(SMACK!)

бэкхена в эту жизнь имени дешевой версии фильма волк с уолл-стрит заносит на машине класса комфорт, зато новенькой и своей. бэкхен выпрыгивает ласточкой, случайно задевает порог пару раз, роняет на пол айпод, и весь офис наслаждается строчками канье с нового альбома все те позорнейшие пятьдесят семь секунд, пока он в коленно-локтевой собирает разлетевшиеся бумажки-сувениры из отдела кадров, пока сорок выряженных под весенний каталог ив сен лорана калег молча наблюдают – не заржать хватает, вроде, воспитания. бэкхен давит лыбу, бэкхен дрожащими девчачьими пальчиками вырубает нахер свой айпод и давит лыбу, шаркая к своему, дай бог, рабочему столу. чонин из бухгалтерии чешет затылок, сехун из продаж с ним переглядывается, чанель из менеджмента пожимает плечами, возвращаясь глазами к экселевской таблице, и думает: бля, понабирают долбоебов по объявлению. ну, бэкхена находят то ли действительно на улице, то ли он очень удобно сам находит в свои двадцать с небольшим неплохую такую родню в виде чэболь-дяди, который на семейных застольях в пятисотый ебучий раз травит историю о том, как зеленый еще бэкхешка бегал голышом на заднем участке его летне-весенней резиденции. в любом случае, на кофе-брейке всем все равно – он жадно серпает старбакс спешл пампкин спайс с далеким от господа бога количеством сахара, что-то то там, то здесь подслушивая. наен уходит в декрет, квартальный отчет сдавать некому, тринадцатой в этом году не будет, у чэен с января отпуск, сдавать ну вообще некому, трудовой договор переделали, интересный звук из сервисной, нужно принтер починить, трудовой договор снова переподписывать, интересный звук из серверной нарастает. кажется, принтер доживает последние минуты. кажется, принтер ломается… кажется, принтер ломают. нет, кажется, все-таки есть кому сдавать квартальный отчет. бэкхен серпает еще свой переслащенный от дрожащих рук симулякр кофе. тыщ, тыщ, тыщ, жалостливый скрип принтера. квартальный отчет передадут в отдел расчетов с поставщиками. еще тыщ тыщ. бэкхен сглатывает, потому что он и есть отдел расчетов с поставщиками. как здорово. тыщ. ой, и, кажется, чэен тоже. еще глоток. где чэен? ломает принтер в сервисной. помогает ломать чанелю. бэкхен, конечно, не в курсе. бэкхен жмет руку красотке-блондинке чэен, игриво указывает на незастегнутую пуговку на рубашке и они неловко смеются, пока пуговка – ой, как мило, – не поддается потрясывающимся липким пальцам чэен. бэкхен улыбается, ментально дает себе пощечину и делает всю работу за эту идиотку, по-джентльменски поддакивая в ответ на ее идиотские вопросы весь найн-ту-файв. потом прыгает обратно в теплоту и терпкую вонь своей ауди, откидывает голову назад с протяжным оооохх, подраспускает галстук, включает недослушанный альбом канье и под i slapped my girl she called the feds i did that time and spent that bread исчезает для этого дня. чанель исчезает чуть раньше, потратив кофе-брейк на дела чуть более низменные, типа чэен зовет помочь перезагрузить сканер… то есть починить принтер, что предполагает: чэен, прижимающуюся голой грудью к этому самому принтеру, пока сзади чанель изо всех сил действительно помогает ей этот принтер чинить, только держась одной рукой за ее талию, второй – задирая юбку. здорово, но за этот час можно было и кофе спокойно выпить, конечно. и, неудовлетворенный невыпитым кофе, чанель из менеджмента также прыгает в свой гелик на два часа раньше положенного и уже спешит на очередной ужин, слушая в салоне только гудеж машинной тишины и миллиард противных уведомлений на айфон 4 от кого-то, похожего на чэен. чанель – редкий, изысканный, тонкий романтик. таких, как он – еще пойди поищи. он цепляет красиво и также красиво бросает, когда надоедают; букеты