Thank God it's Christmas

      Лев не соврал, когда пообещал Славе новогоднее чудо. Правда, в их случае оно стало рождественским.       Ему было велено не открывать глаза, пока они ехали по извилистой и неровной дороге, то и дело подпрыгивая на кочках. Лев внимательно следил за тем, чтобы не съехать в какой-нибудь овраг и не провести долгожданные выходные там, поэтому Славе единожды удалось подсмотреть.       Он помнил этот лес, редкие сосны, маленькие ёлочки, проглядывающие из-под толстого слоя снега, отражающего свет солнца так, будто они не в Восточной части Сибири, а на самом Северном полюсе. Они точно были здесь, Слава прекрасно понимал, что это за место, но не хотел признавать. Ведь поверить в это — потом обязательно разочароваться из-за неоправданных ожиданий. Не мог же Лев правда восстановить ту картинку, которая впечаталась Славе в память на долгие годы. Он уже не помнит точный год, но может воспроизвести в мыслях каждую минуту тех новогодних каникул, когда Мики был сослан к бабушке, и целая неделя принадлежала только им двоим.       Сейчас времени намного меньше, не только потому, что в их семье в целых два раза увеличилось число спиногрызов. Семейные разборки, переезды туда-обратно, подкосившееся почти у всех здоровье и подготовка к Новому году — короче говоря, ни единого спокойного вдоха, только суетливое метание от одного дела к другому. Как только затихало одно, происходило что-то новое. Надежда оставалась лишь на волшебным образом выданные Льву выходные за неделю до первого января.       Последние десять метров машина ехала по ровной расчищенной от снега дороге — нетрудно было догадаться, что путь подошёл к концу. Одна из самых популярных песен The Beatles, наполняющая салон хорошо знакомым всем голосом и порядком надоевшей мелодией, оборвалась на самой середине.       По звуку было понятно, что Лев вышел из машины, аккуратно захлопнув за собой дверь. Через несколько секунд Славу окатило морозным воздухом, который ощущался особенно ярко на контрасте с часами, проведёнными с включённой на максимум печкой.       Наконец-то получив разрешение открыть глаза, Слава пока не увидел ничего нового: машина была припаркована передней частью к типичному заснеженному полю — точно такому же пейзажу, какой он наблюдал меж ресницами, приоткрывая глаза по дороге сюда. Из нового — рука Льва, протянутая к нему в явном предложении помощи.       — Какой Вы джентльмен, — Слава положил свою ладонь поверх чужой, пародируя светскую даму, которая упадёт в обморок при любом прикосновении к мужчине не через перчатку.       Выйдя из машины и обернувшись, Слава понял, что желание Льва лишний раз подержаться за ручку было обусловлено совсем не джентльменским порывом: вполне вероятно это могло спасти его от падения на твёрдый лёд или в грязный от колёс машины снег.       Не веря своим глазам, Слава повернул голову на Льва, обратно на дом, на их дом, затем повторил это не менее трёх раз, пока Лев то ли пытался сдержать смех, то ли улыбался от умиления.       — Надеюсь, нам не придётся сидеть на хлебе и воде. — Слава сам не разобрал, шутка это или серьёзный вопрос.       — Нет, ни копейки из семейного бюджета, так что не бойся, уходить в монастырь не придётся.       — Как? — прозвучал самый логичный и ожидаемый вопрос, а затем ещё один: — За сколько?       — Знаешь ли, стоимость подарков говорить как-то не принято, — отмахнулся Лев.       Хруст снега под ногами мешал думать, в голове Славы роились самые разные теории, одна бредовее другой. Постепенно рассуждения свелись к тому, что главное, чтобы ради возвращения себе этого дома Лев никого не убил, а в идеале вообще бы не нарушил ни одной уголовной статьи. Такой вывод вполне устраивал Славу. Думать в этом месте о взрослых делах, повседневности и детях нельзя, а уж тем более занимать мозг денежными расчётами: это попадает под статью, но уже не уголовного кодекса, а негласного семейного, и стоит в одном ряду с недожаренной яичницей, неглаженной рубашкой и остальными вещами, кажущимися Льву верхом кощунства.       В доме всё осталось прежним, временные хозяева не успели даже заменить старое потрёпанное кресло, пружина которого однажды продырявила отделку и впилась в бедро Льва настолько, что с тех пор он в принципе не решался туда садиться.       