Мистер Август

      Гэвин смотрит на посылку и с трудом побеждает желание выкинуть её в мусорку. Предупреждал же, что нахер оно ему не сдалось.       Мелкий тем временем запрыгивает на стол (вымахал, засранец, раза в два больше стал) и бодает его пушистой головой. Срочно бросай всё, человек, и люби меня!       Ну и кто Гэвин такой, собственно.       Послушно гладит, подсаживая под отяжелевшую жопу и усаживая себе на плечо. Ставит чайник, засыпает в кружку две с половиной ложки кофе и столько же сахара. Был бы тут Ричард, он бы, конечно, уже целую лекцию ему прочитал о вреде растворимого кофе, но вот в чём загвоздка — Ричарда здесь нет. Ричард ему не пишет и не звонит последние несколько дней, и всё из-за сраной посылки, лежащей на столе. Гэвин чертыхается и ищет ножницы. Были же где-то.       Чайник свистит, спугивая Мелкого, и Гэвин, налив кипятка до краёв, приступает к распаковке и почёсывает расцарапанное плечо.       Внутри в куче пупырки (ну вы серьёзно, блядь?) лежит тяжёлый календарь А4. Печать охуевшего качества, как и бумага, в рознице стоить будет небось как крыло от самолёта. Хочешь, вешай на стену, в металлической пружинке есть отверстие, а хочешь, ставь на стол, каркас из плотного картона тоже имеется.       Гэвин морщится, отсчитывая до восьмой страницы.       Мистер Август, ну просто охуеть.

***

      — Я, блядь, говорил, что я в этом не участвую! — Гэвин чуть ли не плюётся от ярости, перевалившись через стол Фаулера и практически упёршись в чужую недовольную морду своей, не менее недовольной.       Он прохода не даёт тому с самого утра, как только были объявлены результаты, только вот толку нет.       — А я тебя предупреждал, что в голосовании участвуют все без исключения! — вторит ему Фаулер, тем не менее как можно осторожнее спихивая его со своего стола. — Ничего удивительного в том, что выбрали тебя, нет, лейтенант Рид, — прыскает, но смотрит настороженно.       — Я не для этого выходил с больничного на полмесяца раньше, — почти смирившись, бубнит Гэвин, — ну какой из меня коп на обложку календаря?!       Джеффри вздыхает и взглядом велит ему сесть на стул напротив. Гэвин нехотя подчиняется.       — Во-первых, никто тебя не просил выходить раньше, наоборот, я был против. Но ты же, как всегда, завёл своё «я готов даже бумажную работу грести, да всё что угодно!» А во-вторых, у нас было честное анонимное голосование, и я сам не в меньшем шоке, что выбрали тебя. Но участвовать придётся. И точка.       На этой прекрасной ноте Рида из кабинета выдворяют, и всё, что ему остаётся, — пялиться на дорогих-любимых коллег, гадая, какая именно тварь могла ему так подговнить.       Чинуши, сидящие в мэрии Детройта, решили отличиться в этом году. И если во всех штатах уже не один десяток лет ежегодно выпускают календарь со спасателями, то они решили пойти дальше: сделать общий календарь для полиции, спасателей и врачей неотложки. И наверняка такое уже было у кого-то ещё, но они наняли какого-то супер-пупер навороченного пиарщика с шилом в жопе, который растрезвонил везде и всюду, какой это крутой и новаторский проект и что участниками станут настоящие герои с историей (которая будет указана на второй странице разворота календаря).       А так как с народом чинуши знакомы мало, было принято не менее новаторское решение устроить анонимное голосование, в котором нужно было, помимо того чтобы указать того или иного кандидата из коллег, рассказать, почему именно ты голосуешь за него. То бишь рассказать ту самую историю для второй страницы.       У Гэвина история свежачок. И повышение, и статьи в местных газетах и новостных порталах, но всё же.       Всё же.       Это же, блядь, он, Гэвин Рид.       Девяносто пять процентов из ста.       Он привычно закидывает ноги на стол (грудак почти не шлёт его нахуй!) и рассматривает всех и каждого своим самым скотским взглядом.       Тут уж проще высчитать, кто проголосовав против, но всё же. Ну, Тина сто процентов виновата, тут всё понятно, он и сам голосовал за неё. Андерсон тоже, вон как лыбится, тварина, а ещё Миллер, да и сам Фаулер небось тоже...       — Ну что, уже похвастался Ричарду, что ты у нас звезда департамента? — подмигивает ему Тина.       — Да щас. Спешу и падаю, — фыркает Гэвин. — Это пиздец стрёмно. Ну серьёзно! — отпихивает нацелившуюся на его кофе Чень. — Я ему только недавно говорил, что это всё хуйня, и я бы в таком никогда участвовать не стал.       — Но судьба распорядилась иначе! — Тина уже вовсю ржёт, но протягивает примирительную порцию китайской лапши из их любимой забегаловки. Ему, конечно, такое нельзя, но ебал он в рот есть одни овощи и варёную куриную грудку. — Но Ричарду всё же скажи, он же беспокоится наверняка.       Гэвин кивает, раскрывая ещё пышущую жаром коробку, и конечно же ни о чём Ричарду не рассказывает.