из миллиардов вульгарных красных роз, лепестки на кровати из них же – зачем добру пропадать, ванны при свечах, открытый люк гелика на запрещенной скорости, ладонь на талии, на изящном замочке лифчика, на чужом затылке и между слипшихся от пота бедер, он знает все-все-все, что нужно, когда нужно, сколько и как именно. ему скучно – он приближает двумя большими пальцами фотки в бикини, засматривается в барах, вешает лапшу, шепча на ушко милой подружке. в угол–на нос–на предмет, ты красивая, я еще красивее, чего же мы ждем, да, перезвони мне, как будет минутка. да, прости, заработался, что насчет субботы. вы хотите заблокировать контакт? удалить чат? у тебя вообще есть совесть? может, ко мне? если молится, то бутылкам шампанского (и иногда чему-то, в них подмешанному) и золотисто-шуршащей надписи TROJAN, легендарная война для чанеля всегда заканчивается падением не трои, но трусиков на паркет. под виноватое поблескивание бокала чанель в эту пятницу выслушивает о том, что он мудак. улыбается – ваще нихуя не новость, м’леди. чанель с ухмылкой и без потерь переживает затрещину, переживает пару капель слез и капель слюны у себя на рубашке, переживает посвящение себя в сволочи и уебки. в испещренное двумя игривыми ямочками лицо прилетает то ли кольцо, то ли ожерелье – он сам уже не помнит, что дарил, слишком часто так заглаживал вину – и он, как в драматическом ромкоме, остается один за скатертью какого-то дорогого ресторана. чанель трет место от шлепка на щеке и думает о том, что слава богу квартальный отчет сдали сегодня. потом легонько играет подушечками пальцев по недопитому бокалу, поджимает губы и складывает руки на груди, через секунду уже в голове раздевая официантку. бэкхен проводит довольно мрачный сентябрь-октябрь сгорбившись над стационарным макинтошем и находясь под вечной мерзлотой пластмассовых кофейных стаканчиков, натирая мозоли себе и несчастной клавиатуре. бэкхен слушает то кешу из динамиков, похоронно нависающих над входом в сервисную (потрясающее архитектурное решение офисной сирены кибома из соседнего отдела, у которого на рабочем столе леди гага, мгм), то перешептывания коллег-сплетниц, хихикающих, когда он своей коронной походкой и с фирменной улыбочкой подлетает к чайнику. они пахнут лаки страйком и этим мерзким круглым бальзамом для губ, который передают по кругу, как трофей; из них даже секретарши хуевые, кто брал их на должности ассистентов и менеджеров – ума не приложу, тьфу бля, блондинки. бэкхен жмет руку сехуну из продаж, кланяется кому-то из менеджмента, записывает на салфетке адрес сайта новой любимой инди-группы чонину из бухгалтерии, и сам не понимает, что из этого набора действий вдруг приводит его к повышению на целый круг этого корпоративного ада. на следующий день после того, как бэкхен пересаживается из отдела продаж на чуть более точеные пики, почему-то, кажется, опять ломается принтер; на должность уходящей в декрет наен, оказывается, берут новую девчонку. в середине октября приходит довольное письмо сверху – хвалят какого-то нового клерка, которого чанель даже в лицо не помнит. да, на самом деле, с лицами у него вообще не очень хорошо – храни господь эту жизнь, где все одноразовое. какая-то barely legal девчонка с тату в виде усов на внутренней стороне пальца усердно дрочит ему в момент, когда эмейл радостно выползает в правом уголке экрана. чанель ухмыляется и командует ей быстрее двигать рукой. он по шаблону тут же заполняет ответное письмо, в которое копирует-вставляет имя того самого планктона, ответственного за дроч бесполезных бумажек, и отсылает начальству. девчонка спрашивает что-то типа тебе это нравится? и чанель довольно кивает, облизывая губы. за остальное ответит отдел кадров, так что вообще