Несчастное кресло — лишь одно из сотен, может быть, тысяч воспоминаний, произошедших здесь. Фикус в углу комнаты, высота которого была не выше колен, когда они впервые попали сюда, а сейчас они со Славой одного роста. По соседству с гостиной кухня, на стене которой навсегда остался рыжий след от неудачного кулинарного эксперимента. Если пройти дальше по коридору, ванная комната с небольшим джакузи, где они однажды просидели в компании бутылки красного вина, винограда и сырной тарелки неприлично долгие пять часов. В конце концов, озеро неподалеку — яркое пятно в памяти, отпечатанное там синими цветами, закатным небом, блеском водной глади и сиянием обручального кольца.       Но кое-что всё же изменилось, в лучшую сторону. Слава заметил их ещё на улице: гирлянды обрамляли веранду и ветви одной из миниатюрных ёлочек, находящихся на участке, а на её верхушке красовалась светящаяся звезда.       Предположение насчёт того, что этим новогодние атрибуты ограничатся, рассыпалось в пух и прах, когда перед глазами Славы предстало многообразие украшений внутри дома. Те же гирлянды в каждой комнате, уже искусственная, но намного более роскошная, ёлка, стеклянные шары с миниатюрами покрытых снегом домиков на полочках и других поверхностях, дурацкие наклейки на окнах и рождественские носки на камине.       — С каких пор ты такой эстет? — усмехнулся Слава, подходя ко Льву, чтобы оставить поцелуй на его щеке.       — Поживёшь с творческими личностями и не такого наберёшься.       — Кто бы говорил. — Слава закатил глаза: когда-нибудь Лев в открытую признаёт, что он чуть ли не самая сентиментальная творческая личность в этой семье, но, видимо, до этого момента им ещё жить и жить.       За окном был вечер, сил хватило только на приготовление ужина и перенос привезённых с собой вещей из машины в дом. Не было и десяти часов, когда они рухнули на кровать в спальне на втором этаже и до следующего утра минимум не планировали оттуда вылезать.       — Всегда говорил и буду говорить, что это самая удобная в мире кровать, — сказал Слава, распластавшись звёздочкой так, что Льву осталось ютиться на четверти матраса. Если бы Слава был не таким миниатюрным, кто-то бы точно оказался на полу.       — Потому что мы её обтрахали почти полностью?       — О чём ты вообще думаешь? Позорник, — на руку Льва обрушился несерьёзный удар. — Стоп, почему почти?       — Предлагаешь исправить?       — А потом перейти к другим поверхностям.       Слава перекинул ногу через Льва, усаживаясь на бёдра, и наклонился к его лицу, затягивая в поцелуй. Мягкие губы со вкусом вишнёвой гигиенической помады податливо раскрылись навстречу.       Здесь их никто не торопит, нет Вани, который вернётся с занятий по игре на пианино, или Мики с учёбы, но медлить не хотелось. Сразу за первым поцелуем последовал ещё один, более долгий и интимный. Руки, до этого опиравшиеся на плечи Льва, занялись пуговицами на его светло-синей рубашке — уже прогресс, что не белая, но всё ещё такая же классическая. Тем временем ладони Льва блуждали по плечам и шее, иногда впутываясь в непослушные коричневые волосы, от которых пахло странной смесью тропического шампуня и духов с нотками ванили, остальные распознать не удавалось. Лев знал точно только то, что этот запах особенный, успокаивающий и домашний, каким бы безвкусным он ни казался на первый взгляд.       — У меня есть идея, — прозвучало из уст Славы, когда рубашка оказалась в его руках. Их секс нельзя было назвать скучным, но и любителями постоянных экспериментов и жестокости в этом они не были, доходило максимум до игрушек, иногда странноватых поз и смазок на любой вкус и цвет.       — Слушаю, — сказал Лев, будто отвечает телефонным мошенникам или интерну в больнице.       — Обездвиживание, руки точнее… к изголовью? — нормально объяснить внезапную мысль оказалось сложнее, чем казалось.       — Сегодня вроде бы рождение Христа, а не распятие, — фыркнул Лев.       — А ты вроде бы не Иисус, — услышав недовольное цоканье, Слава проиграл битву тупых шуток — рассмеялся первым, уткнувшись лицом в чужое плечо. Лев привёл его в себя, лёгким чмоком в макушку. — Получается, это нет?       