***

      Ну потому что стрём. Он тут только недавно сам говнил всех этих модных качков, которые наверняка на работу хуй кладут и только в качалке и сидят. Когда они в очередной раз засели у Ричарда (устроили свидание?) в клинике после работы. В очередной раз под какой-то диснеевский мульт, и, несмотря на все его надежды потрахаться хотя б под аккомпанемент Белоснежки, хуй ему. Всё ограничилось едой, вкусным безалкогольным коктейлем и парой нереально жарких поцелуев и тисканий на диване.       Только вот Гэвин уже охуеть сколько времени мечтает не об обнимашках, а о чужом крепком члене в собственной заднице. Тем более он помнит, размерчик у Ричарда что надо. Да и он сам уже не подыхает от каждого резкого движения и даже иногда курит. Но Ричард...       Ричард остаётся непреклонен, уточняет у своего ебучего братишки про его состояние (и зачем только Гэвин его спас?!) и продолжает осторожничать.       Возможно, недотрах тоже играет свою роль, но Гэвин про голосование и съёмки календаря Ричарду ничего не рассказывает. Отмазывается всякой пространной хернёй, и вполне ожидаемо было бы поругаться, но Ричи просто решает притвориться ледяной глыбой и ничего, ни-че-го у него не спрашивает, не пишет ему, не звонит и вообще делает вид, что Гэвина не существует. Но у братишки своего про его здоровье справляться не забывает, Рид ловил пару раз Коннора.       И вот они — почти Сочельник, почти четыре месяца как знакомы, до сих пор хуй пойми, в отношениях или нет, и не трахались ни разу. А теперь ещё и не разговаривают даже через соцсети.

***

      Гэвин гладит страницы календаря — матовые, текстурные, но, сука, какого же охуенного качества. Смотрит на себя и не может не признать: фотограф и ретушёр дело своё знают. Он вышел горячо даже на собственный вкус: в форменных брюках, сапогах и ремне; с армейскими жетонами на груди (всю квартиру пришлось перерыть накануне чтобы их найти), Мелким на плече (он теперь тоже звезда, ха) и голым торсом. Ему не стали замазывать шрамы, наоборот, выделили каждый, написали историю последнего дела и привели несколько цитат-благодарностей от спасённых доноров и их родственников.       И, наверное, даже не так плохо, чтобы помириться? Только вот на последний приём он вместо себя посылает Тину, и этим, кажется, только усугубляет их нелепый конфликт.       Теперь Гэвин, предусмотрительно принявший душ, с сомнением смотрит на «лимитированный экстравыпуск» календаря с увеличенными разворотами каждого месяца и размышляет, хватит ли этого, чтобы помириться?       Ему вдруг становится настолько похуй на то, кто и что скажет. Рассмеётся Ричард ему в лицо или нет. Лишь бы получать все эти его наставления в личку и голосовых. Лишь бы зависать в разговорах до самого утра и присылать друг другу нюдсы сомнительно содержания.       Лишь бы всё это наконец вживую и назвать его своим. Гэвин никогда не хотел такого ни с кем до, но теперь... Теперь всё по-другому.