похуй. ноябрь встречает компанию по производству ничего серым мутным небом и коллективным для мелкой офисной рыбешки депрессивным помутнением. бэкхену улыбается начальническая секретарша, улыбается, как будто ведут ее по коврово-остекленным коридорам в кандалах на убой; бэкхен улыбается ей в ответ из последних сил. в прошлую субботу он внезапно исчезает с их не-очень-то-corporative-culture-friendly встречи – уезжает на убере в ночь после того, как, отлипнув от ее губ, видит на стене плакат с тейлор свифт. блять, конечно, это самый глупый предлог на земле, никто не спорит. но бумажки-отчеты, как веном, просачиваются в бэкхенову обычную человеческую жизнь вне пиджаков и галстуков, пудрят ему голову и лишают сна. у секретарши, стоит заметить, идеальная задница, которую бэкхен сжимает в ладонях; но ради идеальной задницы придется проводить и найн-ту-файв, и файв-ту-найн с девчонкой, отказывая себе в 808s & heartbreak в пробках на повороте перед офисом. придется неловко пару раз за день здороваться на ресепшене, придется объяснять… в пизду. в пропахшем бензином убере домой бэкхен думает о японских трудоголиках, выходящих в окно прямо на рабочем месте. к середине ноября таблички экселя заполняются ровно пропорционально тому, как заполняется гранде-стаканчиками из старбакса мусорное ведро в углу. – и она, походу, донесла на это эйчару, – цедит сквозь голливудскую улыбку чонин из бухгалтерии, опираясь локтем на квадратную плоскость кулера. бэкхен улавливает слова через раз. – и че? – хмыкает в ответ сехун из продаж. – да особо и ниче, – чонин пожимает плечами, и впервые не переходит на полушепот, услышав подступь чужака; бэкхен теперь с ним одной касты, его можно в такое посвящать. хочет ли этого бэкхен? – нормально все, сидит как всегда в углу в своем, в хуй не дует. бэкхен кивает им по очереди, обменивается дежурными принтерными улыбками, подползая к двери в сервисную. рефлексом павлова подпевает кеше из динамиков, лишь бы не дать ни одной мысли сформироваться окончательно, печатает стопку документации, с жужжанием принтера подсчитывая, сколько деревьев только что убил. папка через десять минут оказывается на пустующем столе head of management, и бэкхену немного нехорошо становится от запаха мускуса и ванили, витающего в воздухе. бэкхен, пьяненный ароматом роскоши, пока еще ему недоступной, по регламенту выжидает head of management ровно пять минут, а потом, как настоящая деловая колбаса, проверив наручные часы, уж было собирается исчезнуть в зашторенных дверях, как: – протоколы? – они самые, – отзывается бэкхен, практически в грудь впечатываясь – о боже! – чанелю из менеджмента. – ага, – кивает в ответ, неловко делая шаг назад, смотря сверху вниз, и бэкхен наконец снова и окончательно чувствует себя ебучей грязью в ногах богатых дядек. от чужого одеколона вообще хочется блевать, но он ждет хотя бы своего заслуженного… – спасибо. и бэкхен улыбается, той самой сладенькой улыбочкой, какой улыбается начальническим секретаршам. и через четыре часа снова растворяется в своей ауди под i decided we wasn't gon' speak so why we up 3 am on the phone? чанеля середина ноября встречает запоздалым хэллоуинским хоррором. чанель проклинает новую этику и женщин как вид, чанель впечатывает свой килограммовый кулак в стену своего отдельного офиса и чанель матерится по телефону так, что дрожит весь отдел. чанель разбрасывает бумажки, обзывает кого-то по пути к гендиру то ли шлюхой, то ли ебланом, натягивая пиджак для солидного вида, и дрожит как осиновый листочек при всех своих габаритах, стоя у стеклянной двери переговорки. чанелю с дежурной ухмылкой рассказывают про ценности компании, протягивают бумажку с ручкой и кривятся, когда: – скажите, сколько нужно, чтобы