посмотри на меня

— сначала арестую младшего. кант, если не хочешь проблем — сиди дома со своим братом. не смей высовываться.

стайл, пришедший во время того, как байсона оперировали, всё ещё выглядел разбитым — это тянулось с момента осознания влюблённости в фаделя, подкрепляясь мыслями касаемо последней встречи: собственное разыгравшееся воображение съедало его изнутри, каждый раз напоминая, что счастье неумолимо ускользает, теряясь искрами разноцветных софитов в стеклянной бутылке пива, которое они с фаделем глушили совсем недавно. удивительно то, как всё может оборваться по неосторожности, брошенной вскользь фразе, нескольким фактам, которые предпочитаешь не знать, и слишком закрутившийся ситуации, из которой теперь невозможно вылезти сухими. кант закрывает уши ладонями, стараясь абстрагироваться от ненужной суеты вокруг, опускает глаза в пол, прижатый говорящим голосом совести: «я же просто хотел защитить своего брата, верно? не должен был испытывать то, что испытываю сейчас, когда его — убийцу — оперируют, пытаясь достать пулю; крис говорил, что их должны просто посадить, почему всё получилось именно так? кто стрелял в него?». эти слова наворачивают круги по черепной коробке, зацикливаются заевшим треком восьмидесятых в старой магнитоле, голоса перекликаются, путаются, давят — то бейб, то капитан, то стайл, то фадель, то байсон. а затем снова прижимает сердце. стайл мягко льнёт ближе, треплет за плечо, по волосам, отвлекает томным голосом, возвращая в те моменты, когда кант, оставшись сиротой, включал им с братом колыбельные перед сном, воруя из магазинов диски и плееры. они делят боль поровну, молча скорбят по скорой утрате, пока не открывается дверь операционной. кант рефлекторно поднимает голову, убирая руки, и встаёт чуть сгорбившись — шумно тянет воздух через нос, готовый что-то спросить. врач опережает его вполне уместным, но таким раздражающим сейчас вопросом: — кем вы приходитесь пациенту? не поймите меня неправильно, но я не могу позволить вам находиться в палате, если вы друзья. и ведь правда, а кем он приходится байсону? блядский предатель? любовь, построенная на лжи во благо единственного родственника, в котором вся его — канта — душа? человек, которому байсон преподнёс своё сердце на раскрытой ладони, но получил лишь плевок в душу? ромео и джульетта из повести шекспира, про трагичную судьбу которых умолчал бейб? ладони, спрятанные в карманах халата, сжимаются в кулаки, оставляя на коже полумесяцы от ногтей — не северное сияние, разливающееся на гематомах у сердца, но тоже неплохо. на скулах виднеются желваки, на шее взбухают вены, и стайл, понимающий, что кант не сможет ответить на этот вопрос внятно, сам вклинивается в разговор, полагаясь исключительно на своё красноречие: — простите, кант очень переживает за своего парня. я их общий друг, а брат байсона, парня, которого вы оперировали, мой парень, — почти искренне, но вполне убедительно; нужно уметь жить мечтами. — я скоро уеду и передам его брату адрес этой больницы, но пустите, пожалуйста, канта в палату. видите? он весь бледный, как смерть, очень переживает, всё это время сидел в коридоре. кант благодарен. он смотрит на стайла с оставшейся во взгляде нежностью и признанием, немного расслабляет плечи, но всё равно ссутулится, неуверенно кивая. согласиться с тем, что они с байсоном официально состоят в романтических отношениях, было равносильно предательству — не себя, не каких-то моральных устоев, а самого байсона. это ведь было правдой: кант первый начал ухаживать, пусть и по стечению обстоятельств — его изначальное желание всё равно было искренним, байсон подарил ему значок, который обещал отдать только значимому человеку, и они действительно встречались, но признать это вслух, когда всё близится к кульминации, когда они вот-вот забудут друг друга, оставшись лишь неприятным воспоминанием, было действительно болезненно. от этого копилась слюна во рту, мешая сказать что-то внятное, будто пережимая горло шершавыми ладонями — напоминает о блестящих глазах байсона, когда они впервые затронули тему сексуальных предпочтений, и ему было важно услышать то, что кант его не осуждает; равносильно этому для канта было облегчением услышать то, что байсон не считает его прошлое «грязным» — наоборот восхищается, пусть и действительно нечем. всё, абсолютно всё напоминало о байсоне. врач молча осмотрел двух друзей, но в итоге дал добро. стайл потянулся пожать ему руку, вовремя остановил себя и лишь наспех попрощался с кантом, всё ещё пребывающем в своеобразном трансе — кинул через плечо, что заберёт бейба к себе на несколько дней, мол: «папа будет рад присмотреть за ним, пока всё не уладится». это было действительно ценно, и кант невольно задумался о том, чем заслужил всё это: любовь, дружбу, признание, доверие, если он, блять, чёртов предатель, играющийся с чужими чувствами. байсон, протянувший ему своё окровавленное, всё ещё гулко стучащее сердце, как уличный кот, наконец-то почувствовавший хоть каплю любви; стайл, друг со школьной скамьи, согласившийся на сомнительную авантюру с бесчисленным количеством подводных камней; фадель, только-только начавший доверять не только канту, но и стайлу, который на самом деле не знал почти ничего — вот его точно нельзя осуждать и ненавидеть, все ножи должны лететь в спину канта. он заслужил. боль должна вернуться в трёхкратном размере, чтобы лицом по асфальту мазало, чтобы ломкой от веществ и других зависимостей. чтобы от любви. чтобы от отвращения к самому себе. медикаментозный шлейф тянется куда-то в мысли, застревает в минувших часах, пока байсона перевозят в отдельную палату. кант следует за ним буквально по пятам, молчит угнетающе; ходит смертью, не теряет веру, подвигая стул поближе к койке, чтобы чувствовать присутствие кого-то рядом, пока не проваливается в медитативный сон от усталости и накопившегося стресса. у байсона пулевое ранение, путаница в голове и тупая, ноющая боль в сердце — попали не туда, но болит так, словно ножом ещё несколько раз полоснули, чтобы наверняка. байсон всё ещё не проснулся, прошло чуть больше двадцати пяти часов, и кант, проспавший в его коленях все двадцать, начал думать, что время замерло в этом моменте: стрелка настенных часов, противно отстукивающих каждую минуту в мёртвой тишине больничной палаты, будто и правда прошла насквозь, продолжив отсчёт прошедших часов в одиночестве, не начиная новый день. его ладонь тёплая, лёгкая, не сжимает привычно-крепко, а просто лежит в руке канта, пока возле уха жужжат какие-то приборы, поддерживающие жизнедеятельность обмякшего тела. в какой-то степени это всё до чёртиков неправильно — обман, любовь, их прошлое и настоящее, где-то перекликающееся, но всё ещё не идущее рядом. убийство и кража — всё уголовно наказуемо, но кант не крал чужие жизни, а байсон делал это не по своей воле, оставшись сиротой под крылом монстра, названного матерью. они не знали друг о друге ничего, но были друг для друга ближе всех, если не рассматривать условности: кант познакомил байсона с самым дорогим, единственным смыслом его жизни — младшим братом, позволил помочь, вразумить шебутных детей, думающих, что издеваться над кем-то нормально, потому что сам бы, наверное, и не заметил побоев бейба; а байсон раскрыл ему изуродованную шрамами душу, пока в ней так филигранно копошились, пытаясь найти информацию, чтобы передать в полицию. горло всё ещё неприятно жжёт от слёз и невысказанных слов, грудная клетка сжимается от нехватки кислорода в душном помещении. хочется извиниться. — мы ещё должны побывать в исландии, слышишь? и увидеть северное сияние вместе, — с придыханием начинает кант, свободной рукой поправляя сползающий с плеча халат. — настоящее северное сияние, а не то шоу, которое я устроил. я знаю, что даже эта мелочь была важна для тебя, и ты был действительно счастлив. но мне искренне жаль. удивительным было то, что в палату не пришли ни фадель, ни капитан крис, будто решив подарить им немного времени наедине: байсону для того, чтобы оправиться физически, а канту — чтобы наконец-то разложить мысли по полочкам, окончательно упившись противоречивой ненавистью к себе. потому что эти извинения, на самом деле, не стоят ничего: они не вернут доверие, не протянут руку утопающему. это просто слова, не имеющие веса, не подкреплённые действиями — так, наивные и детские мечты о том, что всё могло бы сложиться иначе, встреться они при других обстоятельствах. будь у них другое прошлое. будь это другая, видоизменённая вселенная, в которой их родители живы, криминальное прошлое стёрто — они бы точно встретились вновь: в школе, в туалете какого-то задрипанного бара, нашли друг друга в банке, познакомились в кошачьем кафе, которое погрязло в долгах. но они здесь, в настоящем, за которое приходится бороться, с которым приходится мириться и жить, выгрызая себе дорогу в светлое, счастливое будущее. вместе или же нет — никто из них не знает. кант устало массирует виски пальцами, жмуря глаза. водит тыльной стороной ладони по щекам байсона, греет невесомыми прикосновениями, позволяя представлять рядом кого-то другого. фаделя, например, но точно не его — не человека, которого последним ожидаешь увидеть посреди пустой комнаты с белыми стенами; человека, который должен был оставить, но который никак не может найти в себе силы уйти навсегда, бросив на произвол. кант непрерывно находился рядом с ним около тридцати шести часов, тридцать из которых они не разговаривали: хотелось вдоволь упиться простым ощущением тела в самом нежном и искреннем, так что даже