***

      Он звонит в клинику, чтобы записаться по-честному, но получает вполне ожидаемый ответ: «Все окошки у доктора заняты, следующее свободное будет только в январе, так что, если у вас не что-то срочное...» — на этом моменте он раздражённо бросает трубку и выкуривает две сигареты подряд прямо на кухне.       Потому что пиздец. На какие ухищрения нужно пойти, чтобы просто увидеться со своим (а своим ли?) доктором Стерном?       Мысль абсолютно, совершенно тупейшая, но из головы теперь не выходит, и он закуривает третью сигарету. Бэкки начинает ворчливо мяукать, и он, закатив глаза уходит к окну и распахивает его нараспашку. Морозный воздух наполняет комнату, а начавшийся снегопад приносит россыпь переливающихся снежинок, за которыми гоняться начинают уже все три его кошака.       Гэвин достаёт телефон и записывает короткое видео. Добавляет пару эффектов и рождественскую музыку и выкладывает сторис. Да, стоило бы украсить его хибару (Гэвин, ненавидя все остальные праздники, Рождество любит), но он рассчитывал сделать это не один. Даже коробки подготовил с новогодней мишурой, вон, в дальнем конце комнаты стоят, запечатанные намертво, чтобы никто пушистый пластика не нажрался.       «Еблан, вот ты кто», — думает про себя и закрывает окно.       Гипнотизирует взглядом экран смартфона. Глупо, но решил, что если Ричард посмотрит сторис, то он к нему пойдёт. Если нет, то, очевидно, так и продолжит вести себя как еблан и проведёт Рождество с ведёрком сырного Баскин Роббинса и «Рождеством в наручниках».       Через восемнадцать с половиной минут заветный значок о просмотре появляется, и Гэвин, прихватив календарь, спешит в клинику.

