two's a party

Линч - не псих. Он не псих, он не шизофреник, он не слетел с катушек своего крепкого, крепкого разума - он полностью в порядке, и мозг его работает точно так, как и должен. Может на языке и играет слабый вкус таблеток, может руки и трясутся, расставленые бок о бок холодной раковины, а глаза панически сосредоточины на собственном цвете в отражении зеркала ванной. Ищат этот зелёный цвет, вырывают тусклую, голую коричневую почву, оставляя лишь вялую траву и совсем рано-упавшие листья. Отражение спрашивает его, чего он добился, за все эти ночи, которые он провёл перед зеркалом, неистово пытаясь убедить себя же: что с ним всё в порядке, хоть кожа его была бледнее самой смерти; а круги, обвивающие глаза, выделялись достаточно, чтобы походить на чернила. С бледных, тресканых губ ответ пасть не может, ведь Егор может лишь опустить голову, спрятатся за занавесу длинных, чёрных волос, и пытатся забыть все вкусы и слова с очередного сна. Сколько он уже не ел? Сколько уже таблеток не сумели перебить вкус сырой плоти, чешущую его язык до крови? А сколько он уже не спал, сколько раз проснулся в холодном поту, слышав только стук своего сердца? Боже, он не псих. Он уверяет себя, других: все тени в уголках, всю материю, облепляющую его. Он уверяет, что не псих. Он может оторвать свои глаза от отражения, и может вернутся в кровать, где он скрутится калачиком и крепко зажмёт глаза, дрожа только от холода. А на утро, он запихнёт в рот кусок хлеба, не потому, что вкуса у него почти нет: нет, нет, конечно. Только лишь потому, что работы слишком много, чтобы делать завтрак плотнее. Егор зарывается лицом в собственные руки: такие холодные, и не понять, он ли это, или прошлая крепкая хватка за раковину. С губ спадает тихий, дрожащий вздох, и глаза открываются, чтобы посмотреть сквозь маленькие окошки, оставленные решеткой его пальцев. Только ванная, только раковина, и чуть выше, зеркало. Боже. Боже. Он в порядке. Он в порядке. Он работает, всё еще работает, и этого достаточно, даже если Джон этого не хочет. (— Ты сведёшь себя в могилу, — сказал ему тогда психиатр, подняв свои глаза на Егора, изучая то, как лицо морщится в гримасу. Пальцы тогда сплелись крепко с друг-другом, а жужание кари-глазого комара под ухом превратилось в отвратительный смех. — Егор, подумай, как сильно твоя работа отражается на тебе. Психиатр совсем ничего не понимал, и поймёт лишь если Линч не успеет.) Лишь если, Линч не дотянется до цели сам.

***

Он видел его во снах. Себя, но не себя. На месте травы - почва, а на месте вечно припущенных уголков губ, была ухмылка. Он... оно. Оно смеялось, и запихивало еще один кусок сырого мяса ему в глотку, вещая истории о конце света, который Егор Линч не предотвратил. Часы тикают на стене, когда он просыпается. В холодном поту, но живым. Живым, как никогда раньше - ведь оживлять оно умело.

***

В какой то момент, он вышвырнул все лекарства, предназначеные психиатром, в мусорку. Они пялились на него, лёжа поверх остатков разбитой посуды и не законченой еды. А Линч пялился в ответ. Стоило ли оно того? Лекарства, может, и помогали. Рисперидон, Атаракс, Сертралин. Может, помогали. Но Егор просто не мог терпеть это чувство - чувство, что он грёбаный псих, вышедший из психушки. Хотелось сомкнуть руки на шее и не дать воздуху пройти внутрь, лишь бы не принимать вновь эти лекарства. Он оставил их там, в мусорке, и вернулся к работе, которой накопилось столько, что не пересчитать каждый кусочек информации. Столько всего, но, выстроить цепочку из них, Егор не сумевает. Остаётся лишь смотреть, блеклыми глазами, и, где-то в глубине души, надеятся, что Оно опять появится в кошмарах, чтобы вбить в Егора смысл.

***

Дни не проходили. Всё было будто в одном большом сгустке тумана, где не видать ни края, ни начала. Егор просто оказался в нём, сам того не понимая, пока тусклый уличный фонарь не ударил в глаза резкой вспышкой от неполадки, и не вырубился бы, прямо ночью, посреди улицы. Тогда, не смотря на отсутвия света, казалось, что что-то просветлилось в тумане. Он слышал стук своего сердца: оно билось как бешеная крыса в конвульсиях. Темнота пожирала его со всех сторон, учащая дыхание. Но он чувствовал себя живым. Не как псих, не как сбежавший с психушки. Он чувствовал себя журналистом - Егором Линчем. Посреди улицы, в кромешной темноте, вертясь на месте чтобы обнаружить хоть один горящий фонарь. Еще чуть-чуть, и его вырвет. От страха, от холода, от одиночества: от чувства, что сейчас, из темноты, опять выйдет некое Нечто. Но фонарь загорается вновь, таким же тусклым светом, еле-еле освещая пустые улицы, которые, оказывается, и не пустые вовсе. Плетущееся после тусовок подростки, рабочие, у кого смена только-только закончилась, или началась. Или такие же ненормальные, гуляющие под светом луны, как Линч. Всё нормально. Страх покидает его, возвращая густоту тумана.

