом.              И бесцеремонно хватается за вздернутый подбородок покалывающими от острого возбуждения пальцами, разворачивает к себе, давя большим пальцем на нижнюю губу. Чонгук знает, что теперь лучше не брыкаться и выполнять, а потому сразу же принимает внушительный размер в рот, не закрывая глаз.              Взгляд растекается, но он держит его в узде, собирая в одной точке — на губах Тэхёна, что приоткрываются от долгожданного ощущения внизу. Ему так не доставало именно этих губ, плотно обхватывающих его член. Ещё с самого начала вечера, когда он только увидел мотылька в маске, когда только бросил взгляд на его рот, тронутый бальзамом, уже представлял, как заставит его скользить по себе, чтобы после слизать каждую каплю и проглотить.              И как же он, блять, любит, когда Чон сосет, смотря преданным псом снизу вверх и дразня поблескивающими зрачками. До ебаных неспящих чертей на глубине своего естества обожает этот вид. Даже не сдерживает стонов, которые очень скоро смешиваются со всхлипами самого Чонгука, едва держащегося от подступающего оргазма.              — Ты же, ахх, — рвется голос, но Тэхён продолжает, — помнишь: не давай ему кончить, Чимин.              И Пак прирученным животным слушается, замедляется, сглатывая скопившуюся в заполненном рту слюну, а после и вовсе отстраняется, слыша над головой разочарованный звук, напоминающий рык. Чонгук очень нетерпелив, а искуситель как всегда пользуется этим, заставляя изнывать и почти что умолять, давя в себе жалобные стенания.              Мотылёк перестает быть послушным и выпускает член изо рта, с вызовом глядя в недоуменные глаза Тэхёна, которого до жути забавляет такое поведение. Он с интересом ждет, что же будет дальше и оседает на подушки, видя как Чонгук рьяно подтягивается к Чимину, тянет на себя и грубо целует, проскальзывая языком в чужой рот. Всасывает язык, отчего Пак шипит в поцелуй и прихватывает обнаженную талию, впиваясь ногтями в бархат молочной кожи, чтобы оставить едва заметные следы полумесяцев.              Искуситель позволяет все это.       Ему пиздецки нравится видеть, как Чонгук бросается от обрыва к обрыву. И он лишь наблюдает, дотрагиваясь до себя и продолжая начатое мотыльком. Не хватает его влаги, шершавости его умелого языка, но это не повод остановиться.              Чону мало. Он уже доведен до жуткого предела, и поэтому сумасшествие обуревает полуживой разум, заставляя действовать хаотично и резко. Он со звонким чмоканьем отлепляется от сладких развороченных губ Чимина и разворачивает к себе спиной, неестественным голосом бросая:              — Нагибайся.              И тот снова слушается. Он будет их игрушкой, работающей от одного щелчка пальцев. Ему нравится быть в активной роли, но сейчас его голова кружится веретеном лишь от мысли, что им управляют. Он упирается локтями в смятые одеяла и опускает в ожидании смиренную голову. Судорожно выдыхает, когда спустя пару минут Чонгук проникает внутрь сразу двумя пальцами, уже обмазанными смазкой, которую тот дрожащими руками вынул из прикроватной тумбочки.              — Какой нетерпеливый, — усмехается Тэхён, но он настолько увеличил темп, что готов кончить уже сейчас. И ему нужно ненадолго прекратить. Он бросает пьяный взгляд на то, как чонгуковы пальцы выскальзывают из ануса друга, а потом снова исчезают внутри, усиливая влажный непристойный звук. Ким пристраивается позади мотылька, опускается перед его ягодицами и бережно поглаживает, наслаждаясь сочностью.              Чонгук знает, что это значит.              — Тэхён, блять, — взвывет он, когда первый мазок языка проходится меж раздвинутых округлостей.              — Не отвлекайся, не заставляй нашего Чимина ждать, — скалится искуситель, оглядывая сжатое колечко, а после снова лижет, чем вынуждает несдержанного Чона подключить третий палец и растягивать Пака немного быстрее. Не жалеет, потому что понимает, что Чимин готовился. Ухмылка сама по себе растягивает губы.              — Ох, Чимин-а, какой же ты развратник. Шел на маскарад уже растянутым, да? — издевается, разводя внутри пальцы в стороны и касаясь стенок.              — Может быть, ты уже вставишь? — друг нетерпеливо подается бедрами назад, подталкивая Чонгука к действиям. Выдержка теряется в мятых тканях под ними, ждать совсем сил не хватает.              — Да, Чонгук, возьми его, — проговаривает сзади Тэхён, а после проникает языком внутрь, руша чужую концентрацию.              Греховное желание совсем вышибает мозги, потому мотылек больше не намерен оттягивать — приставляет алую головку ко входу, а после надавливает, помогая рукой, и скользит внутрь.              — Аххх, — выстанывает протяжно Пак, тут же сминая простынь от долгожданного ощущения горячей наполненности.              Тэхёну приходится отстраниться, потому как Чонгук начинает двигаться, выходя почти что до конца и снова толкаясь. Так же до конца, чтобы обязательно задеть средоточие чувствительности.              — Блять, — роняет надрывно Чимин, когда первый раз задевается простата. Больше он не складывает буквы в слова, а лишь стонет. Чаще, громче, потому что разогнавшийся мотылёк наращивает темп и вдалбливается сильно, грубо, отчего его яйца звонко шлепаются о ягодицы друга.              И Тэхён вновь умело ловит момент, когда видит, что Чонгук вот-вот кончит: вовремя прихватывает за бедра и устраивается совсем близко, шепча на ухо:              — Кончишь только с моим членом внутри.              Он проникает внутрь довольно легко, потому как хорошенько постарался перед этим языком и увлажнил собственный орган смазкой.              Разум отключается совсем, мотылёк захлебывается в этом ощущении напрочь. Его тесно сжимают принимающие стенки Пака, а сзади наполняет Тэхён, начинающий постепенно двигаться.              И именно он задаёт темп. Неторопливо покачивается бедрами, шумно выдыхая и одной рукой зарываясь в темные влажные пряди. В той же скорости Чон продолжает трахать Чимина, у которого колени совсем превращаются в кашу, но продолжают держать на последнем божьем слове.              Он, еле стоя на локтях, тянет одну руку вниз, чтобы, наконец, коснуться адски напряженного члена. В этот же момент мотылёк вновь проезжается по простате, управляемый искусителем, и слишком оглушительный стон прокатывается по спальне, в которой уже нечем дышать.              Ритм постепенно набирает обороты и становится совсем бесконтрольным, бьющим с каждым толчком по чувствительным точкам, и ни один из них не сдерживает выкриков, звуча пошло, громко, бесстыже. Срывая связки и позволяя остервенелой необузданной жажде вырываться на волю, чтобы послать все вокруг нахуй. Ничто в этот момент не имеет значения. Каждый забывает о том, что они — друзья, ибо настолько хорошо чувствовать друг друга, что эта жалкая формулировка стирается в порошок и теряется в скомканных, пропитанных развратом, простынях и одеялах.              Первым кончает Чимин, потому как ему немного то и надо, а учитывая эмоции, которые он испытывает к обоим — дойти до безумно яркого оргазма совсем просто. Он продолжает сжимать в кулаке пульсирующий член, с которого безбожно льется под колени, а сам дышит невозможно часто, пытаясь наглотаться кислорода. И Чонгук все же оставляет его тело, видя, как Чимин обмякает.              — Какого хуя? — с нескрываемой злостью в голосе едва ли не рычит Чон, когда Тэхён точно так же выходит из него, оставляя после себя ощущение раздражающей пустоты.              Блядски. Хочется. Кончить.       До адского пламени гнева в солнечном сплетении.              — Раз я согласился на это всё, то не хочешь ли ты тоже пойти мне навстречу, моя нежность? — приторно выговаривает искуситель, гладя вспотевшей ладонью прогнутую поясницу Чонгука, повесившего от негодования голову.              — Ты же знаешь, — уже спокойнее произносит мотылёк, пока Чимин неловко из-под него выбирается, — я подчинюсь. Чего ты хочешь?              — Хочу, — задумчиво тянет Ким, взглядом блуждая по разнеженному Чимину, что лег на спину рядом и пальцами затыкает себе веки, — чтобы ты принял нас двоих.              Пиздец.              В голове Чимина и Чонгука только это проскакивает молниеносно.              Но ни один не в силах отказаться.       Сумасшедшие слова лишь подстегивают извращенные сознания и буквально шепчут «Да».              — Давай, нежность моя, ты сможешь, — звонко шлепает по чонгукову бедру Тэхён, режа кожу и укладывается на спину, разводя в стороны длинные ноги. Член плотно жмется к животу, и так хочется прикоснуться, но искуситель не делает этого, желая кончить только от своего же мотылька на себе.              «Это слишком». Чонгук несколько сомневается, неуверенный в том, что вообще уже хочет, чтобы Чимин оставался в их постели. Да, это все чересчур будоражит и добавляет остроты, но почему-то именно сейчас Чону хочется снова быть лишь вдвоем, чтобы его касался исключительно Тэхён и имел только Тэхён.              — Не уверен, что справишься? — негромко спрашивает Пак, переводя на друга уже более или менее собранный в кучу взгляд. Продолжая лежать на спине, подушечками пальцев порхает над своим впалым животом.              — Ты сейчас меня испытываешь? — вскинув одну бровь, вонзает ехидство в чужое лицо Чонгук.              — Именно, — подкидывается Чимин, мысленно крутя в голове легкое разочарование от того, что судя по всему этой ночью ему не удастся приблизиться к Тэхёну. Он не позволяет, разрешая лишь жалкие поцелуи, но не более, в то время как все остальное доверено лишь Чону. Ничего, в принципе, удивительного, но наивность Пака все же зашкаливает.              Неужели он думал, что сможет хотя бы раз ему присвоиться? Нихуя подобного.              Но сейчас он не хочет включать обиженку и наспех одеваться, чтобы свалить. Игра продолжается, а потому он готовит себя ко второму заходу, дотягиваясь до члена и начиная его ласкать совсем медленно, глазами бродя по искусителю, лежащему идеальной греческой статуей. Господи, кто бы только знал, как Чимин хочет только на этот член опуститься, как хочет в глаза ядовитые смотреть, пока насаживается до конца.              И он может пустить в ход свою дерзость, возможно — прокатит. Но Пак видит, какими глазами Тэхён смотрит на одного лишь Чонгука, и становится ясно: эта наглость ему недоступна ни при каких обстоятельствах. Даже сейчас, в эту самую странную развязную ночь.              Захлестывающая ревность пускает пальцы в сознание и заводит нервными вспышками, пока Чимин продолжает надрачивать уже наполовину отвердевший член, игнорируя собственные чувства.              — Ну же, не этого ли ты хотел так долго? — напирает Тэхён, гадая, согласится ли его мотылёк или все же, наконец, даст сбой. Покажет, что для него всё же есть что-то неприемлемое.              Но он поджимает губы, когда видит, как Чонгук разворачивается и подкрадывается к нему черной пантерой, не уводя в сторону блестящих пылких глаз. Дикий, своенравный, не умеющий отступать ровно так же, как сам Ким, оттого столь обожаемый.              Упрямый болван. Что ж, искуситель не прервет это неистовство первым. Будет ждать до последнего, пока Чонгук сам не взвоет и не скажет «стоп».              — Ты ещё безумнее, чем я думал, — улыбается одним уголком губ Тэхён, а глаза его затягивают в пропасть, в которую падать добровольно — страшно приятно. — О каких опытах ты ещё мечтаешь, нежность моя?              Они говорят довольно тихо, очень даже интимно, словно Чимина где-то рядом и нет вовсе, и тому становится даже не по себе, но зудящее чувство ревности и толика раздражения — лишь нездоровый подогрев для снова нарастающего возбуждения.              — О, тебе лучше не знать, мой господин, — скалится Чонгук, выглядя несколько безумно и крышесносно в своем амплуа невыдресированного кота. — Тебе не понравится то, что в моей голове.              — Об этом мы поговорим позже, — протяжно выдыхает каждое слово искуситель, потому как его мотылёк уже седлает его бедра и, направляя его член своей ладонью, насаживается.              Медленно. Раздражающе медленно. И Тэхён хочет завыть от того, что эти неторопливые движения не унимают нестерпимого жаждущего напряжения.              Он тянет руки к подтянутому животу и кончиками пальцев ласкает каждый миллиметр, смотря прямо в глаза исподлобья. И как бы Чонгук не вел себя нагло, объезжая своего хозяина, он по-прежнему остается подчиняющимся, исполняющим и почти что рабом.              Тэхён — поистине его господин. И это обращение окупает себя каждый раз в независимости от положения и поведения Чонгука как в постели, так и за ее пределами.              Он двигается плавно, скользя по внушительному члену рябыми волнами. Прогибается в спине, то и дело запрокидывает назад голову от удовольствия, в котором нещадно задыхается. Кладет свои онемевшие от ощущений ладони поверх тэхёновых и повторяет за ним все его витиеватые движения, словно рисующие узор на его животе и груди.              Чимин жадно ловит каждое малейшее движение, остро воспринимает каждый сбитый выдох и полустон, слетающие то с одного рта, то с другого. И его возбуждение настолько достигает предела от такой сладострастной картины, которую он часто видел во в снах, что он больше не может удержать себя на месте.              На ватных коленях шелестит по постели, устраивается позади Чонгука и нежно-нежно целует меж лопаток, заставляя того ненадолго замереть. Тэхён наслаждается моментом неподвижно сидящего на нем мотылька, который так и жаждет снова задвигать бедрами, потому как ужасно не достает фрикций, но он лишь переводит дыхание и наслаждается тем, как невесомо и до бабочек в животе его сзади губами ласкает друг. Он целует каждый позвонок, уже по-свойски беря за талию. Гладит бока и ползет пальцами по животу, сталкивается с клубком из пальцев. Тэхён вынимает свои и перемещает на чонгуковы бедра, напряженные и каменные словно плиты. Сдавливает неимоверно сильно, вырывая глухое шипение из приоткрытых губ.              