***

      Пациентов в главном холле очень удачно уже не оказывается, а администаторша даже не удивляется его позднему визиту. Улыбается дежурно и немного устало:       — Я передам доктору Стерну, что вы пришли.       Гэвин, сидя на диванчике и разглядывая украшения (вот уж они расстарались, тут тебе и ёлка, и гирлянда-штора, и куча забавных игрушек в виде животных в новогодних нарядах), мнёт в руках ручки подарочного пакета и всё больше убеждается: свалиться вот так Ричарду на голову — явно не лучшая идея.       Он почти сбегает, когда вместо девчули к нему выходит сам Стерн.       — Гэвин, — кивает ему, и — Гэвину, скорее всего, просто кажется — к полу его пригвождает тяжёлый взгляд из-под очков в строгой оправе, — проходи.       Звук собственного сердцебиения, когда проходит мимо Стерна, слишком громкий, ничего кроме не слышно.       Гэвин сильнее стискивает в руках злополучный пакет, лишь бы не наброситься на Ричарда прямо с порога. Они слишком давно не виделись, не говорили, и теперь для Гэвина Ричарда оказывается разом слишком много. Буквально руку протяни, и вот он.       Рид неуклюже встаёт около его стола и ждёт, пока Ричард сам начнёт разговор (как он обычно делает всегда), но тот просто садится и продолжает вносить информацию о приёме золотистого ретривера Джека шести лет и восьми месяцев.       — Да блядь, что не так-то! — вскипает Рид, хотя прекрасно понимает что.       Но и Ричард знал, на что шёл, признаваясь ему.       Ричард вздыхает (очень тяжело) и закрывает карточку. Поворачивается к нему. Смотрит снизу вверх (необычно) и смеряет тяжёлым, слишком дохуя серьёзным взглядом.       — А это разве не очевидно? — выгибает идеальную бровь (чуть ли не единственную свою часть, ответственную за мимику) и разворачивается на стуле. — Мы пришли к тому, с чего начали.       — Да-а-а, — тянет Рид, — и к чему же?       — Ты от меня что-то скрываешь и считаешь, видимо, это совершенно нормальным. Но я в отношениях с другим человеком считаю это неприемлемым.       Это его «в отношениях» отдаётся в Гэвине горячей волной, и он делает шаг навстречу, почти, блядь, усаживается на чужие обтянутые белым халатом колени.       Почти.       — Да почему ты хоть раз не можешь просто забить и довериться мне?! — вспыхивает вместо этого и тут же проклинает свою скотскую натуру. — Ничего такого я не делал.       — Да? — почти с издёвкой вторит ему Стерн. — В прошлый раз твоё «ничего такого» закончилось почти смертельным ранением.       — Если бы я не...       — А если бы «ты не», то смертью моего брата, — припечатывает.       Сука. И возразить нечего.       — Я не мог рассказать тебе. В этом суть работы под прикрытием.       — А сейчас? — Ричард вскипает, и это необычно. — Отмалчиваться, увиливать, когда я спрашиваю, посылать вместо себя подругу — очередная работа под прикрытием?       Он вскакивает со стула и нависает над ним. Охуенно красивый. Неебически сексуальный, и похуй уже Гэвину на стыд и всё, ему сопутствующее. Лишь бы Ричард был его.       Как же это глупо всё, господь всемогущий.       — Давай не здесь, а? — морщится и кивает в сторону стационара.       Хер знает, есть ли там кто сейчас, но всё лучше, чем здесь.       Заходит в комнату и с колотящимся в глотке сердцем считывает за собой чужие шаги. А потом, зажмурившись, разворачивается и заряжает в Ричарда пакетом в омелу.       — Вот тебе причина!       Задерживает дыхание и ждёт реакции.       Слышно только шорох разворачиваемой бумаги, Ричард молчит.       Гэвин уже хочет начать возмущаться, когда слышит:       — Ха, эта версия куда лучше.       — Чего? — мямлит непонимающе и прослеживает чужой взгляд: на противоположной от клеток стене висит ровно такой же календарь, только стандартного размера.       Несмотря на то, что сейчас декабрь, на развороте август.       Скулы обдаёт жаром.       — Откуда у тебя...       — Тина принесла, — Ричард усмехается, — она, похоже, и правда твой лучший друг.       — Что, можно больше не беспокоиться? — лающе смеётся, всё ещё краснея как грёбаный рак.       — Ну, почти, —Ричард вдруг снова становится серьёзным. — Я не понимаю одного. Почему ты просто не рассказал мне? Тем более после всего что было...       — Да потому что я только накануне говорил тебе, как это стрёмно! И что вот я бы никогда. А тут Фаулер меня к стенке припёр и привет. И ты тоже...       — Что — я? — подходит ближе. Всё ещё рассматривает календарь, будто сравнивает с оригиналом, и Гэвин против воли начинает нервничать.       Что, если проигрывает блядской отфотошопленной картинке?       — Постоянно отталкиваешь меня...       — Гэвин! — Ричард возмущён не на шутку. У него за грудиной ёкает от этого.       — А что, разве нет? С этим своим «тебе нужно себя поберечь» и «я советовался с Коннором»...       — Тебя чуть не убили! — вскипает Ричард, и Гэвин вскипает в ответ.       — Я коп, чёрт тебя дери! И если ты хочешь отношений с копом, то стоит привыкнуть к подобному. Меня могут подстрелить даже на обычной выписке штрафов. Но знаешь, несмотря на это, жить я тоже хочу. И не просто мечтать о своём то ли парне, то ли хуй пойми ком, а правда тра...       — Что?       Рычанием прямо над ухом. Горячей волной, поднимающей сонм мурашек вверх по позвоночнику.       — А что я...       — Тебе даже очевидные вещи нужно разжёвывать? — Ричард выглядит пугающе спокойно. И более стрёмно, чем обычно.       А это ещё постараться нужно, да.       — Ты. Принял. Моё. Признание, — чеканит чуть ли не по слогам. — И как же теперь получилось, что ты не знаешь, кто мы друг другу?       Гэвин чувствует себя максимально неловко. Словно принцесска из мультика, что постоянно крутят по тв.       И всё же...       — Ну прости, я не был готов к тому, что у нас будут отношения для тех, кому за шестьдесят, — и, прежде чем Ричард успевает что-то вставить, продолжает: — Не, не надо мне тут залечивать. Ты каждый грёбаный раз смотришь на меня так, будто готов выдрать у ближайшего угла, но не делаешь при этом ни-че-го. И, уж прости мою старомодность, но я даже не знаю, что между нами, до сих пор. Но, — жестом призывает его молчать, — я просто охуеть как на тебя запал, и если это ещё что-то значит, то ты плюнешь на моё ранение и то, что я долбоёб, и выебешь меня.       Он ждёт объяснений. Очередной тирады в духе «какой же ты тупой», но получает вместо неё размыкающий обветренные губы горячий поцелуй. Сильное объятие по талии и охуенное твёрдое тело, прижимающееся к нему. Сладковатый запах хвои и дорогущего мыла и горячий язык, оглаживающий его.       Гэвин поддаётся, позволяя буквально высосать из себя душу этим охуенным ртом.       — Ты рановато август повесил, — улыбается в новый поцелуй и специально кусает в ответ.       — Я и не собирался его менять, — хрипит Стерн и тянется за новым поцелуем. — Только ради тебя и повесил.       Череда укусов-поцелуев — за край хенли, и чувствительную кожу саднит, но вместе с тем хочется большего.       Так сильно хочется, что он почти готов умолять.       — Что, дрочил на мой светлый лик, пока никто не видел?       Гэвин ждёт — усмешку или издёвку. Чего он совсем не ожидает, так это потемневшего, почти чёрного взгляда и хриплого:       — Может быть?       Набатом в висках. Пересохшей вмиг глоткой и частящим пульсом.       — Я хочу посмотреть, — выплёвывает на выдохе и тянется снова.       Ричард улыбается краешком губ и бархатным голосом — лаской, отвечает:       — Может быть. Если будешь хорошо себя вести.       О, Гэвин будет, ещё как. Будет самым послушным и безотказным.       Он, кажется, запальчиво шепчет это, высвобождая Ричарда из халата. Пыхтит недовольно, почти обиженно, когда его тактично отталкивают.       Да какого ж?       — Гэвин, я целый день на работе. Это не...       — Раковина, вода и мыло есть? — перебивает его. Получает в ответ кивок и завершает довольным: — Значит, справишься.       И пока Ричард уходит из комнаты, Гэвин зачем-то включает вторую часть «Тайной жизни домашних животных» (это уже тянет на отклонение), выключает свет, оставляя кроме телевизора только гирлянду тёплого света, и явно не особо хорошо соображая, надевает на шею широкий ошейник, прицепленный цепью к противоположной части стены, рядом с клетками.       