Мать Тереза носит строгий костюм

***

      Наркоманка, ночующая под мостом, речная рыба, картина на стене и вербовщик. Что объединяет всех вышеперечисленных? Верно, они все на крючке. Попробовать — дело одно, а вот перешагнуть через себя, точно лошадь на скачках, и в один момент отказаться — задача сложнее.       Организатор игр поманил юношу пачкой денег, будто свежим куском мяса, прям как в стихотворении: «Буду дразнить об окровавленный сердца лоскут; досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий»! Стоило сделать укус, как горло пронзил стальной крюк. Если ты бросил кости на доску, уйти уже не можешь. Вербовщик понял это почти сразу, как первоклассник дважды два, но противиться не стал. Со временем вся жизнь стала состоять не из тетрадей, а из визиток; не из объятий, а из пощечин; не из пятен от граната, а из брызг крови.       Вот и сейчас на скуле теплится чужая жизнь, пораженная, словно мишень для дартса, азартной пулею. Поначалу отражение в зеркале пугало Гон Ю: в ушах стоял нарастающий шум жутких помех, руки, облаченные в алые перчатки, тряслись, словно после окунания в прорубь, а мир в секунду становился каким-то колючим и недружелюбным. Но ныне вербовщик улыбается, будто сидит на крыльце под июльским солнцем. Вот только перед ним не зеленые кудри поляны, а пистолет и уставший от жизни мужчина. — Вы боитесь. Разум прокручивает варианты, — продавец проговаривает каждое слово с каким-то извращенным наслаждением, точно вылетающие буквы скользят по языку кубиками сахара, а не каплями яда. — Что насчет вас? Вы хоть раз давали варианту исправиться пожить дольше пяти секунд, прежде чем задушить мысль своими гадкими руками? — Ги Хун наклоняется чуть вперед, намеренно делая акцент на последних двух словах, будто выражая чистое отвращение к сопернику.       Впрочем, мать воспитала сына хорошо: неприязнь граничила с жалостью. Победитель игр видел в абсолютно черных людях частичку света, даже если эти жемчужины — глазные яблоки, не заплывшие дымом. Ему хотелось надеяться на то, что вербовщик не пропитался, как бисквит в пекарне сгущенкой, ненавистью и остервенелостью. Однако Гон Ю был в состоянии давать себе, будто офисный клерк, отчет: он — злой человек. Трижды злой. И, возможно, Сон прав в том, что вербовщик ничем не отличается от мусора, плавящегося в печах заводов.       Мужчина с бусинами крови на воротнике рубашки задумчиво проводит пальцами по стволу пистолета. Со стороны окна льется алый свет, который, казалось, действует по принципу тряпки для быка — раззадоривает, подталкивает. Правый глаз Гон Ю сощурен. Ги Хуну отчего-то думается, что это вовсе не из-за назойливого света, а из-за того, что этим глазом смотрит сам Сатана. Второй, чуть более открытый, излучает безумие американского психопата. — Исправиться? То есть искупиться, очистить свою душу?.. Моя совесть чиста, господин. Я лишь предоставляю этим бедолагам шанс выбраться из нищеты. Но от своего мнения не отступлюсь: как бы далеко они не бежали от бедного прошлого, оно всегда будет просачиваться в настоящее. И ваша жизнь… Нынешняя или будущая, это не имеет значения, всегда будет такой же грязной и никчемной.       Проблема вербовщика заключалась в том, что он любой разговор сводит к своему мировозрению. Ги Хуна это раздражало: пытаешься разобраться в ящике Пандоры с безвкусном галстуком, а наружу выскакивают бесконечные монологи, будто из шляпы фокусника платки. — А вы своим существованием довольны? Что изменится, если я сейчас выстрелю? — победитель игр вынимает оружие из рук противника и приставляет дуло к его сердцу. — Вот только если я это сделаю, ничем не буду отличаться от поганой надрессированной собаки, какой вы и являетесь.       Сон швыряет револьвер в сторону и устало трет переносицу. Его чувства к вербовщику противоречивы; будто два моря все никак не могут смешаться. Человек напротив болен до мозга костей своей идеей о людях низших и без пяти минут Наполеонах. Однако в ходе нескольких психологических тестов (Ги Хуну удалось найти достойного специалиста, чей язык не используется для доносов) выяснилось и то, что Гон Ю страдает самоненавистью, выливающейся во всякое отторжение общества… ПТСР и психоз не стали открытием для психотерапевта, на чьей кушетке лежал мужчина самой невинной внешности. В тихом омуте черти водятся, ага.       Игра и легкие деньги выдыхали петли дыма прямо в лицо вербовщика, отчего за несколько лет подобной деятельности вокруг его головы образовалось плотное облако. Курс стабилизаторов настроения и антидепрессантов помогли долгожданному солнцу пробить завесу. Словно бы рыцарь поразил мечом горло дракона!..       