Петер-бог

"Жил-был в далёких северных краях один бог. Всякое про него сказывали: и с нечистью знается, и сам колдовством тёмным не брезгует, и даже на ту сторону мира ходит и живым вертается... Говорили, что людей тот северный бог с ума сводит — да так, что несчастные мучаются долго, а потом сами себя жизни решают... Боялись наши люди северного бога, а кто и ненавидел: многих он забрал у нас. Одних в могилу свёл, про других и не ведали, что с ними сталось. Много имён у того бога было, у нас его звали Петером. Настоящее это имя было, аль прозвище — сам не ведаю, и мне не сказывали. Среди людей появлялся Петер-бог раз в год: приплывёт на своём корабле самоходном — паруса жёлтые, корабль серый, узорами изукрашенный, под носом корабельный стату́й из дерева. У чужеземных кораблей такой статуй — юноша аль девушка, ихние боги. У других — лев. У наших кораблей тоже, говорят, были такие, резали умельцы... Потом, как закон издали, перестали. Знамо дело, никому на костёр не хочется... О стату́е с корабля Петера-бога разное сказывали, никто его толком разглядеть не мог. В одном лишь сходились — голова у стату́я конская, да вырезана так искусно — другим не чета! А якоря и цепь на том корабле, слыш-ко, позеленевшие были — от воды морской да ветров солёных. Доплывёт, значит, Петер-бог до города нашего, корабль самоходный в порту оставит, да первым делом на рынок и площадь зайдёт, людей высматривать. Наперво не скажешь, что бог, а не человек: две руки, две ноги, остальное как у всех. Разве только наряд чужеземный, но к этому наши люди привычные: городок наш торговый, мало ли какой народ прибудет, одёжа у всякого чудна́я. Узнать можно было Петера вот как: кафтан у него всегда тёплый — в жару любой другой запарится, а Петеру ничего. Ростом высокий был Петер-бог, на лицо бледный. Кудри у него не русые, а серые какие-то, навроде пепла, хотя выглядел Петер-бог молодо — что раньше, что раньше ранешнего. Глаза серо-синие, холодные — коли зыркнет, оторопь берёт. Ещё молчалив был Петер-бог и не улыбался никогда — северяне, они такие, суровые... Вот, пожалуй, и все приметы, по которым Петера от людей отличить можно было. Высмотрит Петер-бог подходящего человека, да и заберёт с собой на корабле-самоходе. Раньше, сказывают, он мужиков крепких только забирал, а потом принялся за людей совершенно другого складу — мечтательных, "с чудинкой", как у нас говорят. Ежели кто мир по-другому видит — верное дело, Петер-бог его заберёт. Не сейчас, так после. Давно это было... Последний раз прибывал Петер-бог, когда дед мой мальчиком был. Он сказывал, что Петер-бог тогда их соседа забрал, тоже мечтателя. Тот на всякие выдумки горазд был, на всё по-другому смотрел, не так, как обычно люди смотрят... Тем, видать, Петеру и приглянулся... Но потом перестал у нас Петер-бог бывать, вздохнул народ спокойно. Что с Петером сталось, люди не ведают, и мне не сказывали..." — закончил сказку старый Герман. — Деда, а почему Петера люди боялись? — спросила маленькая Дея. — Он что, страшный был? — Не словами, не лицом страшный, Деюшка, а поступками. Людей забирал неведомо куда, ничего потом о них и слышно не было. — А как же узнавали, что он людей с ума сводил, а потом они себя убивали? — Про то, внученька, не знаю... — Отец, ну сколько можно! — в комнатку заглянула рассерженная молодая женщина. — Опять не даёшь Дейке спать, потом её утром не добудишься! — Всё, матушка, сплю! — девочка быстро повернулась