Пак бредет по сжатому спазмом вожделения животу вниз, обхватывает член и легонько надавливает большим пальцем на уретру. Чонгук переходит с шипения на громогласный стон, ведя шеей и жмуря глаза. От нескольких неудачных попыток кончить, он измучен, а тело отзывается на каждое прикосновение крайне чувствительно и остро. И он еле сдерживает себя, чтобы как и задумано — принять в себя двоих сразу.              — Чимин, смазка, — ровно напоминает искуситель, шаря ладонью рядом с собой в поиске тюбика.              Пак обмазывает свой член, густо нанося прохладный гель, а после ведет уверенную тропинку ладонью по чонгуковой спине от копчика до лопаток, вынуждая наклониться и дать войти.              — Тэхён, — Чон зовёт его едва слышно, словно намекая на то, чтобы тот остановил это, но Ким делает вид, что не понимает.              Желание увидеть, как будет виться от новых ощущений его мотылёк — сильнее всего остального. И в нем совсем не остается даже толики благоразумия и стыда, чтобы это прекратить.              Искуситель в ответ гладит нежную, пестреющую алым, щеку Чонгука, склонившегося над ним и шепчет так, чтобы Чимин не сумел услышать:              — Мой. И даже сейчас — имею тебя здесь только я один.              Мотылёк как помешанный смотрит в чужие безнравственные глаза, пока всем существом дрожит от этих слов. Они вспарывают внутри каждый орган и доводят до крайности — когда он чувствует, как головка друга уже упирается в заполненный анус, самолично ведет бедрами назад, чтобы насадиться.              Пак оставляет на его лопатках раскаленный как лава выдох, когда оказывается внутри, стиснутый узкими стенками и членом Тэхёна под своим. Даже такой контакт с ним его уже устраивает и заставляет мелко-мелко трястись.              Чонгук сжимает до боли губы, опуская голову и пытаясь привыкнуть первое время к нестерпимой тугой наполненности. Он глубоко дышит, пропуская сквозь зубы свист, пока двое зажавших его между собой мужчин терпеливо ждут. Чимин ласкает заднюю часть чонгуковой шеи массирующими движениями, а Ким костяшками пальцев гладит по щеке, пока его самого шарашит молниями от этого нового ощущения.              Чимин дрожит от узости, в которой его держат, весь дрожит листком от мысли, что его член так или иначе соприкасается с тэхёновым, что хотя бы такое соприкосновение происходит. И от этого заходится сердце, мешая нормально дышать. Он ищет хотя бы малейшего успокоения в бархате влажной кожи и ныряет губами меж лопаток Чонгука, где все напряжено и натянуто. Оставляет влажный и громкий поцелуй, стараясь особо не двигаться, но тут мотылёк хрипло произносит:              — По очереди.              И Пак знает, что не должен толкаться первым, потому как обязан отдать это право истинному хозяину здесь, но он слишком нетерпелив и разгорячен: он продвигается глубже. Тесно, жарко, скользко. Чересчур хорошо.              — Уступаешь? — роняет нервную усмешку Чон на ключицы искусителя и развязно смотрит в глаза, начиная свыкаться с адски полыхающими ощущениями сзади.              Тэхён бесцеремонно хватается за потную шею и тянет ближе к себе, чтобы обжечь раскрытые губы:              — Главное, что последнее будет за мной.              Мотылька пробирает мучительной волной предвкушения, потому как он знает, что под этими словами подразумевает его партнер. Блять.              Искуситель совершает движение внутрь вслед за Чимином, пока тот жадно сминает бока, на которых и без того уже живого места не имеется. На лбу испарина, а грохот сердца учащается чересчур стремительно, не давая Паку поспевать и дышать хотя бы как-то ровно. Он задыхается, когда чувствует, как под его членом глубже проталкивается Тэхён, как их выступающие вены задевают друг друга и буквально сплетаются воедино, от чего разум отнимается точно так же как и конечности.              Тела немеют, неспособные обуздать неизведанный ранее бурный поток ощущений, что обостряются от каждого касания пальцев друг другу и каждого толчка. Они не перестают двигаться по очереди, пока Чонгук загнанно дышит, находясь в тисках двух сильных мужчин, так уверенно трахающих его и одновременно с этим ласкающим его раскаленное тело.              Он — нерв. Оголенный, опасный для касаний, но такой манящий, что сейчас мотыльками становятся Тэхён и Чимин, которые бездумно лезут к току, норовя сгореть к чертям.              — Нежность моя, — еле дыша зовёт Тэхён, с трудом фокусируясь на заломленных бровях и напряженном лице напротив. — Хочешь, прекратим?              Все же сдаётся первым, видя некий дискомфорт в любимых чертах. Но не обрывает игру лично, все еще хочет услышать, как мотылёк сам даст понять, что да, пора остановиться.              — Хочу, чтобы, — пауза в секунду, чтобы глотнуть кислорода, — вы теперь двигались одновременно.              Тэхён до ужаса хочет залезть в эту сумасшедшую голову и узнать, что же ещё в ней таится. Он думал, что секс втроем — верх, дальше которого Чон зайти не сможет и не захочет, а сейчас он спокойно принимает два члена и его ничего не смущает.              Извращенец.       Его, обожаемый до тронутого рассудка.              Чимин задыхается от того, что искуситель начинает подстраиваться под его темп и двигаться с ним в одной скорости. Это ударяет в голову сумасшедшей вспышкой, которая слепит и приходится прикрыть глаза. Только под веками звезды, а в черепной коробке марево, делающее его больше не человеком, а существом, которому жизненно необходимо находиться только в этом месте, в этой сцепке, в этой близости и в этом безумии. Чтобы ощущать себя живым и причастным, может быть, даже нужным.              Ким тянется немного вперед и находит призывно раскрытые губы, проскальзывает и хозяйничает внутри чужого рта с жадностью. Он всасывает язык мотылька до боли в натянутой уздечке, а после прикусывает кончик, зная, как Чонгук обожает балансировать на тонкой нити, сотканной из боли и удовольствия. Он дотягивается до его члена и сильно сжимает, тут же получая утробное рычание прямо во влажный поцелуй, от которого подбородки пачкаются, а несколько капель слюны и вовсе срываются куда-то на тэхёнову грудь. Чимин же продолжает поддерживать ровный, одинаковый темп, не без ревности наблюдая за диким поцелуем, в центре которого он бы ужасно хотел очутиться. Он отводит взгляд и опускает к своему органу, наблюдая, как тот уже довольно легко проникает внутрь растянутого ануса, а затем как появляется вновь, обязательно сопровождаемый членом Тэхёна, двигающимся в такт. От узости и ощущения кожи к коже голова начинает страшно кружиться, и предвкушение подступающей разрядки усиливает вертолеты в черепной коробке. Низ живота сводит тяжестью, а головка ощутимо каменеет, и Пак, совершая ещё пару толчков, все же вынимает, понимая, что ещё одной фрикции не выдержит. Он позволяет дрожащим ногам ослабеть вконец и обмякает на одеяле, изливаясь на собственный живот. Его стон пробегается по затопленной нечеловеческой похотью спальне и отдается эхом в чужих перепонках.              Ощутимо пустеет, и теперь один член в своей заднице Чонгук ощущает не так как раньше. Сможет ли он забыть это невыносимо приятное ощущение настолько растянутых стенок, меж которых сразу двое синхронно двигаются, доводя до полоумия и цветных всполохов перед глазами? Вряд ли.              — Только попробуй не кончить теперь, — Тэхён в миг считывает некую ноту досады в скачущих зрачках перед собой. — И не забудь о том, что обязан сделать.              Кажется, что общий друг куда-то испаряется из их комнаты, остается где-то за пределами, будто его и не было вовсе, потому что Чонгук смотрит пристально в затянутые мглой глаза и покоряется им в миллионный раз. Добровольно.              Он продолжает двигаться, опускаясь до конца и выпрямляясь, чтобы дать искусителю лучший обзор на себя, зная, как тот обожает разглядывать его бедра в движении, любит следить за тем, как его член исчезает в узком проходе. До смерти боготворит своего наездника, которого хочет касаться, потому протягивает немые ладони к торсу, но получает жгущий жесткий шлепок по длинным пальцам и усмехается. Его мотылёк не на шутку расходится, раскачиваясь быстрее и более рьяно, желая, наконец, кончить хотя бы раз, которого ему обычно мало. Но этой ночью он закроет глаза на свои привычные желания, потому что его обуревает некая злость и теперь, когда дело идёт к концу — адская ревность.              Да, он осознает спутанным рассудком, что Тэхён по отношению к Чимину ничего не позволял, но он, блять, разрешил ему оказаться с ними в постели. Пусть Чонгук как-то и ляпнул, что хотел бы испробовать секс втроем, но он не думал, что по итогу его партнер согласится. Это совсем на него не похоже. И это заставляет гнев внутри бушевать особенно сильно, раздражая внутренние органы язычками синего пламени.              