К прежнему тебе

      Лезвие блестело в слепом светло-зеленоватом свете полутемной ванной комнаты. Серебристое, тонкое, похожее на каплю прозрачной воды. Острое, колкое, болезненное, хорошо заточенное и аккуратное. Кровь, что на нем оставалась, отбрасывала рубиновые отсветы на грязную, изгвазданную раковину. Серое лицо Джимми, стоявшего спиной к свету терялось в темноте. Только отблески падали на его худые, впалые щёки и глубоко посаженные глаза. Его мутный взгляд, покрасневший и замученно-обозленный, тупо смотрел на его едва различимое отражение. На зеркале виднелись отпечатки рук, грязные пятна и остатки мыла и зубной пасты. Мужчина медленно моргнул, позволяя комнате погрузиться во мрак на несколько мгновений. Тяжёлая голова опустилась чуть ниже, темные сальные волосы спали с его плеча, закрывая белое лицо собой. Холодно. Сквозняк ползал по полу из щели между дверью и косяком, лизал босые ноги и забирался под грязную, растянутую футболку. Кожа покрылась мурашками. Джимми скривился и открыл глаза, чуть морщась. Его пальцы покрепче сжали лезвие, игнорируя то, как острый край впился в мозолистую кожу. Голова тупо ныла, заставляя желать упасть прямо тут, на влажный пол под раковиной.       Этот день был отвратительным. Мысли забивали сознание словно мусор корзину для хлама. Его даже подташнивало от этого факта, от того, как сквозь голоса неизвестных, сквозь вой собственного рассудка, он не слышал себя. Больно. Сон не шел абсолютно, он все думал и думал, и думал. О том, что было, о том чего не было. Обрывки серого, влажного бумажного неба, комки грязи и пыли, тошнота, горькая слюна, дождливый жалкий и замыленный день. Словно рука, тянущаяся из обглоданной тьмы, впивалась в немытые космы и тянула на себя, вырывая клоки волос с корнем до крови, сдирая скальп. Хотелось высверлить себе череп и выдрать оттуда добрую половину сознания, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать усталость, зависть, унижение, страх, брошенность, жадность.       Лезвие медленно скользнуло по коже. Темные глаза наблюдали за тем, как рядом с одним болезненным тонким порезом растягивался еще один. Кровь немного выступила на ранке. Джимми никогда не резал глубоко, но всегда это было больно. Смотреть, как порез неприятно расходился, обнажая плоть внутри. Тонкая алая струйка скользнула по бледному, костлявому запястью и, собравшись капелькой, упала на темноту пола. Что-то в этом разозлило его. Мужчина скривился и резко полоснул по руке быстро и глубоко, вдруг морщась от острой и неприятной боли. На лезвии осталась кровь, поблескивавшая в тусклом света. Джимми судорожно сглотнул. Дрожь в руке усилилась. Оперевшись на раковину, он выронил в нее лезвие, смотря на то, как быстро бежала кровавая слеза, которыми плакало его искромасанное тело. Темнота поглощала комнату, кусала за шею и руки. Спокойствие никак не наступало, разум шумно гудел и бормотал перезвуками несуществующих людей и мыслей. Он выдохнул, прижимая к лицу ладонь, чувствуя, как сухость глаз царапала веки. Тошнит. Холодно.       Из глубины квартиры вдруг донесся неопознанный звук. То ли шорох, то ли скрип. Замедленно, устало, Джимми повернул голову к дверному проему, чуть щуря больные глаза. Ничего не заметив и не услышав больше, он тихо фыркнул, но напрягся. Резаться, когда ты дома не один было опасно и неосторожно. Но ничего поделать нельзя. Шум в ушах и тревога пугала больше, чем то, что Керли мог заметить его в таком положении. Керли был облачком спокойствия, он бы точно не сделал хуже. Керли отвратительный. Отвратительно хороший. Настолько хороший, что соглашался провести время в дыре, которую Джимми называл своей квартирой. Заваленные хламом углы, грязные полы и постоянный запах затхлости в носу, напоминающий кладбище и гниение. Дышать было тяжело. А этот чертов златовласый, белозубый, голубоглазый идеал, для большинства вокруг, строил из себя жертвенного героя, готового мириться с неудобствами, ведь он такой добрый друг. Он скривился, ощущая, как перекашивает лицо кривая ухмылка. Злость. Зависть. Ненависть. Почему