Перемены

Хенджин ненавидит перемены. Во всех смыслах. В университете перемены зовутся перерывами, окнами и временем для ланча. Хенджин их предпочитает не называть, а обозначать. Закатанными глазами, устало прислоненной рукой ко лбу, громким фырканьем. Нет ничего плохого, чтобы передохнуть (тут, конечно, как ударение поставить…), но Хенджину больше нравятся пары. Лекции. Практики. Лабораторные. Он их тоже не называет. Он их предвкушает. Языком по нижней, зубами по верхней губе. Улыбкой, толкаясь в щеку языком. Языком по его нижней, зубами по его верхней. Улыбкой, толкаясь в его щеку своим языком. Хенджин спрашивает разрешения выйти и благодарит вселенную, что вытянул счастливый билет, когда раздавали длинные ноги — пересекать такими университетские коридоры было удобно и быстро. Он толкает дверь раздевалки для футболистов, где его уже хватают большие мускулистые руки. Чанбин ниже его больше, чем на полголовы. Чанбин когда-то был таким худым, что Хенджин по сравнению с ним был великаном. Но тогда они еще не были знакомы.  Когда Хенджин врезался в Чанбина в первый раз в раздевалке, он ожидал услышать что-то вроде: «Куда прешь, еблан?». А услышал: «Прости! С тобой все в порядке?». Подняв глаза на того, об кого он себя уронил, он ожидал увидеть щуплого паренька, возможно забитого ботана, прям типичный троп «лоха» из вебтуна. А увидел накаченного капитана футбольной команды. Который возвышался над ним, выглядев таким надежным, что Хенджину захотелось поставить его в сад камней. Он совсем не ожидал, что этот капитан подсядет к нему за обедом и представится, сообщив, что он, Хенджин, ему очень понравился. Вот так, в лоб. Громко — услышали три стола в округе. Совсем не ожидал, что Чанбин начнет провожать его до дома, заходить за ним утром, таская кофе с самыми разными сиропами, чтобы Хенджин попробовал их все и потом решил сам, на каком остановиться. Хенджин ненавидит перемены. Но, рядом с Чанбином, он может наслаждаться любой из них. Он так и не решил, какой сироп ему больше нравится. Сливки или молоко. Кокосовое, коровье, овсяное, рисовое. Латте, мокко, капучино, американо. Он хочет их всех по очереди, чтобы ни один вкус не повторялся. Пусть повторяется только Чанбин. Он знает, как ему нужно, он знает, как сильно и как долго. Он подстраивается под любое желание Хенджина, редко высказанное словом. Брови вверх или нахмурены. Губы приоткрыты или закушены. Плечи ссутуленные или расправлены. Спортсмены все тупые, читать не любят и жутко не догадливые. Но не Чанбин. Для него имеет значение каждый кивок, поворот головы или дрожание ресниц. Для него это — буквы, которые он легко составляет в слова и в целые предложения. Это Хенджин не особо любит читать, а по взмаху руки редко может что-то определить, но Чанбину на это откровенно насрать. В отличие от Хенджина, он прекрасно говорит словами через рот. — Как хочешь сегодня? — спрашивает он. Он закрывает дверь на замок и выцеловывает шею Хенджина. Тот тихонько хнычет, ноги чуть сгибаются в коленях. Чанбин кивает и сильнее сжимает его талию, больно кусает в плечо. Идеа-ахуеть-ально. — Как далеко можно зайти? — Чанбин сжимает одной рукой ягодицу, другой — расстегивает ему брюки. Хенджин рвано выдыхает, запрокинув голову, и Чанбин снова кивает: — Понял. Чанбин — тот, у кого все предусмотрено. Хенджин, вообще-то не тупой, он лучший на курсе, он — мамина умница и папина гордость. У него даже грамота по корейскому медвежонку есть — третье место по району. Но, когда он рядом с Чанбином, его можно принять даже слегка за имбецильного. Он не перекладывает на него ответственность, Чанбин сам снимает ее с плеч Хенджина, водружает на свои и радостно красуется тем, как хорошо она на них смотрится. Ноги Хенджина на шее Чанбина тоже смотрятся отменно. Особенно когда Чанбин берет его в этой раздевалке, вбиваясь в него резкими движениями. Хенджин закусывает руку, чтобы не застонать слишком громко, но из него все равно вырывается куча нечленораздельных звуков. — Побудешь сверху? — спрашивает Чанбин. Хенджин всхлипывает и облизывает губы. Как он это делает — Хенджин не знает, но Чанбин в очередной раз кивает и легко переворачивает его своими сильными руками, не вытаскивая член, усаживает на себя. Он подталкивает свои треники и толстовку под колени Хенджина, чтобы те не терлись о жесткое дерево скамейки, и придерживает его за талию. Он целует сначала рядом, а после, дождавшись одобрительно (и как он только понял?) закатанных глаз, лижет сосок Хенджина, ждет, пока тот превратится в твердую горошину, и уже ее крепко обхватывает губами. Хенджину было хорошо множество раз. Но так просто— ни с кем с другим. Он иногда думает, что Чанбина создали специально под него, чтобы он хоть иногда мог отдыхать. Вот так, кончив, лежать мокрым от пота, сложив на него свои длинные руки, гладить пальцами мускулистую спину. Он думает, что Чанбина создали для того, чтобы Хенджин учился выражать себя не только через тело, одежду, картины, символические знаки и непонятные жесты. Чанбина создали только для того, чтобы счастливый Хенджин, испачканный спермой, в этой раздевалке, прямо сейчас, смог посмотреть в чанбиновы глаза и уверенно произнести: — Я тебя люблю. Пусть это никогда не меняется.