Лёд и пламя

      Фрида – ледяной лик декабря.       Изваянная из голубой крови и белой кости наследия знатных семей, отлитая чистым родником и венчанная его зимним хладом. Её образ – мягкие и благородные черты лица, светлая кожа, не знающая тяжёлой работы, как первовыпавший снег, не ведающий уличной слякоти; аккуратно подчёркнутые свежим румянцем изящные скулы, чёткая линия подбородка, выразительный излом соболиных бровей и чувственный изгиб алых губ. А глаза – серые облака пасмурного дня, закрывающие обзор на ясное небо и горячее солнце, оставляющие только безразличный холод к теплу и трескучий мороз в тихой ночи. Она – студёная прелесть зимы, её элегантность на хвойных лапниках украшенных в белоснежные меха елей, бархат рук как бархат серебряной каймы берёз и ледяной взор из самых глубин северного моря, его бескрайние просторы и неизведанные никем дали.       Фриде не страшны холода и морозы. Нет смысла боятся того, чему принадлежишь ты и что принадлежит тебе, в чём росло тело, билось сердце и крепла душа, в чьей жёсткой толщи было закопано семя судьбы и через что формирующийся росток пробивался для жизни. Она – рождённая через многочасовые страдания матери, что никак не могла разродиться единственной дочерью, и в метели ночи, когда за окнами было не видно ничего, кроме белых вихров ярящейся вьюги, а доски и брёвна прочных стен трещали от стужи. Взращённая на мириаде ледяных мутных осколков-кристаллов, усыпающих отчий дом, исколотая и израненная их пренебрежением и бессердечием, огорчённая их крайней остротой и оскорблённая их липкой грязью; вскормленная на худом молоке и густой крови, впитавшая в себя вместе с ними единственную правду о собственной семье, её отношении к самим себе и окружающему миру. Фрида закалена в самых холодных льдах Мидгарда – в стенах родительского крова, где с каждым годом её жизни она облачалась во всё новые и новые пласты тяжёлых, незримых доспехов, наращивала твердеющую наледь вокруг её тела, сердца и души. Так, чтобы горячая кровь на руках не смогла расплавить мёрзлый покров невидимой кольчуги. Так, чтобы любое чужое прикосновение и любой чужой взгляд обжигало до гноя одной только февральской стужей глаз. Так, чтобы никто не смел увидеть алеющих языков пламени за толстым слоем непроницаемого, нетающего льда, сокрытых в самых глубинах её естества.       Никто, кроме Цвии.       Потому что она – тоже высеченная во льдах краса, самое прекрасное и чудесное их отражение в простой человеческой ипостаси. Обличье точёных скул, снежинок-веснушек на бледных щеках, обветренных губ и пронзительного взора светло-голубых глаз, отблёскивающего необъятную лазурь зимнего неба; выражение то непоколебимой решимости, то розовеющей смущённости, то ребячливого озорства, как многогранные кристаллы чувств. Она – мягчайшее прикосновение мозолистых рук к родному и жесточайший удар топора по вражескому, нежнейший шёпот во тьме и громчайший крик в разгаре битвы. Вырезанная грубой стамеской и потрёпанным жизнью резцом, она вышла из-под авторства полинялых инструментов смелым шагом их наибогатейшего творения. Едва ли возможного создать в крестьянской нищете маленькой деревни, но именно потому Цвия – определение непостижимого и невероятного в самой своей глубочайшей сути, совмещающего несовместимое и позволяющее непозволимое, разрушающее старое и созидающее на обломках новое. Рождённая вопреки, сражающаяся вопреки и высказывающаяся вопреки.       Цвия не умеет скрывать горящее в ней пламя. Её лёд твёрдый, прочный, но кристально прозрачный, позволяющий увидеть каждую эмоцию на открытом лице, рассмотреть едва заметные ямочки на щеках от широкой улыбки и лучики вокруг прищуренных в усмешке глаз; запомнить каждую черту, каждый штрих, каждый оттенок и составлять портрет по памяти до мельчайших деталей. Цвия закалена совершенно другими снегами – не блестяще-белыми до слепоты в глазах и тошноты от показной вылизанности, а серыми и уставше-талыми то от недостатка ресурсов, то от горя потери. Взращённая на другой, но не менее жёсткой почве, пробившаяся сквозь каменную преграду её толщи и потребовавшая большего, чем затверделый, исхудалый чернозём деревни, высасывающий все силы до полного увядания брак по расчёту. Посмевшая поставить себя наравне с мужчиной и доказавшая делом своё место не за его спиной, а плечом к плечу. Так, что каждая пролитая капля крови и пота уже впиталась ярким пятном в историю Мидгарда. Так, что стылый лёд её глаз обжёг даже конунга, человека, безразличного к судьбе, несчастьям и положению женщин. Так, что Фрида не смогла бы испытать подобных чувств ни к одному мужчине, не ощутила бы, как языки пламени в её груди плавят твёрдую наледь незримой никому кольчуги. Незримой никому, кроме Цвии.       Потому что они могут быть выжившими в разных условиях и сражающимися разным оружием воительницами, выросшими через изморозь разных снегов прекрасными цветами и закалёнными в разных льдах искусными изваяниями... И всё ещё быть самыми обычными женщинами. С одинаковой горечью и злостью, с одинаковой яростью и отчаянием, с одинаковым опытом грязи и боли, а потому – с совершенным пониманием и принятием друг друга.       