Ги Хун и не надеялся, что Гон Ю согласится на проведение некоторых процедур, однако пачки цветастых бумажек — универсальный рычаг давления. По окончании, как Сон это назвал, «сессии» победитель предыдущих игр выплатит вербовщику немалую сумму, компенсирующую потерю драгоценного (слово стоит исковеркать) времени. — В детстве отец часто говорил мне: «Ты заблуждаешься, парень, проснись!». Я никогда не воспринимал его слова всерьез. Ну для какого подростка старший будет авторитетом? Отец и правда знал лучше, — бывший вербовщик стоит на балкончике вместе с Ги Хуном.       Ночь, развернувшаяся, словно пыльный ковер над городом, прекрасна и вместе с этим холодна. Сона спасает не столько ветровка, сколько плечо мужчины справа. Они выкуривают одну сигарету на двоих, наблюдая за боями дворовых собак и перемещениями звезд на небе. Около месяца назад Ги Хун, точно оказавшись в прошлой жизни (что протекала до игр), купил самый дешевый и вредный алкоголь из всех, чтобы отпраздновать пробуждение вербовщика. Второе дыхание открылось совершенно неожиданно: за общим завтраком младший из мужчин, отвлекаясь от тарелки и лекарств, невероятно тихо сказал: «Я чувствую, будто я ошибался…». Сон лишь простодушно улыбнулся очередному продвижению, точно стал свидетелем первых шагов ребенка. — Мама сейчас наверняка бы отругала меня за то, что долго стою на сквознике. Поздно уже. Пойдем спать, — предлагает человек-солнце, чересчур добрый для современного мира. Жаль, что в последнее время светило захлебывается в дождях.       Гон Ю никогда не видел людей приятнее и открытее Ги Хуна, может, поэтому безразлично и раздавал визитки: хоронить серого кардинала куда легче наряженного шута. Мужчина, лежа на своей кровати, резко осознал, что так и не отблагодарил своего спасителя, свою Мать Терезу.       Победитель предыдущих игр меланхолично рассматривал фотографии дочери, глядящей на него глазами-пуговками с экрана. В них было столько жизни, сколько нет во всем лесу, сколько нет в стволах зеленых гигантов.       Гон Ю подходит осторожно к Ги Хуну, будто ветеринар к мохнатому пациенту. — Господин... Я, конечно, не должен вас так называть после всего пережитого, но иначе не могу. Спасибо за ваше небезразличие. Я наконец-то чувствую себя живым. Вы спасли не только мою жизнь, но и жизни тех, кому я мог бы всучить карточку. — Спасибо. Но я еще не закончил. Я должен буду исправить и других винтиков системы. — Сон, ты не можешь пойти на эти игры, — тревожно покачивает головой Гон Ю, присаживаясь на край постели. — Кто, если не я?       Бывший вербовщик грустнеет на глазах, будто увядает цветок на витрине флористического салона. Он дотягивается до баночки с медикаментами и проводит подушечками пальцев по крышке, на которой виднеется наклейка с собственным именем. Дорогущее лекарство, сильно действующее, но о покупке которого Ги Хун не сожалел совершенно... Мужчина, променявший пиджак на футболку, а туфли на кроссовки, ложится рядом с ангелом, чью душу вырвали кошмары трехгодичной давности. Они беспощадно мариновали ее, а затем зажарили и съели. Как Сан Во стейк на последней во всех смыслах трапезе. — Не ходи туда. Я был треугольником однажды. Представить не могу, что испытывали игроки в секунды неминуемой смерти. Смерти, у которой были мои глаза. — Сейчас твои глаза другие. Но я не переживу, если в течение следующего месяца закроется четыреста пар других. Я просто не могу...       Гон Ю прижимается ближе к мужчине, точно пингвин в особо морозный день ко второму пингвину. А к бывшему вербовщику в свою очередь приклеивается чувство вины; оно мерзко, словно старик, дышит в затылок и царапает плечи. — Ги Хун? — Да? — Береги себя, — он поворачивает голову мужчины к себе и касается чужого рта разгоряченными от покусываний губами.       Бархатную плоть Сон сумел оценить еще давно, во время партии в русскую рулетку. Наблюдать за тем, как вербовщик, не разрывая зрительного контакта, вставляет дуло в рот, было странно... Странно возбуждающе. На лепестках губ все еще тонкой пленкой ощущается привкус металла. Или это кровь прыснула из ран, как сок из свежего фрукта?       Ги Хун не помнит, когда в последний раз целовался. Хотя нет! Около семи лет назад: тогда их отношения с женой не напоминали разбитую вазу, непрочно перевязанной скотчем. Гон Ю проводит руками по коротким волосам и легко удивляется, когда они заканчиваются, ведь вербовщик запомнил Сона с длинными прядями — настоящими лучами солнца! — Не думаешь вновь покраситься в алый? — отрываясь от поцелуя, спрашивает один из силуэтов. — Поживем – увидим. Если таблетки принял, спи, пожалуйста, — Ги Хун ласково отталкивает от себя бывшего вербовщика, напоминающего сейчас настырного барана.       Впервые за долгое время Гон Ю не снится повторяющийся сюжет: он, весь такой выглаженный и опрятный, словно жакет школьницы, стоит в метро, которое оказывается дулом пистолета. А через секунду на него летит пуля-поезд. Сейчас ему снится балкон, ночь и сигареты. И Ги Хун. Куда же без него?..

***