такая несправедливость продолжалась в его дурацкой, залитой дерьмом жизни…       Это была детская обида, что тянулась из самого юного возраста. У других были игрушки красивее, лучше. У других родители не ругались, не били посуду, не трогали их, не делали больно. У других был уютный дом, а не сраный клоповник. У других было светлое, как чистое небо, будущее, пока он ползал по земле. Если бы только у него были такие же золотые кудри, приятный голос, красивое и смазливое лицо, то у него бы тоже было всё это. Вместо же, Джимми имел только грязные космы, изрезанные вдоль и поперёк руки, уродливое лицо, некрасивое и перекошенное, словно пережившая ядерную войну изрезанная неровностями пустошь. Урод и фрик. Так его назвали, а?       Рожденный ползать летать не может.       Злость. Негодование. Жажда крови. Хотелось взять живого человека и сделать ему больно, утвердить свою силу, доказать, что это он и только он здесь силен и способен хватать звезды голыми руками. Он стиснул жёлтые зубы, впиваясь пальцами в лезвие и резко полосуя по руке. Предплечье дрожало, кровь потекла активнее. По позвоночнику полз холод. Все тело потряхивало от гнева и боли. Будто бы его поставили напротив чего-то отвратительного. Мерзость. Все равно, что окунаться в мазут темноты. Джимми ощущал, как животное, как монстр внутри него скребся тупыми когтями, по лоскутам обдирая его самого изнутри. Больно. И страшно. И мерзко. Ощущение жжения в изрезанной руке дало на пару мгновений передышку. Тяжело думать, когда мысли заполняет боль, когда все выдувается инстинктивным желанием прервать страдание.       И вдруг он почувствовал прикосновение. Все внутри внезапно замолчало, задохнулось, замерло, как в испуге, как в немоте. Мягкое облако спокойствия коснулось темноты его беспробудного ночного кошмара. Тепло чужой кожи казалось таким желанным и важным, что не хотелось даже шевельнуться.       — Джим… Ты… Ты в порядке?       Керли смотрел на него так, как смотрело бы небо тёплым июльским днем. Заботливо, спокойно и сочувственно. Отвратительно. Однако на лице Джимми осталась только печать молчания и оторопелости, замытой тоской. Внутри разрывалось все на части от противоположных желаний удержать Керли рядом и оттолкнуть его прочь. Он смог только дрогнуть, когда рука его друга легла на его предплечье осторожно, будто тревожно спрашивая дозволения. И он дозволил. Потому что рядом с Керли было тихо и покойно, он звучал как блаженная пустота в голове, как упорядоченность, как молчание зеленого моря поля, как сияние далеких звёзд, как бескрайнее ласково-синее небо. Он его никогда не осуждал, только лишь тихий вздыхал и чуть хмурился. Как и сейчас.       Полоски бинта ложились на руку болезненно и неприятно. Не то чтобы Джимми был против. Боль даёт ощущение уравновешенности, удерживает от падения в пропасть. Керли, который так паскудно нежно перевязывал его предплечье был таким же маяком заботливого света в пучине безумия. Джимми поднял на него раздраженный и вместе с этим обиженно-виноватый взгляд. Он ненавидел его за то, что он корчил из себя идеала. Он завидовал ему за то, что имея все Керли оставался таким близким. Он не выносил его жалоб о скуке жизни, ощущая, как чужой пол давит на голову недостижимым своим потолком. Но тот этого словно не замечал и только ободряюще сжал плечо и немного улыбнулся. Сукин сын.       В темной спальне тикали часы. Этим часам было лет больше, чем хозяину этого бомжатника, именуемого им нескромно домом. За окном шумел город, который полностью засыпал лишь во снах его обитателей. Отдаленный гудеж и шум давили на голову. Однако прикосновения к ней со стороны Керли успокаивали. Джимми это не выносил, но нуждался. Быть живым человеком с потребностями и слабостями было отвратительно. Еще отвратительнее было обнажать свое бессилие, но перед своим единственным другом он это позволял себе. Перед ним он мог быть честен. Захоти он самоубиться, то сказал бы об этом Керли. Захотел бы кого-то убить, то смолчал, но подал бы намек. Долгие годы душевной связи повязали их обоих по рукам и ногам, стянули и бросили с камнем на дно моря. По крайней мере было тепло.       