на бок и укрылась одеялом. — Смотри у меня, Дейка! — погрозила пальцем мать. — Всё, всем спать! Женщина забрала свечу и ушла. — Деда... — Что, Деюшка? — А где Петер-бог живёт? — Далеко, внученька, на севере. Я там и не бывал. А торговцев заморских слушать, капитанов аль матросов — так они правду от выдумки не отличают, всё вместе мешают. — Деда, а если бы я раньше жила, Петер-бог меня бы забрал? — Не думаю, внученька, детей Петер-бог не трогал. Вот когда большие вырастали — тогда да, мог забрать. — А меня матушка с отцом тоже ругают за мою "чудинку", а ребята дурочкой дразнят. — За то не волнуйся, Деюшка, ты у меня разумная. А что мир по-другому видишь, то не должно людей заботить — такие, как ты, нужны... — Деда, — тихо, чтобы взрослые не услышали, прошептала девочка, — а я сегодня опять рисовала. Птичку нарисовала и дерево — как живые вышли! — Мне покажешь? — Да, деда, покажу! Ты только от матушки спрячь, а то она прошлый твой тайник нашла, ругалась очень. И все рисунки мои порвала и выбросила... Сказала, что если буду так себя вести, меня Петер-бог заберёт. — Не заберёт, внученька, за то не волнуйся. Рисунки твои я нашёл и склеил, а потом запрятал получше. — Это хорошо, — пробормотала маленькая Дея, засыпая. — Лучше бы меня правда Петер-бог забрал... — Вот этого не надо, — строго сказал дед. — Ты своей семье нужна, что бы там твоя мать не говорила. — Но ведь матушка совсем меня не любит... — Любит, внученька, просто не умеет этого показать. Она вся в свою мать пошла — такая же суровая. Всё, давай спать, завтра вставать рано. — Ага... Спокойной ночи, деда. — И тебе, Деюшка, и тебе... Маленькая Дея быстро заснула, а дед долго ворочался, стараясь не слишком скрипеть рассохшейся кроватью, и всё думал о своей внучке и полусказочном Петере-боге. Дея росла не такой, как другие дети — она могла замечтаться, задуматься... Могла долгое время наблюдать за чем-нибудь, подмечая самые маленькие детали и сравнивая всё со всем... Могла целый день провести в лесу, не поев даже, а потом восторженно рассказывать, что она там видела... Дея часто задавала необычные вопросы, не волновавшие других детей. Мать отмахивалась — "глупости!", отец суровел и брался за хворостину — "вот отучу мечтать, твоё бабье дело детей растить и хозяйство вести!". Понимал Дейку только дед. Тайком от взрослых он научил девочку рисовать, и на листах бумаги, которые Дейка всегда носила в потайном кармашке платья, распускались цветы, вырастали рыбацкие хижины, высились дома богатеев, гомонила городская площадь и шумело бескрайнее море... "А может, и верно, — думал старый Герман, — забрал бы Петер-бог Деюшку, будь она постарше... Сам ведь я в детстве тоже рисовал, да только разучился уже, не до того стало... А потом и вовсе творчество запретили, не любят его у нас... Что умел, тому и научил Деюшку. Да только не понимают её здесь, куда ей с таким умением? Только к Петеру..." Наконец заснул и дед. На следующий день маленькая Дея, улучив свободную минуту, прибежала к деду. — Деда, а деда! На рынке, говорят, Петера видели! — Посмеялись над тобой, внученька, давно у нас Петер-бог не бывал. — Нет, деда! Капитан Вертер видел серый корабль с резными узорами и позеленевшей цепью, только паруса обычные были, а не жёлтые. А старая Гудула сказала, что ей подал монетку какой-то странный господин. И смотрел так холодно! — Один — выдумщик, другая — сумасшедшая... — пробурчал старый Герман. — Деда, и ты