мы про это забыли? потому что это не первый раз, потому что чанелю всегда волшебно удавалось найти нового крайнего, придумать отговорку, откупиться или просто заболтать язык – но новая этика, ебаные женщины, кадровые перестановки и камеры в каждой комнате. чанель смотрит в пустоту, как джим из сериала офис, и с гордой головой выходит из пыточной переговорки, держа в руках неформальную бумажку о понижении в должности. чанеля мутит и тошнит, в дверях он сталкивается с бэкхеном из расчета, шпарится м почти шкварчит об его слащавую улыбку, и через пятнадцать минут вылетает из новомодного стеклянного здания сверкая тапками от прада. когда бэкхену приходит факс о еще одном, посланном богом повышении, сразу на несколько позиций выше – бля, у него диплом специалиста гуманитарных наук, какой вообще менеджмент, – он добрых двадцать минут кусает губу до крови, лишь бы по-мальчишечьи не расплакаться прям на экобумагу цвета тошноты. бэкхен проводит остаток до нового года – самое мерзкое, самое тяжелое время для всех работяг – восседая в личном офисе на седьмом этаже и планируя свой суицид в ожидании. на кофе-брейке он становится персоной нон-грата: никому еще так быстро не падало в ладони то, что досталось бэкхену. он виновато тупит взгляд и объясняет, что это только на время, на пока они не найдут кого-то компетентного, но клеркам все равно. бэкхен, со своей щенячьей улыбкой до ушей и подростковой неловкостью движений так же быстро выбывает из пищевой цепочки, как в нее попадает. стопки бумажек на подпись теперь уже носит его секретарша-фанатка тейлор свифт – и он сжимает свою собственную ляжку до синяков от неловкости и туповатой злости, лишь бы не завыть вслух, когда она шумно бросает пачку на стол, специально путая страницы в процессе. бэкхен скучает по маме, по папе, по беганию голышом на заднем участке треклятого дяди, он скучает по пампкин спайс и по сериалу сообщество на обеденных перерывах, которых у него больше нет. и, блять, бэкхену до ужаса хочется кого-то. зато всего за одну стеклянную дверь от него, чанель крутит ролексы на запястье и отсчитывает минуты до конца рабочего дня. он не делал этого уже года три, если не больше – с момента, как его объявили новым царем горы и посадили на седьмой этаж, выдав даже табличку с фамилией и подписью head of management на дверь. под фамилией чанеля – как мило – сейчас мается предновогодней херней бэкхен, даже не зная, что head of management каждую ночь представляет, как откручивает ему head; это он делает, конечно, после того, как оборачивает свой гипермаскулинную татуированную руку вокруг тонюсенькой талии своей новой телки – эта бриллиантов не просит; на такой и жениться сам бог велел – и залезает ей ладонью под пижамку на сон грядущий. бэкхен засыпает на заднем сидении ауди под invisible set the rolex is faceless i'm just young rich and tasteless. когда солнце вообще перестает появляться в чуть зашторенном, но уже загирлянденном окне, на корпоративную почту приходит письмо счастья – пара дежурных фраз типа спасибо за работу в 2010! до встречи в 2011! ваш вклад в развитие компании невозможно переоценить!, похуистическое извинение за отсутствие тринадцатой зарплаты (все у кулера уже успели обсудить, куда она делась; жаль, бэкхена там больше на файв о клок больше не ждут) и адрес какого-то лофта в восточной части города с многообещающей подписью “корпоратив”. бэкхен представляет их лица, их пьяные, раскрасневшиеся корпоративные лица, посылающие его туда, где ему, на самом деле, самое место, представляет хихиканья блондинок-секретарш за спиной и надменные взгляды бухгалтеров и продажников… а потом дочитывает строчку про все расходы компания берет на себя и расплывается в самой усталой улыбке на земле, пряча