физические потребности и собственная головная боль отошли на второй план, открыв дорогу бешено стучащему сердцу. на тумбе стояла бутылка когда-то холодной воды, купленная ещё в фойе, но не было болеутоляющих, которых нужно было проглотить целый блистер, лишь бы процент неприязни к самому себе снизился хоть на одну единицу. периодически к горлу подступала тошнота, будто способная избавить от всех внутренних терзаний, вывернув наизнанку тело — опустошить скрутившийся желудок, оставить сердце на растерзание байсона, чтобы всё было честно. монотонный звук тиканья часов перебивает женский голос, зовущий канта по имени. пожилая медсестра просит его пройти в регистратуру, говорит, что нужно заполнить некоторые документы, потому что брат больного так и не объявился, а единственным близким человеком, который может знать хоть какую-то информацию, является он. все её слова пролетают по пустой голове вихрем, но кант неохотно соглашается, думая, что сможет попросить у неё несколько обезболивающих. впервые за почти сорок часов кант оставляет байсона одного. он всё ещё не проснулся. документационные дела решаются раздражающе медленно. синяя ручка течёт на белую бумагу, оставляет разводы, словно от слёз, которых, признаться честно, не осталось — кант записывает всю информацию касаемо байсона, которой владеет, и даёт краткие показания по поводу произошедшего. естественно, то, что у человека было огнестрельное ранение, не может пройти спустя рукава, но кант действительно ничего не знает. всё произошло в мгновение, перед глазами остался лишь силуэт байсона, упавшего на пол и держащегося за окровавленный бок. на самом деле все эти процедуры заняли около получаса, но начинало казаться, что вся волокита с бумагами будет преследовать его до последнего. персонал больницы и приехавшие полицейские, которых кант не знает, благодарят его за содействие, а медсестра приносит две плоские таблетки с небольшой гравировкой. нужно просто закинуть голову наверх, резко дёрнув, чтобы они прошли по горлу только с помощью слюны, потому что нет никакого желания либо идти к кулеру, либо тратить время в палате, открывая бутылку. кант переставляет ноги довольно бодро, желая как можно скорее оказаться в давящей на голову тишине — это уже что-то мазохистское, доставляющее удовольствие, отдающее в больную голову. и дверь приоткрывается с противным скрипом. все приборы разом начинают противно пищать. байсона здесь не оказывается. всё происходящее смахивается на стрессовые галлюцинации, одеяло, скомканное на больничной койке, несколько раз переворачивается, будто кант действительно верит в то, что найдёт байсона в самом дальнем уголке. его глаза расширяются всего на мгновение, осознание приходит чуть позже — стучит по костям деревянным молотком, выворачивает сосуды, пока тело, движимое усталостью, не опускается на стул возле уже пустующего места для больного. у канта в голове полная неразбериха: полицейские, слова капитана, внезапное исчезновение, новый, неконтролируемый поток слёз. глаза приходится закрыть ладонями, сжать до бледнеющих костяшек, пока кожа не станет влажной от скопившихся в уголках слёз; небольшие ранки щиплет, когда в них попадает что-то солёное, но сейчас это абсолютно неважно — байсон либо ушёл, так и не услышав то, что кант хотел ему сказать, либо его уже арестовал крис, воспользовавшийся моментом и пробравшийся в опустевшую палату. в любой из возможных вариантов развития событий верить не хочется. как и не хочется концентрироваться на тихих, почти кошачьих шагах, хищно сокращающих расстояние между. — посмотри на меня, — знакомо. твёрдо. контролирующе и на контрасте тихо. кант повинуется почти молниеносно. кожа вокруг глаз — как и белок вместе с носом — покраснела, на ресницах застыла влага. байсон впервые видит канта настолько разбитым и обнажённым внутренне: словно ему действительно жаль, словно он что-то упустил, не успел, не сказал. словно он раскаивается, хочет вернуть подорванное доверие, которым только-только начал дорожить. байсон смотрит на него внимательно, чуть щурится, кладёт ладонь на забинтованный бок, чтобы швы не разошлись, и падает на колени напротив сидящего канта, вытирая его слёзы ласковыми прикосновениями подушечек пальцев. всё ещё нежный. всё ещё боится навредить. убийца, который боится навредить человеку, и человек, который оставил на его сердце незатянувшуюся рану. врачи решили оставить её оголённым проводом. — я знаю, что ты стукач, кант. и это было действительно больно. наконец-то услышать правду, которую пытался скрыть от самого себя, пока человек, для которого ты стал началом новой жизни, вытирает твои слёзы, обхватывая щёки тёплыми ладонями. — поэтому оставь меня, хорошо? не делай ничего, что позволит мне окончательно разочароваться в тебе.