Слава выпрямился, наблюдая за сомнениями Льва, а через минуту за тем, как без единого слова накачанные руки поднялись над головой, скрещиваясь у изголовья кровати.       С узлом пришлось повозиться: Слава не был фанатом шибари и порно такого типа, а уж особые способы креплений не знал и подавно. Лев уже хотел пустить в ход свои походные знания, но Слава всё же управился с рубашкой, исполняющей функцию верёвки.       — Удобно?       Лев не со всей силы дёрнул руками, ткань осталась на месте. Конечности вроде бы не приобретали синий цвет, поэтому пока всё лучше некуда.       — Нормально. У нас будет стоп слово? Или мы ещё не на такой ступени БДСМ’а?       — Это не БДСМ, — буркнул Слава, будто сам этот термин был оскорбительным, коим он по его мнению на самом деле не являлся. — Я тебя мучить не собираюсь, вроде бы.       — Вроде бы?       — Заткнись, а то ещё рот чем-нибудь завяжу, — ничего общего с реальной угрозой эта фраза не имела. Слава пытался изобразить её настоящей, но после стольких лет отношений Льва не провести такими уловками, ему стоило только заглянуть в глаза, чтобы понять настоящее расположение духа, и сейчас оно не сулило ничего ужасного.       Не считая этого маленького нововведения, их секс — отработанная до идеальности схема, но не надоедающая никому из участников.       Смазка лежала на привычном месте в тумбочке — ещё одна неизменная и рассмешившая Славу вещь. Он медленно растягивал Льва, пока тот плавился от горячего дыхания и поцелуев на и рядом с шеей, иногда двигая бёдрами навстречу. До просьб ускориться не доходило почти никогда, слова не нужны, ведь состояние Льва в такие моменты можно понять по тому, как он двигается — пытается максимально увеличить длительность каждого поцелуя в губы, закрывает глаза, чтобы сконцентрироваться на малейших прикосновениях, поддаётся на эти самые прикосновения.       Не находясь самолично в такой ситуации, Слава бы никогда не поверил в то, что Лев-я-мужитский-мужик-Маркович может быть таким. Пусть редко, но может.       Сильнее не проходящего годами удивления Славу наполняла радость за то, что хоть где-то Лев может быть собой и не бояться осуждения и стереотипов.       Входил и двигался Слава ещё аккуратнее, чем обычно, будто издевательски подчеркивал своё возмущение по поводу того, что это никакой не БДСМ. А Лев позволял себе делать то, что сам несколько лет назад презрительно называл занятием порноактрис, — стонал ровно столько, сколько хотелось.       После оргазма Слава, ожидаемо, пришёл в себя раньше и первым делом высвободил руки Льва и убедился, что там не осталось отметин — вдруг узел на самом деле был слишком тугим? Затем привёл всё в порядок и уже думал, как бы так извернуться, дабы донести Льва до ванной, но тот значительно облегчил ему задачу, самостоятельно поднявшись на ноги.       Снова развалившись на самом удобном матрасе, Лев уснул в считаные минуты, и это был один из самых спокойных снов за последнее месяцы. А Слава, несмотря на волшебные свойства кровати, не мог заставить себя даже задремать.       Не уменьшенная яркость экрана телефона ослепила глаза, но, к счастью, не разбудила Льва, утыкавшегося Славе в плечо.       Четыре часа утра — самое время взяться за карандаш. Убрать со своей талии руку и тихо подняться с кровати оказалось той ещё задачей, но Слава с ней справился, как и с бесшумными поисками альбома в сумке с вещами. Он поставил стул в метре от кровати и принялся за наброски. Освящение от гирлянды хватало на то, чтобы глаза не болели при попытке вглядеться в черты родного лица. Слава мог бы рисовать его вслепую: за столько лет успел идеально выучить пропорции и то, как правильно отобразить их на бумаге, но сейчас Лев другой — самый что ни на есть домашний и похожий на котёнка, точнее львёнка — грех не нарисовать такое с натуры.       Слава не замечал, как пролетали часы, а страницы раз за разом перелистывались, ровно до того момента, когда Лев распахнул светлые ресницы, а руки почти вытянулись вперёд, чтобы потянуться, но Слава не дал этому случиться:       — Лежи спокойно, — у него и в мыслях не было того, насколько ситуация покажется странной сонному человеку, пока он не заметил изогнутые в непонимание брови Льва. — У меня не получается тебя нарисовать.       — Могу ли я спросить, какого хрена ты занимаешься этим, когда должен спать?       — Не можешь, — буркнул Слава, перечёркивая набросок, над которым работал последние минут двадцать, и снова перелистывая страницу.       — Ты вообще спал? — Это было видно по нервным движениям карандаша и глазам, которые то и дело прикрывались сами по себе.       — Я пытался. Наверное, слишком много эмоций за день, — Слава пожал плечами, продолжая рисовать и делать невозмутимый вид.       — Покажи хоть, что вышло, — Лев протянул в его сторону руку, явно намекая на альбом.       — Нет, говорю же, ничего не вышло.       Лев сел на край кровати и попытался вытянуть бумагу из рук Славы, без агрессии и силы, и, конечно же, это было встречено неположительно.       — Я не буду даже пытаться подсмотреть, если ты сейчас же ляжешь спать, — прозвучал вариант компромисса, больше похожий на ультиматум.       — Ты жесток, — в сонном мозге ещё остались частицы здравых мыслей, поэтому Слава сделал как велели, но никак не возмутиться было бы слишком жирно.       Лев лишь поцеловал его в висок, накрыл одеялом, закрыл темные шторы и выключил гирлянду, чтобы сну Славы не помешала ни одна мелочь. А сам пошёл готовить завтрак, который позже принёс прямо в постель. В квартире он бы никогда так не сделал, начал бы причитать про крошки на постельном белье и других возможных последствиях таких приёмов пищи, но здесь, вдали от всего по чьим-то глупым меркам правильного, можно позволить себе такую роскошь.

***

      Спустя многие месяцы перманентного беспокойства о детях невозможно было по щелчку пальцев отключить это. Лев то и дело находил Славу, с карандашом в зубах и с нахмуренными домиком бровями после сообщения Вани о том, как они развлекаются поеданием сосулек, и гордого рассказа про почти прилипший к железной качели язык. Сам Лев тоже грешил лишними звонками свекрови и расспросами про Мики. Причём они делали это неосознанно, понимая, что здесь они ради совсем другого, только после недовольного взгляда с прищуром.       Именно поэтому они старались забить всё импровизированное расписание чем-нибудь, что не позволит думать о посторонних вещах, а остальное время тратить только друг на друга.       Например, игры в снежки — правда, начинались они спонтанно в любой удобный момент. Бороться друг против друга всё ещё не было идеальным вариантом, но рядом нет детей, на которых можно устроить целую атаку, поэтому приходилось обходиться войнушками один на один, зато с гарантированными примирительными поцелуями. А для Льва был огромный плюс в том, что Слава не делал ни шагу на улицу без перчаток. И пусть цель этого была направлена против Льва, он готов был вытерпеть небольшую бомбардировку снегом ради рук Славы, находящихся в тепле постоянно, а не только тогда, когда Лев, заметив покраснения, начнёт их согревать.       Вечером Слава отрыл в шкафу второй спальни две пары коньков. Озеро замёрзло ещё несколько недель назад, когда Лев осматривал дом для повторной покупки. Слой снега мог помешать катанию, но это не настолько критично, чтобы Слава отказался от идеи наконец-то научить Льва кататься.       Увы, несладко пришлось самому автору этой прекрасной задумки. Невозможно сдерживать истеричный смех, наблюдая за тем, как Лев пугается и сильно сжимает руку Славы при малейшем наклоне собственного тела, которое, по его словам, на льду живёт своей жизнью, совершенно не обращая внимание на сигналы мозга. Именно так, за ручку, прошли несколько часов. Слава бы остался на подольше, чтобы уговорить Льва проехать хотя бы два метра без помощи, но, похоже, погода была явно не на его стороне.       Дома они отогревались горячим облепиховым чаем, специфический запах которого обволакивал весь дом, стоило только залить кипяток в заварник. Сидя под пледом, связанным мамой Славы в качестве подарка для Льва на прошлый Новый год, он читал стихи, разумеется, свои, вслух, но очень тихо. Рядом никого нет, они предназначались только одному человеку, незачем делать это громче. Славу же шёпот успокаивал, он сам не заметил, как уснул где-то между четверостишием о сложных временах и признанием в любви размером в три рукописные страницы.