мне не веришь? — маленькая Дея была готова разреветься. — Ну не реви, не реви... Побегай-ка ещё по рынку, погляди. Возьми вот, леденец купи себе. — Ага! — Дейка, взяв монетку и шмыгнув носом, убежала. А у старого Германа появилось предчувствие чего-то странного. Такое ощущение было, что скоро случится что-то очень важное... — Представляете, — сев ужинать, со смехом рассказывала мать, — подходит к Агнешке-торговке богатый господин, смотрит внимательно на ейные яблоки. Ну мои-то лучше! Я ему и говорю, мол, на что там смотреть, это гниль, а не яблоки, вот мои гляньте! А он зыркнул на меня так, ажно заморозил, потом обычно уже посмотрел, кивнул да пошёл куда-то. Одет интересно был, не по-нашему, да и не по погоде: кафтан на нём больно тёплый был. — Матушка, а глаза у того господина были синие? — Да, — не заметив пристального дочкиного интереса, ответила Марта. — Ух и холодные! — А кудри серые? — Не знаю. Вроде русые, а вроде и... Дейка! Опять ты со своим Петером! — Матушка! — Вот отец вернётся, скажу ему, он-то из тебя всю эту дурь выбьет! — заругалась мать. — Большая уже, а в сказки верит! Тебя как такую замуж выдавать? — Не хочу я замуж, мальчишки меня дразнят и толкают... — А ты отпор дай! Нет, малахольная, сидит ревёт... Посидишь завтра без обеда, пусть тебя дед своими сказками кормит! В дверь постучали. — Кто там? На пороге стоял взволнованный отец. — Марта, народ на площади собирается. Городской голова сказал всем приходить. А кто не может, тех пусть принесут. И дети, и старики — пусть все приходят. В подтверждение слов отца с главной площади донёсся колокольный звон — собирали народ. — Ай, что серьёзное случилось... — запричитала мать. — Неужто снова война? — Дай-то бог, Марта, чтоб нет... — Это Петер-бог, матушка! — Отстань ты! Кабы не случилось что, вот я бы тебя! Отец, Дейка, собирайтесь! — Иду, дочка, иду — закряхтел дед из комнаты. — Нет, так дело не пойдёт, — решительно сказал отец. — Марта, Дейка, бегите на площадь, мы позже догоним. — Пошли! — мать, больно схватив Дейку за руку, выбежала из дома. На площади собралась огромная толпа. Из-за того, что все переговаривались, стоял тревожный гул, малыши плакали. Бил колокол. — Тихо, Дейка! — шикнула Марта. — Хорошо, матушка. К Марте протолкались отец с дедом. — Ну как? — Ничего пока. Тихо. Колокол затих. На помост взошли трое: глашатай, городской голова и неизвестный молодой человек. Глашатай и городской голова вышли на середину помоста, молодой человек остался стоять где-то с краю. — Тишина! — закричал глашатай. — Слушайте все! Слушайте все! Толпа затихла. — Ув-важаемые жит-тели, — начал городской голова, волнуясь и чуть заикаясь, — н-не бойтесь, в-война и бол-лезни н-нам не г-грозят. Толпа выдохнула. — П-просто в н-наш г-город приб-был нео-обычный г-гость. П-прошу тиш-шины. Глашатай спустился в толпу, городской голова стал с краю помоста, а молодой человек вышел вперёд и обвёл холодно-брезгливым взглядом всех собравшихся. — Здравствуйте. Я давно не был в вашем городе, и, мне кажется, правильно делал. Молодой человек говорил негромко, но слышно его было всем. Серо-синие глаза смотрели холодно, пепельно-русые кудри трепал налетавший с моря ветер. От молодого человека веяло неведомой, древней силой, которая внушала толпе страх. — Вы изменились, горожане, причём изменились к худшему. Если раньше вы просто смеялись над творчеством, теперь вы стали его ненавидеть, презирать, и, что самое