лицо в ладонях. бумажки со сметами, летящие на пол, заменяют ему первый снег. и бэкхен, в свои двадцать с небольшим все еще не овладевший искусством сочетания фланелей и футболок с микки маусом, хватает первую попавшуюся бутылку хоть-чего-нибудь и заливает оно-самое в архетипичный красный пластмассовый стаканчик (на секунду задумавшись, по рефлексу павлова, о лесах и принтере и переработке) и глотает до дна. с прожившего девять жизней проектора секретарша поет i hope you hang yourself with your h&m scarf while jerking off listening to mozart – у бэкхена по спине пробегает влажный холодок, потому что они встречаются глазами на том самом скандальном припеве. бэкхен слишком устал, чтобы доказывать ей что-то; пусть верит, что он голубой. бэкхен поджимает губы и все кланяется-кланяется-кланяется, смотрит на чужие руки и на крысиные шепотки вокруг, поднимает глаза на светомузыку и слепится ей, пока не начинает болеть голова, и это первое реальное и цветное чувство, которое он испытывает за несколько месяцев. зрачок фиксирует происходящее только кадрами: вот чонин из бухгалтерии с детским восторгом гладит живот наен, сехун из продаж лезет языком в горло какой-то стажерке с крашенными в красный концами. бэкхен приземляется на обшарпанный кожаный диван, лицом вниз, аккурат между двумя такими же аутсайдерами. – пара пингвинов-самцов, которые гнездились вместе в течение шести лет, по-видимому, рассталась, сообщают сотрудники зоопарка сан-франциско, – прокашлявшись, читает с экрана телефона кибом. бэкхен не узнает его за выбритым виском и голубыми стрелками. – фу, – фыркает голос по левое бэкхеново плечо; голос раскатистый и низкий, голос с запахом ванили и мускуса и виски. – за гомофобию еще к эйчару не вызывали, кис? – сладко вторит кибом. у бэкхена гудит в голове. – я бы вообще всех пидоров бы переубивал нахуй. таких, как ты, фу, блять. кибома не ждут в компании клерков, потому что он очевидно – порождение слишком новой эпохи, с которой сотрудничать пока не готовы. чанель выпадает из милости из-за таких, как он – по крайней мере, он сам так думает. бэкхена ненавидят просто так. бэкхен в голове рассказывает шутку про тех самых троих лузеров, которые остаются на кухне, когда все уходят покурить. бэкхен думает о том, что, в целом, было бы неплохой идее засосать секретаршу прямо там, потому что бля, ну трубы горят. без какой-то конкретной причины, честно. кибом прыскает, поправляя челку пальцами. продолжая листать статью про геев-пингвинов на реддите, заметно переживая за их отношения больше, чем за… – ты че разлегся, начальник? на фоне свет становится красновато-фуксиевым, и бэкхен хочет дать себе по ебалу вообще за то, что знает это слово. с заунывной акустической кэти пэрри музыка меняется на чуть более ритмичного и располагающего к кооперации отделов в результате эффективного проведения тимбилдинга питбуля. бэкхену на ушко вторит басовый полушепот с левой стороны: forget about your girl– ой бля boyfriend and meet me at the hotel room. пьяная улыбка растекается до ушей, и бэкхен внезапно находит в себе силы перевернуться на спину, чтобы узнать, что это за прекрасный принц нашептывает ему, врагу народа, такую клаб классик и легонько придерживает за бедро, вжимаясь пальцами в ультраузкие джинсы, норовя подползти поближе к дырке на коленке. и в ужасе находит уже по правое плечо от себя чанеля из менеджмента. бэкхена охватывает легкая, ненавязчивая дрожь, и он тянется за своим пустым красным стаканом. – ну, как там мое кресло? не разъебал его еще, начальник? – повторяет нахально чанель. все бэкхеново нутро почему-то сверкает красными сиренами, как в бомбоубежище, и кричит БЕЙ ИЛИ БЕГИ БЕЙ ИЛИ БЕГИ. не то что бы он отпиздит его за то, в чем сам