Кровать воняла потом и нестиранными простынями. Керли сидел на ней, откинувшись спиной на подушку у изголовья. От него приятно тянуло гелем для душа и мылом. Положив на чужие колени тяжёлую голову, Джимми прятал лицо в чужом животе, ощущая, как его сальные, жёсткие пряди перебирали мозолистые пальцы. Такое странное ощущение. Словно прямо сейчас можно было сказать, что угодно, и оно бы утонуло в молчании пустой комнаты, сохранилось бы воспоминанием чего-то несуществующего. Он привык к тишине, потому немного вздрогнул, услышав его голос.       — Я тут подумал, Джим. О том, что будет дальше… — его голос стал тише. — Может быть мы уедем куда-нибудь далеко… Куда-нибудь подальше от людей?       Подальше от людей, подальше от ответственности и необходимости принимать решения. Туда, где мысли не переполняют рассудок, где ветер нежно ласкает лицо и кожу, забираясь под одежду. Джимми тихо вздохнул, размышляя о том, настолько несбыточная эта перспектива. Он привык быть пессимистом и эгоистом, но ради такой идеи мог оставить в ней места кому-то ещё. Например Керли. Однако мысли обо всяком виде будущего вызывали у него неясную тоску и агрессию, словно кто-то тыкал палкой в самое больное место.       — Ты что себя ковбоем возомнил? Покорять прерии собрался? — усмехнулся он с недоверием и скепсисом.       — Ну почему сразу ковбой... Нет, просто отправиться куда-то на природу. Мало ли места в мире, — улыбнулся он как всегда обезоруживающе виновато. — Зато мы могли бы как раньше...       — Что как раньше? — его голос оборвал слова Кёрли.       Терпеть он не мог, когда бередили прошлое. Прикасались к чему-то давно ушедшему. Джимми не выносил этого, злился, раздражался и не желал об этом говорить. Прошлое ассоциировалось у него с несбывшимися мечтами, бесплодными надеждами и гадкими ситуациями, которые слоились тортом из грязи и дерьма. Он сжал челюсти и тихо выдохнул, прикрывая дрожащие веки. Что прошлое, что будущее одно дерьмище редкостное. Хотя, чего только Джимми не считал чем-то отвратительным. Разве только этого мига настоящего, да и то только наполовину. Такой уж он был человек, ему тоже всего было мало. Алчность, что выла зверем внутри его, скреблась по подкорке души. Он зажмурился, чувствуя тупую боль под рёбрами и зуд под бинтами. Тёплая рука на несколько секунд прекратила гладить его волосы, а потом снова продолжила. Это так успокаивало.       — Жить. Как раньше... — в голосе Керли звучала грусть, — Помнишь, как мы мечтали, что будем летать... И... Где мы теперь? Разве ждем с нетерпением новый полет?       — Прекращай это нытье, — зло фыркнул он. — Хочешь или нет, нам за это бабки платят.       Джимми весь скривился, начиная снова беситься от неблагодарности Керли, которому всего и вечно казалось было мало. Чувства ему, видите ли, не те. Что за соплежуйство на пустом месте. Одно дерьмище. Он приоткрыл глаза, смотря на клубящиеся под потолком тени. Может быть он вел себя как мудак в отношении Керли иногда. Он любил его, как друга, как самого своего близкого человека, и вместе с этим постоянно был им недоволен. Недоволен его поведением, его поступками, причем в любых ситуациях. Нежность и забота капитана его бесила, его грубость казалась невозможностью, потому ошеломила бы. Теплота Керли взывала в нем к отторжению, а на холод он был не согласен. Все равно что жадная собака на мусорке, воротящая нос от чужих рук, но все равно бегущая рядом в надежде быть забранной домой. А Керли был все таким же отвратительно хорошим собой.       — Нас рано или поздно сократят... Ты знаешь политику конторы. Я просто хочу сохранить денег побольше, чтобы... Понимаешь, как раньше это так длинно... Я хочу, чтобы как раньше мы могли радоваться по-настоящему, понимаешь?       — Мне никогда не понять твоих пиздостраданий.. — буркнул Джимми.       — Джим... Ты ведь тоже входишь в это мое "как раньше". Я бы хотел, чтобы ты как прежде улыбался искренне, а не потому что так надо...       