печальное, пресекать. — Творчество? Запретили мы его! — выкрикнул кто-то из толпы. — Закон издали! — Давно! — Всё запретить! — Картинки! — Стишки! — Песенки всякие, для музыки разный струмент! — Всё запретили! — Ерунда это всё! — Малахольным нравится! — А людям — нет! — Бездельники! — Хлеб даром едят! — Малахольных — на костёр! — Пусть люди делом занимаются! — всё больше шумела толпа. Больше всех усердствовали четверо мужчин: кричали, грозили кулаком, рвались к помосту... Молодой человек брезгливо поморщился, сделал быстрое неясное движение рукой и сжал пальцы в кулак. Действие этот жест произвёл неожиданное: одни горожане схватились за горло, другие беззвучно разевали рты, третьи испуганно оглядывались по сторонам, все остальные молча наблюдали. На площади стало тихо. Молодой человек разжал кулак, толпа выдохнула — действие колдовства прекратилось. — Тихо, — спокойно сказал молодой человек, но глаза его горели холодным яростным огнём. — Забыли вы, что творчество — это тоже дело. Впрочем... Не понять вам этого. Сто лет вы другое слушали, тридцать лет под этим законом живёте. Латунис, Ракчей, Кензур — с вами дело ясное, но ты, Вылас? Чем тебе помешало творчество, что ты закон такой издал? Толпа удивлённо запереглядывалась. — Откуда тебе известны наши имена, колдун?! — выкрикнул представительный толстяк в богатом халате. Молодой человек усмехнулся. — Я слышал, вы называете меня Петером. Толпа охнула. — Врёшь! — выкрикнул кто-то из толпы. — Твоя недоверчивость, Фаустус, однажды тебя погубит, — заметил молодой человек. — Как и многих из вас, горожане. Но... Надо же мне как-то дать вам понять, кто я... Молодой человек ненадолго задумался, а затем объявил: — Пусть подойдёт ко мне юная Гретхен, жена торговца сахаром. Не бойтесь, ей я не сделаю ничего плохого. Толпа расступилась. На помост взошла симпатичная, но заплаканная девушка. — Гретхен, тебя выдали замуж против твоей воли? — Да, господин. — А сердце твоё пылает любовью к другому? — Да, господин. — Но своему любимому ты наскучила. — Да, господин... — расплакалась Гретхен. Молодой человек обошёл вокруг девушки и прикоснулся к её спине. Гретхен вздрогнула, но через мгновение печаль исчезла с её лица, девушка даже слабо улыбнулась. — Что ты почувствовала, Гретхен? — Холод, господин. Холод, а потом покой. Сердце перестало болеть, словно остыло. — Кого ты любишь сейчас, Гретхен? — Не знаю, господин, — пожала плечами девушка. — Теперь ко всем ровно чувствую. — Сердце оттает, Гретхен, и ты к тому времени всё поймёшь. Ступай. — Спасибо, господин. — Не за что. Спокойная девушка спустилась с помоста. — Петер-бог... — прошелестела толпа. — Меня забыли, про меня сложили страшные сказки, мною пугают детей... Я знаю. Но сегодня я пришёл за тем, кто сам готов был со мной пойти. За единственной чистой душой, за единственным человеком, который не разучился творить. — За мной? — выкрикнула маленькая Дея. — Молчи, дура, — шикнула на девочку Марта, но Дея вырвалась. — Петер! Выслушай меня! Я люблю рисовать! Толпа охнула. Страшное дело — рисовать! Творчество запретили ещё тридцать лет назад! Как эта девчонка вообще осмелилась такое сказать? Марта зажала дочери рот рукой. — Дейка полоумная! — крикнул мальчишеский голос из толпы. — Дейка дурочка! — Дейка малахольная! — Тихо, — негромко сказал Петер-бог. Толпа замолчала. — Марта, отпусти девочку. Говори, Дея. — Петер! Я люблю рисовать! — отчаянно закричала Дея. — Забери меня с