Огрубелые в тренировках ладони прикасаются к рукам Фриды нежнее лучей предрассветного солнца: оглаживают тонкие запястье и пальцы, пока Цвия смотрит тёплым взором летнего неба. Неба открытого и уязвимого, без единого облачка недоверия или сомнения; позволяющего увидеть все робко сияющие, почти невидимые звёзды-мечты, и алеющий огонь дневного светила, ярко, но кротко сверкающий невысказанными чувствами. Бескрайние, безграничные просторы чистой воли и полной свободы, которые Фрида может получить сразу же, стоит лишь протянуть руку. А Фрида своё получает всегда: потому и сейчас переплетает свои пальцы с пальцами Цвии и молча смотрит в ответ пару секунд с лёгкой улыбкой на покалывающих от жажды устах, после чего прижимается к обветренным губам в мягком, но требовательном поцелуе.       В груди что-то приятно мерцает забытым в морозах ощущением тепла, чужого и собственного. Губы Фриды отвлекаются на нежное прикосновение к гладким щекам, немного съезжают к подбородку, к шее, задерживаясь на ней и оставляя алую отметку. Снова возвращаются к уже розовеющим от ласки устам, чувствуя их лёгкую шершавость и неловкие, но настойчивые попытки отвечать так же увлечённо. Неопытность Цвии, её отзывчивость и разгорячённость, такая открытость перед одной только Фридой распаляет застылые в забвении желания, что кюн-флинна, дочь конунга, наследница великого рода пообещала себе никогда никому не показывать, скрывая их за внешним льдом бесстрастной статуи. Но разве перед пламенем Цвии можно было удержать собственное, что рвалось наружу пробивающимися сквозь снежные тучи солнечными лучами, уже обжигая холодную кожу мягкими прикосновениями, а сердце и тело – ещё большей жаждой? Рядом с этой девушкой, её искренностью, такой прозрачной откровенностью в каждом движении Фриде не хочется сдерживаться, не хочется сомневаться и не хочется колебаться: хочется только сплести рдеющие огни их душ в единый цельный орнамент; почувствовать чужую-родную любовь, её выплеснутый в поцелуях и объятиях жар, наполнить им изголодавшееся по человеческому теплу заледеневшее естество.       Позволить себе впервые за долгие годы по-настоящему воспламениться. Пробраться слой за слоем одежд и пластов льда. Освободить от ремней и доспехов, расстегнуть пуговицы рубашки, снять грубую ткань с аккуратной груди и стройных ног, но также безмолвно разрешить снять всё с себя: дать сильным рукам раздеть, откинуть в угол комнаты мягкий мех, покрывающий хрупкие плечи, стянуть шёлк платья, заменив его бархатом ладоней на узкой талии. Провести своими пальцами по чужому плоскому животу, свежему шраму, невесомо дотронуться губами его, а потом поцеловать чуть ниже пупка и продолжать спускаться всё ниже, ниже. Залезть дрожью под кожу, достать лаской до самого сердца, задеть невидимые фибры души и остаться в них навсегда.       Чувствовать, как тает под прикосновениями и в языках пламени Цвия. Слышать её тяжёлое дыхание, осязать лёгкий трепет нагого тела и пробовать его вкус – одни из самых сладостных ощущений, что приносят жар летнего солнца в вечную зиму. Фрида не может налюбоваться чужими изгибами, по-женски плавными и округлыми, по-воински крепкими и подтянутыми; не может оторвать взгляда от раскрасневшегося лица, поблёскивающих синевой глаз, струящегося по стройным плечам чёрного золота волос и собственноручно оставленных меток на бледной коже. Некоторых – видимых алым цветом, некоторых – зримых лишь самой Фриде: когда оглаживаешь рукой коленку и чувствуешь под касанием шершавость мурашек; целуешь – и по телу вьются узоры инея, прежде чем растаять в тепле ощущений.       Молвить эхом звенящую капель её имени – Цвия...       А в ответ слышать стоны снежной вьюги собственного – Фрида.       И кольчужная наледь кюн-флинны тает следом, впервые за долгое время оставляя обнажённым не только девичье тело, но и само сердце, что теперь словно по-настоящему стучало в груди, полное жизни. Фрида вдыхает глубоко и самозабвенно, пытаясь насытить лёгкие и уловить чужой солоноватый запах: она поднимается выше, снова льнёт к шее Цвии и оставляет горячий поцелуй, очередную метку, пока сама Цвия судорожно выдыхает. Их губы вновь соприкасаются: Фрида окончательно растворяется в своей женщине и позволяет Цвие так же раствориться в ней, без возможности потушить зажённые единением огни. Прижимается лишь ближе, желая только одного: согреть и согреться, делясь теплом и принимая его. Подчинить и подчиниться, чувствуя чужую податливость под собственными прикосновениями и поддаваясь сама нежности мозолистых рук и обветренных губ. Смутить лицо напротив до алеющих щёк и тоже смутиться до розового румянца. Сделать своей навсегда и так же остаться рядом до последнего мгновения. Доверить всю себя лишь одной, зная наверняка – она не пренебрежёт, не порежет мутными осколками, а будет беречь в объятиях и искренне любить до самого конца, защищая и поддерживая.       И пока между льдом и пламенем мировой бездны зародилось начало всего живого, между Фридой и Цвией – распустились чувства-подснежники после долгой, мёрзлой, одинокой зимы, как такое же начало новой поры.