Искуситель поглаживает чонгуковы колени, изредка сжимая тонкую кожу и ни на миг не отводя взгляда от задыхающегося Чонгука, щупающего близкую разрядку. Ласкает дьявольскими глазами распахнутый широко рот и сжатые веки, когда позволенный оргазм, наконец-то, накрывает с головой и Чон, придерживая пульсирующий член, пачкает плоский живот. Тэхён совершает ещё пару скорых грубых фрикций, чтобы кончить следом, ловко вынув перед этим. Мотылёк пытается отдышаться, хватая кислород словно рыба, выброшенная на берег и не способный нормально соображать. Но он помнит указ и поэтому на дрожащих ногах слезает с партнера и ложится рядом, все ещё обхватывая липкий орган.              Чимин следит за происходящим уже не участником, а будто бы непрошенным гостем, крадущим у них ещё одну испепеляющую ночь. Чувствует, что подглядывает за чем-то запрещенным.              И он прав.              Потому что то, что он видит, совсем дробит его уставшее сознание.              Ким подбирается к мотыльку, усаживается меж его ног и наклоняется к животу, высунув блядски язык. Ведет шероховатую дорожку, слизывая густое белесое марево.              Глотает и принимается за остальное.              Капля за каплей. Звонко в пупке, чтобы вылизать все до конца. А после перехватывает слабую кисть, отнимает от члена и сует себе прямо в рот. Облизывает неторопливо, языком проскальзывая меж узловатых пальцев, чтобы собрать там каждую частичку самого вкусного в своей жизни нектара.              Все это время пришитым взглядом он жадно гуляет по расхристанному лицу Чонгука, неотрывно наблюдающего в ответ. Этот зрительный контакт, физически электризующий воздух, выбивает последнее трепещущее внутри Чимина, и он отворачивается. А эти двое даже не сразу замечают, как их друг отыскивает свою одежду где-то на полу и спешно одевается.              — Уже сбегаешь? — ухмыляется Тэхён, наконец, улавливая шорохи где-то справа от себя.              — Мне кажется, что это будет правильно, — бурчит Пак, стараясь не оборачиваться.              Ощущение себя лишним после содеянного пускает по венам горечь.              — Брось, ты же не девчонка, чтобы вот так сбегать от стыда, — искуситель заканчивает с трапезой, утирая липкость с уголков губ большим пальцем и откидывается на подушки. — Утром поедешь.              Не вопрос, а факт, перед которым ставят без права ослушаться.              — Где я буду спать?              Тихий смешок слетает со рта Чонгука, пока он рыщет ладонью по постели в поисках белья.              — Думаешь, что после произошедшего ты не можешь спать с нами на одной кровати? Она ещё пахнет тобой, между прочим, — улыбается он лениво, одеваясь и накидывая на себя одеяло.              Уставший, вымотанный до безобразия, мотылёк ужасно хочет спать, а веки сами по себе опускаются. Тэхён ложится посередине, словно отделяя свое от чужого и лениво хлопает по оставшемуся месту с краю.              — Давай, Чимин-а, не еби мозги.              Пак вздыхает, но устраивается рядом и скрещивает пальцы на груди. Разговоры излишни, эмоции еще долго не остынут, а потому лучшим решением будет уснуть.       

      🫦🫦🫦

             Позднее утро встречает Тэхёна нежным объятием, в котором он зажат словно цепями. Разлепляя тяжелые веки, он бросает взгляд на темную макушку, покоящуюся на его груди, смазанно целует спутавшиеся пряди и ощущает пустоту с другой стороны.              «Сбежал таки».              Но мысль рассыпается, как только он кое-как добирается до кухни и встречает Чимина, пьющего кофе. Свалить до чьего-то пробуждения не вышло.              — Утро доброе, — Ким наливает воды из графина и делает несколько жадных громких глотков. Сушь ужасно дерет горло.              — Наверное, — бубнит под нос Пак, таращась в окно.              — Хочешь поговорить?              — Нужно ли?              — Терпеть не могу, когда вопросом на вопрос, — выдыхает Тэхён и садится рядом. — Если тебя… — подбирать нужные слова немного сложно. — …смущает случившееся, то…              — Смущает? — перебивает Чимин, поворачиваясь и тут же жалея об этом.              Объект его многолетних воздыханий смотрит довольно равнодушно, будто для него эта ночь — пустяк.              Не будто.       Так и есть.       В их отношениях для Тэхёна не изменилось ничего, в то время как Пак поменялся в корне.              — «Смущает» — не то слово, Тэхён. Знаю, ты не мастер выбирать слова, но все же. Звучит смешно.              — Давай забудем обо всем, если тебе так будет проще, — жмет плечами Тэхён, делая следом ещё один глоток спасительной воды.              — Проще… Проще уже не будет.              — Да в чем проблема то? Я не заставлял никого. Ты сам был не против.              — Я был согласен только потому…              «…что ты попросил».              — Не важно.              — А что важно? Чимин, прошу, будь откровенным. Ты — мой близкий друг, и я не хочу, чтобы между нами было недопонимание и какие-либо обиды.              — Знаешь, — Пак пальцами давит на глазницы, но почему-то от мягкого тона друга на душе становится спокойно.              За прошедшую ночь он осознал то, что ему никогда не приблизиться к Тэхёну так же, как это в своё время сделал Чонгук. Их разница в том, что Чон никогда и не стремился сделать что-то, чтобы принадлежать Тэхёну, а Чимин всю жизнь только и делал, что боялся совершить что-либо. Даже намекнуть до смерти страшился. И он не хочет даже знать, были ли у него когда-то хотя бы крошечные шансы на то, чтобы быть кем-то большим, чем просто другом.              Весь остаток ночи он и не спал. Прокручивал в голове каждую деталь, каждый вздох и взгляд. И не те, что были обращены к нему, нет. А те, что были исключительно из-за Чонгука и для Чонгука.              И к утру, когда усталость стала давить пульсирующей болью на виски, он, к удивлению, принял правду. Действительно принял, к своему же изумлению — со смирением.              Для Тэхёна существует только Чонгук. И это ничто в жизни уже не разорвет. Не разрушит.              Чимин бы никогда и не посмел влезть между ними. Просто теперь с этим осознанием, давящим на сердце, нужно как-то учиться жить.              — Я видел то, как ты смотришь на него, — тихо открывается он. —Это ранит, не буду скрывать.              — Нет, Чимин, — много ума не нужно, чтобы понять, что имеет в виду друг. — Не продолжай, чтобы не рушить все.              Впервые Пак слышит в глубоком голосе тонкие ноты, которых он за всю жизнь не слышал. Именно они дают право думать, что он многое значит для Тэхёна. Что ж, сносно.              — Не надейся, — печальная улыбка трогает уголки пухлых губы, ещё хранящих воспоминание об их поцелуе. — Наша дружба, возможно, будет неловкой первое время. Думаю, это очевидно. Но я не собираюсь отказываться от того, что мы столько лет поддерживали.              Киму нечего ответить какое-то время. Он переваривает лавину, что накрывает его, но выбраться из-под нее у него сил достаточно. И он даже рад слышать все это, потому как видит перед собой не обиженного на невзаимность ребенка, а мужчину, что умеет принимать реальность. И принимать вполне достойно для первого утра после произошедшего.              — Я очень дорожу тобой, Чимин-а, — ласкает добрым словом Тэхён, касаясь осторожно угловатого плеча. — И надеюсь, что наши взаимоотношения останутся прежними. Несмотря ни на что. Так ведь?              — Так.              — Точно?              — Абсолютно.              Кофе остыл, а слова иссякли. Чимин поднимается, за ним и Тэхён. Стоя друг напротив друга, они не прощаются, но оба многое обдумывают.              Ким отчего-то очень жаждет обнять лучшего друга, но знает, что это будет лишним. Поэтому лишь спрашивает:              — Позвонишь, когда уляжется?              — Само собой.              И Пак даже улыбается. Не натянуто, а мягко, как он умеет, даря ощущение покоя своим плавным изгибом губ. Через несколько минут след его простывает, а Тэхён снова садится за стол и бесцветно глядит в полупрозрачную тюль.              — Он забыл свою маску, — слышится сонный голос Чонгука позади, вытаскивающий из размышлений. Искуситель вполоборота смотрит на своего мотылька, вертящего в руках алое напоминание.              — Верну потом. Или, может быть, ты хочешь это сделать? — Тэхён несколько раздражен, потому поддевает.              — Слышу недовольство, — Чон складывает руки на груди, царапая маской ребра.              — Да, блять, — Ким встает и нервно разворачивается. Тяжелое тело ноет, словно побитое.              — Слушаю, — бросает показным равнодушным голосом Чонгук, с вызовом глядя в самую душу.              Наглеет, но лишь потому что сам злится.              — Получил, что хотел? Утешил свою развратную душонку? — Тэхён ведет шеей, пытаясь держать себя в руках и не звучать слишком грубо, но выходит хреново.              — Напомню, что это ты предложил Чимину потрахаться с нами, — парирует Чон, но от пляшущих в глазах искусителя проснувшихся чертей по позвоночнику катится град мурашек.              — Проверял тебя. Хотел понять, сможешь ли ты отказаться от этого, будучи принадлежащим лишь мне, — ревность захлестывает, хотя для нее уже поздновато.              — А я проверял, сможешь ли ты вытерпеть. И ты смог, прикинь? Ума не приложу, как, блять.              Грудную клетку распирает от агрессии и точно такой же ревности, что под чужим сердцем трепыхается осиным роем.              — Хотел, чтобы я стервятником набросился на Чимина и оторвал от тебя, когда он так нагло целовал тебя? Ласкал?              —Да! Именно этого я и хотел, — повышает голос Чонгук, вот-вот готовый перейти на крик.              Их ссоры всегда похожи на извержение вулкана, готовое снести все на своем пути, выжечь дотла и камня на камне не оставить. Вспыльчивые, несдержанные. Ебучие собственники, пошедшие на поводу друг у друга.              — Я для тебя это делал. Ты же, блять, хотел попробовать секс втроем, я тебе его дал!              Тэхён выглядит безумно, распахнув от эмоций глаза, пока вены на его шее вздуваются от громкого надрывного голоса.              — На принципы и гордость наступил, не думая. Лишь бы моему мотыльку было хорошо, а тебе было, ещё как было!              Перед глазами проносится ещё не остывшая картинка с Чонгуком, трахающим Чимина раком. Следом мозг туманит картинка, на которой Чон между ними нанизывается на оба члена сразу и громко выстанывает от каждого толчка. И этот звук особенно сильно шарахает по вискам, а сердце в груди толкается сильнее, делая больно.              — Блядство, — шипит Чонгук и швыряет в сторону маску, что теперь обжигает пальцы воспоминанием об их совместной глупости. — Да мне было хорошо только в тот момент, когда мы остались только вдвоем.              Он сжимает кулаки вдоль бедер, часто и тяжело дыша, словно от гонки насмерть, а радужки сверкают так ярко, что Тэхён на миг щурится, и это заставляет его притушить агрессию.              Чон не выдерживает раскаленного меж ними воздуха и отворачивается. Упирается ладонями в столешницу кухни и опускает голову, пытаясь выровнять дыхание и заставить сердце заткнуться.              — Как только во мне остался только ты, мне по-настоящему стало хорошо, — тише произносит мотылёк. — Я забыл о том, что где-то там есть ещё Чимин. И хотел, чтобы… — голос ломается. — …остальное тоже забылось.              Но им лучше помнить об этом, чтобы ещё больше ценить друг друга. Даже ту одержимость друг другом, коей они связаны до конца жизни.              Промашка, что была так нужна.              — Нежность моя, — вязко обращается к нему искуситель, подходя ближе и пуская руки меж его, чтобы обнять. — Я всего лишь исполнил твое желание.              — Да, — скрипит зубами Чонгук, уже сомневаясь, что он всерьез хотел подобного. — Блять, я знаю, да. Но я только сейчас понимаю, что мне это не было нужно. Я не желаю делить нашу постель с кем-то ещё больше никогда. Тебя не хочу делить.              Тэхён касается губами шеи, прижимается на несколько секунд, пока его скорое биение его сердца отдается трелью на чужой спине.              — Я еле сдерживался, — сознается он в ароматный кожный атлас. — Но пытался ради тебя.              — Я оценил, — так же честно и с дрожью от вибрации чужого голоса по позвоночнику. — Но больше не иди у меня на поводу.              — Потому что ты больной? — усмешка искусителя щекочет.              — Именно.              Чонгук накрывает любимые ладони своими и откидывает голову назад, кладя макушку на сильное плечо.              — Но давай напоследок я спрошу. Какие ещё безумства живут в твоей голове? О двойном проникновении ты мне ни разу не заикался, но тем не менее. Какое ещё сумасшествие прячется тут, — губы касаются виска. — На какой разврат я впредь не должен вестись?              — Ммм, — мурлычет от неторопливых поглаживаний внизу живота мотылёк, прикрывая глаза. — Есть кое-что.              — Внимаю, — Тэхён несколько напрягается, но обращается вслух.              — Если ты откажешь мне в этом, я не знаю, как буду жить дальше.              — Но я не должен больше соглашаться, — не понимает искуситель, хмурясь.              — Боюсь, тебе придется все же еще раз уступить мне. Предупреждаю, к такому извращению ты не готов, — Чон закусывает губу, чтобы сдержать смешок.              — Не тяни, — раздраженно выдыхает Ким, замирая.              — Поцелуешь здесь?              И Чонгук тянет их сплетенные пальцы к области сердца, улыбаясь.              — Каждую ночь перед сном целуешь, а сегодня забыл, — в голосе сквозит наигранная обида.              Тэхён очень хочет выругаться за то, что Чонгук заставил его напрячься, но не может злиться ни секунды, утопая в собственной любви к этому мотыльку.              — Я твое сердце от и до расцелую, — шепчет он на ухо, пуская трепетную рябь по коже. — Если ты только захочешь.              И все остальное больше не имеет значения, когда Чонгук шепчет в ответ:              — Я уже. Уже хочу.