собой! Матушка меня ругает, отец бьёт хворостиной, а мальчишки дразнят малахольной! Я люблю мечтать, а мне говорят, что так нельзя, что я такая никому не нужна! Петер-бог, мне дед про тебя рассказывал, ты нестрашный! Забери меня с собой! — Мать бросаешь, да?! Семью бросаешь?! — зашипела Марта. — Не пойдёшь никуда! Мне всё равно, с богом, с чёртом или с кем другим! Со мной будешь! Недалеко ударил гром. Петер спустился с помоста и прошёл к Марте, толпа расступалась перед богом. — Марта, остынь. Тебе действительно нужна дочь? — проговорил Петер-бог, смотря прямо в глаза Марте. Глаза женщины ненадолго остекленели. — Одни проблемы от неё, — монотонно заговорила Марта. — Лишний рот. Ничего не делает, мечтает только. Вся в деда. Терплю потому, что мать. Мне такая дочь не нужна. Не хотела её рожать. Заставили. Грех, мол. И отец её только терпит. Дея прикрыла рот ладошкой, толпа охнула. Марта очнулась и непонимающе осмотрелась, взгляд её блуждал, ни за что особо не зацепляясь. — Петер-бог, отпусти Деюшку, — заговорил старый Герман, выступив вперёд и заслонив собой Дею. — На Марту плохо не думай, она с детства суровая, вся в мать. Возьми меня лучше, я здесь точно никому не нужен, лишний рот, а Деюшке ещё расти, замуж идти. Не трогай девочку, Петер-бог. Петер внимательно посмотрел на деда, потом на девочку. Взгляд бога потеплел. — Верно ты сказал, Германец, ты здесь не нужен. И Дея здесь не нужна. Ни отцу, ни матери. Только тебе. Я забираю вас двоих. — А... — Марта, а тебя прощаю. У тебя скоро родится сын, не бойся, он тебе проблем не доставит. Будет весь в тебя, его ты будешь любить. — А... — Прощайте, горожане. Петер-бог хлопнул в ладоши и налетел вихрь, унося вверх старого Германа, Дею и самого Петера. Толпа стала расходиться. А на сером корабле-самоходе, за штурвал которого встал Петер-бог, стояла рядом маленькая Дея. — Петер-бог, деда мне про тебя рассказывал, а я тебя и не боюсь. — Это правильно. — Петер-бог, а мне деда рассказывал, что ты молчалив и не улыбаешься никогда. — Что молчалив — правда. А вот про улыбку тебе неверно сказали. Петер отпустил штурвал и повернулся к Дее. На лице сурового северного бога прояснилась мягкая тёплая улыбка, серо-синие глаза смотрели тепло и спокойно. — Улыбаться некому было, Деюшка. — Ой, Петер-бог, у тебя улыбка такая хорошая! Будто солнышко из-за тучек ненадолго выглянуло! — Интересное сравнение. Петер-бог потрепал Дею по голове и снова встал за штурвал. — Петер-бог, а ты зачем людей забирал? — Мне они нужны были больше, чем другим. — А почему многие люди, которых ты забирал, себя убивали? Лицо Петера омрачилось. — Слабы оказались. Не выдержали меня. Хотя жаль их, конечно, талантливые были... — А почему ты их не отпустил? — Куда, Деюшка? Я их забрал, потому что больше они не прижились нигде. Знал бы — не забирал. Трудно бы жили, но подольше, чем у меня... — А я с ума сойду? — Нет, — улыбнулся Петер-бог, — тебе не грозит. Ты девочка разумная. — А деда? — Тоже нет. — Петер-бог, а ты не будешь меня ругать за то, что я рисую? — Нет. Наоборот, у меня живут художники, они научат тебя рисовать ещё лучше. — Ой, как хорошо! Петер-бог, а почему ты деду так странно назвал? — Германец? — Ага. — Это его полное имя. — А у меня тоже имя неполное? — Да. Полное твоё имя — Идея. — Красиво! А тебя по-настоящему как зовут? Деда говорил, у тебя много имён. Это ведь неполное имя — Петер-бог? — Да. Полное — Санкт-Петербург. 12.2024 — 02.2025