виноват, правда? – удобное. чанель прыскает в ответ, делая глоток из стеклянного граненого стакана. потому что пока бэкхен пьет свой девчачий кофе с привкусом единорогов и розовых соплей, пока бэкхен трет свои красные от экрана макинтоша блестящие глаза-миндали, пока бэкхен вслух принимается пересчитывать каждую ебаную смету, в припадках недосыпа расхаживая по кабинету четыре на четыре влево-вправо походкой кары делевинь, чанель смотрит. чанель выслеживает и ломает в руках карандаши до заноз и обрывает заусенцы. чанель приезжает домой и душит свою новую девушку, пока втрахивает ее в водяной матрас, и представляет, как держит так бэкхена. бэкхен в своем неведении прекрасен, и у чанеля так по-идиотски спирает дыхание. он убеждает себя, что от злости. – на чем-нибудь поудобнее посидеть не хочешь? кибом с левого теперь плеча прыскает и демонстративно отодвигается от полупьяного поля боя. так-то, это его прерогатива грязных офисных шуток про пидорство – кажется, чанель его и в этом обошел. бэкхену в розовом ненастоящем свете кажется очень красивой и одновременно супер-тупой татуировка на чужом полуоголенном бицепсе; он слишком пьяный, чтобы понять, что на ней нарисовано. слишком пьян, чтобы понять, что время течет по-другому, чем кажется его пьяному и лишенного сна мозгу, заточенного теперь под таблички-документы-отчеты, что вместо секундного взгляда он пялится на мускулистые руки своего бывшего начальника… сейчашнего подчиненного. важно ли это вообще? ох, power dynamics. чанель на ощупь дрожащей рукой зачем то находит его нежную липкую ладошку и тянет за собой, в одинарную гендерно-нейтральную кабинку туалета. чанель опускается на колени и сосет, пока у бэкхена не твердеет, а когда твердеет, то сосет еще усерднее, сам особо не понимая, что делает, но делает на совесть; как будто от этого зависит его аванс в следующем месяце или зависит жизнь. он в выигрыше – он знает, что нравится мальчикам, он знает, что нравится ему самому, – поэтому в неоновой темноте он поднимает слезящиеся глаза на бэкхена, и их взгляды не встречаются, потому что у бэкхена они закатаны, и он, наверное, стонет – чанелю не слышно. чанель думает, выглядит ли он также, когда сосут ему, и в попытке прыснуть от этой мысли давится, неловко кашляя. бэкхен не дает никому из них сказать ни слова – ни себе, потому что затыкает себя ладонью, пытаясь затолкать обратно всхлипы, ни ему, потому что другой рукой путается в его щегольски уложенных волосах и двигает ближе к себе, прижимая к паху. бэкхену кажется, что проходит вечность, две вечности, потому что методичное причмокивание и чувство упирающегося в горло члена вводит его в какой-то астральный транс. он боится, что если посмотрит вниз, то никогда не оправится от того, что увидит; что какая-то неведомая, неподвластная пониманию сила отберет у него осознание реального мира и превратит каждую минуту в расплату за этот самый момент. их глаза все-таки встречаются – и бэкхен еле сдерживается от того, чтобы кончить ему прям в горло в ту же секунду, – чанелев жалостливый взгляд преданного брошенного пса с членом во рту, и бэкхенов жалкий, умоляющий пощадить за то, что не посмел сопротивляться. потом чанель ладонью смазывает его сперму с губ, не придавая этому никакого значения, а потом этой ладонью, черт, лезет вверх, вверх по коже, вверх по груди и по ключицам и по горлу пока не придушивает, пока бэкхен не закатывает голову и не закатывает глаза, почти вылетая в нокаут. а потом чанель вдруг целует – мерзко, липко, кислосладко – и бэкхен на его языке чувствует себя, чувствует виски и чувствует кровь. – эйчар обо всем узнает, – шепчет бэкхен ему куда-то в волосы, пытаясь глотать ртом воздух. – пошел нахуй, – выдыхает с улыбкой чанель. – потанцуем?