Стягивает хенли (сначала не понимает почему не получается, а потом понимает, и чертыхнувшись, отцепляет цепь от ошейника) — воздух вокруг электризуется, создавая россыпь искр, — расстёгивает ремень и вернув цепь на место прямо так усаживается на мягкую лежанку.       Полностью не раздевается — вдруг Ричард сам захочет? — и получает полузадушенный вздох в награду.       — Я всё ещё хочу посмотреть, как ты дрочишь на меня, — проводит рукой вдоль цепи почти провокационно. Разводит ноги и улыбается самой обольстительной улыбкой.       Ричард приближается к нему медленно, будто раздумывает, но по чёрному почти взгляду и тяжёлому дыханию Гэвин понимает: Стерн и сам на грани.       — Может быть, в другой раз, — упрямо выгибает бровь и, опустившись, подаётся ближе.       Целует почти невесомо в губы, ладонью перехватывая колено и тянет в сторону. Чтобы устроиться между чужих ног было удобнее.       Чтобы Гэвин, которому давно не двадцать, недовольно вскрикнул, но подчинился, подпуская ближе.       Вплотную.       — Знаешь, — тянет Стерн, подхватывая зубами нежную кожу, — Гэвин передо мной гораздо лучше картинки с календаря.       Подушечками пальцев вдоль рёбер почти невесомо, но так ярко. Жалящим поцелуем над ключицами и до хруста в позвонках.       — Был бы всегда такой послушный...       — Тут всё зависит от тебя, — вторит ему Гэвин и подаётся сильнее, выгибается под нежными прикосновениями.       — Тогда... — звякает пряжка ремня, и Гэвин не удерживается, не дожидается, подаётся навстречу, задыхаясь в ответном движении. — Гэвин.       Нетерпеливо, жадно выстанывает, и Рид поддаётся.       Под горячие мазки шершавого языка. Под настойчивые толчки смазанного слюной пальца. Неудобно вот так, со спущенными джинсами и трусами, но почему-то ещё сильнее заводит. Он полностью отдаётся чужим рукам, своими расстёгивая ширинку и перехватывая толстый член. Ричард шипит ему в затылок и сам подаётся навстречу, в кольцо смазанных слюной пальцев.       У Гэвина кружится голова от собственной похоти, от нетерпения, жадности, с которой Ричард подставляется под его ласки и мучает своими.       Он так хочет всё и сразу. Ричарда в своём рту и заднице. Ричарда, вжимающего его в пол всем своим весом, чтобы не вдохнуть. Чтобы только захлёбываться и просить: «Ещёсукаблядьещё».       Едва освободившись от проклятущих тряпок, сцепляет ноги в замок на чужой талии и выгибается, оставаясь на полу одними лопатками.       Кто бы знал, что в тридцать шесть лет ещё так может.       Ричард, пытаясь устроиться удобнее, проезжается влажной от предэякулята головкой по растянутой, ноющей мышце, и Гэвин вскрикивает и стискивает сильнее.       — Ричи, засади мне уже, — хнычет в покрасневшее ухо и прихватывает нежный хрящ зубами.       Гэвин подозревает, что всё равно будет больно.       Гэвин иррационально этой боли ждёт. Жаждет.       И когда наконец получает, выгибается навстречу и стонет в голос.       Позволяет Ричарду чуть отстраниться и потянуть за цепь. Плавится под горячим, жадным, полным похоти и восторга взглядом.       Как на него вообще можно так смотреть, Ричард ты блядский извращенец, даже не думай останавливаться...       Гэвин нетерпеливо насаживается сам, зажмуриваясь до слёз.       — Г-гэвин, — стонет Ричард.       Музыкой для ушей.       — Не сдерживайся, — выдыхает, — н-не... — на большее его не хватает. Ричард подчиняется, и всё, что ему остаётся, — двигаться в такт, чтобы не только его мозги в кашу.       — Бля-а-а-адь, — тянет Рид, тщетно пытаясь продержаться дольше.       На деле — вторит чужим толчкам и кончает, едва ощутив внутри себя тёплую, заполняющую собой всё волну.       Натянутый почти до удушья ошейник только усиливает оргазм, и он почти отключается в сильных руках.       — А теперь, — шепчет ему в ухо Стерн, — я вызову такси, и мы продолжим уже дома.       — Только не забывай, что мне завтра на работу, — целует его Гэвин и подчиняется буквально всему.       —Продлишь больничный, — улыбается в новый крышесносный поцелуй Стерн, и Гэвин согласно обвивает его всеми конечностями.       Они продолжают целоваться всю дорогу до дома.       Просто так, что ли, у водителя в такси омела над задним сиденьем висит.