***

На телевидении, Линч видит Лэмбтона. Его орлиный, совсем аккуратный нос, его черно-белые глаза и его шрам, совсем слегка оттягивающий верхнюю губу: если не присмотрется, пропустишь. Линч не присматривался, и не засматривался. Пульт оставался у него в руке, палец на готове, чтобы пропустить рожу Лэмбтона и перейти на следующий канал. Но он этого не делал - лишь сидел, пяля пустыми глазами вперед себя, и слушая, как Лэмбтон даёт интервью на счёт недавно открытого им ресторана. Сторона его бизнеса, прикрывающая истину. Больницы, в которых из отбросов общества делают жестоких мутантов, для поднятия армии против Фиолетовой Земли. Рука крепче сжимает пульт в руке - достаточно, чтобы она затряслась. Не так, как обычно. Не дрожью от (черт её побери) слабости, а от силы, которую он уместил в одну руку. Сердце вновь начало бится огнестрелом в глотке. Его голос замурлыкал над ухом, и Линч вновь почувствовал себя живым, как тогда, в темноте. В страхе за свою жизнь. Генерал. Лэмбтон сказал ему подумать. Выгода, которую он может вытянуть из этой работы, была слишком велика. Особенно сейчас, когда всё, кажется, рушилось прямо на глазах. Когда даже звонки, сообщения от Джона оставались безответными, ведь говорить было слишком сложно, а рассказывать, что стряслось - еще хуже. Ничего-то не произошло. Лишь туман, туман, туман... и работа, которая испарялась перед ним. Бледные губы Лэмбтона двигались аккуратно, плавно, с каждый словом. Элегантные предложения, идеально подобраные смешки. Эталон, таким он являлся на публике. Лев, хвастающийся своей гривой. Егор бы сказал, что он больше напоминал игривую пантеру, чем благородного льва, когда не притворялся.

***

От Лэмбтона пахло дорогими духами: виски и орехи в шоколаде. Он любезно прислал машину прямо к дому Егора, и так же любезно сказал, что оплатит еду. Хотелось фыркнуть, сказать, что, слава богу, он понимает что тут только у него есть деньги, но сил язвить совершенно не было. Руки сжимались и разжимались каждую прошедшую минуту, которую Линч провёл за тем, чтобы искупатся в ощущениях себя. Хоть тошнило его ужасно, не было лучше чувства на свете, чем это неупокоение перед Генри Лэмбтоном, тихо давлящего лыбу со своей стороны стола. Устрицы ложатся на стол как закуска, вместе с бутылкой дорогого красного вина, и двумя бокалами. Лэмбтон время не теряет, наполняя сначала бокал Егора, а потом свой. — Я так понимаю, Вы подумали, — говорит Лэмбтон, элегантно обхватывая бокал длинными пальцами и поднося его к губам. Заглатывает бардовую жидкость, как вампир - кровь. Пантера. — Я приму твоё предложение, только если у меня будет потом шанс уйти, — слабо выговаривает Линч, сидящий, как камень, на месте. Ни бокал, ни устрицы не тронуты. — Ну как же так, Мистер Линч, — совсем спокойно хмыкает Лэмбтон, приподнимая белоснежные брови. — Я предоставлю Вам столько информации. Как я могу дать вам уйти, после такого? У Линча не было, чего предложить в замен на возможность побега. Были, конечно, вещи собранные его дядей, но готов ли он был их отдать? Нет, точно нет. Поэтому он лишь вешает нос, отводя взгляд на колени, покрытые тканью дешёвых брюк. Лэмбтон, свой, не отводит. Егор чувствует его взгляд на себе: каким то образом, на каждой части своего тела. Он невольно начинает дрожать, когда поднимает глаза обратно на заинтересованное лицо Лэмбтона. Ухмыляется. Совсем как кот. Еще чуть-чуть, и он оближет губы от сметаны, только вместо сметаны - вино. Линч сглатывает гнев внутри себя, пока сердце дрожит в груди. Что-ж такое? Так плохо, но так хорошо, что Линч не знает, что с собой делать. — Давайте так, — мурлыкает Лэмбтон, оставляя бокал на столе чтобы потянутся за устрецой. — Я даю вам дополнительное условие, а вам предоставляется возможность отказаться от работы Генералом, когда хотите. В мире Лэмбтона, ничего не даётся за бесплатно. Поэтому-то Линч и кивает, и медленно берёт устрецу, поднося её к губам: — Какое условие? Ухмылка Лэмбтона совсем хитрая, совсем довольная. — Я хочу Вас, Мистер Линч.