И тут он замолк, не найдя, что сказать в ответ. Как раньше, да? Раньше как и сейчас, он никогда не улыбался по-настоящему, всегда оставался в тени сияния своего друга. Пока на него сыпались и сыпятся одобрения и комплименты, его воспринимают в лучшем случае как дополнение к Керли, а обычно как фриковатого невежду, который оказался на своем месте только благодаря чужому мнению болтать. Джимми зло выдохнул, хмурясь. Прежде и, пожалуй, на долгие годы вперед запирало его в завистливой ненависти к Керли, он просто терпеть не мог его великолепия, ослеплялся им. И вместе с этим, как мотылёк на свет фонаря летел к нему. Это была зависимое, больное чувство. Странное, паршивое, далеко не дружеское, вовсе не романтическое. Мерзость. Мерзость. Однако рядом с Керли, несмотря на постоянное острое ощущение себя грязным и запятнанным, он мог почувствовать тепло и такую нужную поддержку. Какая низменная слабость, однако.       — Мне все это надоело... Дай уже поспать, блять, страдалец... — пробормотал он, утыкаясь ему в живот носом.       Тот только улыбнулся и провёл рукой по волосам. Джимми невольно подумал о той картине сладких грез, что рисовал ему Керли. Больше никаких полетов в этой душной и смрадной консервной банке, больше никакого ощущения себя паразитическим организмом, присосавшимся к чужому телу, больше никаких людей, которые его ненавидят или игнорируют. Только небо, голубое, как чужие глаза. Только золотистое солнце, тонущее в чужих кудрях. Свобода. Отсутствие душащих стен и шума в голове, словно сон длинною в жизнь, словно сладостная нега сновидений. Тепло. Уют и покой. Кто бы от такого отказался? Джимми не знал, но был уверен, что он не стал бы принимать это только в тридцати процентах из ста.       — Все будет хорошо, Джимми… Я буду рядом с тобой… — негромко говорил Керли.       Впервые наверное за долгие месяцы он смог закрыть глаза и почувствовать тишину и покой рядом с собой. Объятия напоминали соприкосновение с воплощением ласкового солнца, под чьими лучами гадюка вроде него незаслуженно грелась. Он такой неблагодарный скот. Керли так печется о нем, принимает его шрамы, не осуждает за самоповреждение, любит, обнимает, греет своими руками, пока Джимми кусает кормящую теплом ладонь. Истинная бродячая шавка, не иначе.       Спустя несколько дней должен был случиться очередной вылет. Почти год с лишним пути до пункта назначения, а потом обратно. Груз неизвестен, да и не важно им его знать. Керли как всегда улыбался, серьезно и спокойно проверяя, чтобы их судно было в порядке, а припасы в должном состоянии. Как всегда привычный рейс, привычный экипаж. Привычный и такой знакомый и родной Керли. Джимми, несмотря на обыкновенную и свойственную ему злость и раздражение перед вылетом, ощущал смутный покой, который нарушился слишком быстро. Подкинули им какого-то пацана. Стажёра. Второй пилот был раздражен и готов кричать капитану в лицо, что к дьяволу им не нужен на корабле лишний человек и что в Пони Экспресс работают остолопы и твари редкостные. Керли обещал, что все решит, оставил ему бумажную волокиту с проверкой оборудования, а сам вышел прочь.       Джимми стоял в недовольстве, сжимая пачку бумажек и смотря на силуэт Керли, таящий в проходе. Словно дымка давнего дня. И что-то внутри в это минуту заныло между рёбрами. Чуйка, интуиция, подсознание, беспокойное шестое чувство. Что-то, что начало твердить, стуча в голове. Это конец. Что если это конец. Что если того самого чистого неба не будет никогда, что если прежних их самих не будет никогда?.. Это был лишь сон, глубокий и больной сон… Почему такие мысли взялись в его сознании. Почему озлобленный на весь мир монстр внутри опять поднял нос по ветру. Почему снова его окатило волной безрадостного негативизма. Почему. Почему. Рука заныла прямо-таки умоляя, словно старые раны вскрылись, кровоточа и ноя. Вдоль. Вдоль. Режь вдоль и поглубже. Он стиснул предплечье, поджимая челюсть и щуря глаза. Он сглотнул, выдыхая. Опять в голове не было места ни на что, только шум, шум, шум.       Это больно. Это больно.