Бантики, новый год и поцелуи.

      Сеульская зима выдалась серой и ветренной. Редкие, одинокие снежинки кружили в небе под порывом ветра. Неприятного ветра, пробирающегося под тёплое пальто, противно кусающего нежную кожу лица и кончики пальцев, вынуждая укрываться шарфом, которым можно было бы смело укрываться как пледом, и прятать ладони в тёплых карманах. Асфальт был скромно покрыт лишь едва заметной поблёскивающей коркой льда, местами виднелись лужи, замёрзшие до прозрачной корки. Сонхва по дороге до остановки не постеснялся похрустеть льдом, нарочно наступая на замёрзшие лужи. После недели заморозков вроде бы обещалась солнечная погода. И всё бы ничего, но ложкой отменного дёгтя являлись крайне мерзкие дожди со снегом.       Так что Сонхва мог простить себе пару детских выходок в перерывах между отстойной и крайне отстойной погодой.       Хва вытянул ноги, утыкаясь носом в шарф — ткань хранила в себе родной запах вперемешку с лёгким шлейфом духов. Не украл, а позаимствовал. Не упёр, а воспользовался чужой забывчивостью. Не спиздил, а спас шарф Хонджуна от запыления на верхней полке прихожей.       Парень с тоской в глазах проводил очередной «не тот самый» автобус. «Тот самый» задерживался и вынуждал его морозиться, сидеть на лавочке, надеясь, что на его светлых джинсах ничего не останется, а зад не отморозится и не станет таким же плоским, как и скамья. Ещё утром он беззастенчиво доедал чужое дорогущее угощение, не забыв при этом ещё и набить карманы пальто конфетами — добродушный Минги угощал, а Сан выл где-то за его спиной, сокрушаясь и жалея свои запасы, беспрестанно причитая, что это был последний, самый вкусный, самый пропитанный, самый-самый кусочек. В обед он успел сделать несколько заготовок и немного прибраться, одновременно с этим слушая жалобы своей мамы, всё ещё немного расстроенной, что её сын не приедет на праздники домой.       Он тихо вздохнул. Прохожие, торопясь увидеться со своими близкими, спешили к автобусам или такси, а фонари в конце улицы начинали тускло светить — желтоватый свет отражался в блестящей корке льда.       Сонхва не мог удержаться от лёгкой улыбки, вспоминая, как Хонджун упрашивал его поехать вместе. Он смотрел так серьёзно, словно от этого зависела их жизнь. Хва понимал, как много значило знакомство с семьёй, но просто не смог пересилить себя. Страшно и неловко. Вина грызла внутри, преследовала как брошенный на улице котёнок, заставляла почувствовать себя монстром. Вынуждала спешно набирать в сообщении «Прости, что я…». Но он со вздохом это отпускал и закрывал диалог. У него было право побояться встречи с родителями своего парня, разве не так?       Изначально чета Ким не с особым энтузиазмом приняла новости о существовании у их любимого младшего сыночка не совсем «подружки», однако немного погодя они вроде как успокоились. Вот только процесс был запущен — шестерёнки в голове Сонхва зашагали, механизм был запущен, и мысли, бесконечные мысли, потекли рекой. Одно «а вдруг я им не понравлюсь?» за другим, и результат не заставил себя ждать. Пак накрутил себя за две недели до такой степени, что Хонджун без истерик и выяснений отношений спокойно отреагировал на то, что в конечном итоге он едет к своим родителям один. Немного тоскливо улыбнулся, мазнул губами по щеке и скрылся за дверьми автобуса до Аняна. Сонхва ожидал привычных разговоров до пара из ушей, однако Ким решил поскромничать в этот раз. Возможно, Хва действительно выглядел настолько беспомощно, что он смирился. Тоже почувствовал себя монстром перед уличным котёнком.       Пак пошурудил ключами в кармане своего синего пальто, нащупывая увесистый брелок в виде Псайдака — добродушный подарок от Юнхо, который он выиграл в игровом автомате. Сонхва отнекивался, когда увидел добычу, и стал отнекиваться в два раза сильнее, когда младший сказал, что этот замечательный покемон походит на Хва. Даже если это бестолковый покемон, который ни черта не мог, и в добавок к этому страдал мигренями. В лицо вновь хлестнул резкий порыв ветра, заставив его едва не по брови укрыться за шарфом. В этой части города вечно дует словно у ветра пунктик «здесь можно застудить нахрен кучу людей, отличное место».       Он вновь обернулся на звуки подъезжающего транспорта и едва не подскочил со скамьи. Наконец-то, «тот самый», самый долгожданный, «самый-самый» автобус, что везет его дражайшую вторую половинку прямиком в его крепкие объятия. Сначала Хонджун повыкорёживается для поддержания своего образа, а после сдастся, и Сонхва в этом уверен больше, чем в том, что яйцо появилось раньше курицы.       Когда из автобуса вылезла толпа шумящих высоких парней, Пак не сразу заметил своё сокровище — с сумкой наперевес и двумя подарочными пакетами. Хонджун не выглядел как самый счастливый на свете человек, но и несчастным он тоже не был. Брелки на сумке звенели ничем не хуже, чем звенела их искусственная ёлка, которую Ким благополучно навернул, когда пылесосил под кроватью, взяв в руки пылесос только после чужого пинка под зад и часа бубнёжа. Сонхва очень нравятся разные звуки, однако АСМР летящих на пол украшений и ёлки, которые обошлись не в один десяток тысяч вон, не входил в его виш-лист. Дорогие украшения из немецкого магазина могли не пережить брейкданс на полу. Могли не пережить его нервные клетки. Могли не пережить нервные клетки Хонджуна. И так цепочка «могли не пережить» не закончилась бы примерно никогда.       Очаровательный и, стоит признать, неуклюжий парень выглянул из-за толпы, и Сонхва поднялся на ноги, тут же ловя глазами чужой взгляд. Что-то волнительное неожиданно пощекотало его внутри, призывая уже успокоившихся бабочек в его животе. Младший удивился, приподнимая брови и тут же расплылся в широкой улыбке, заметив, что его встречает кое-кто особенный. Губы Хонджуна растянулись в такой искренней улыбке, что за одно мгновение вся серость зимнего дня отступила.       Если бы Сонхва мог, то он бы прям здесь смачно поцеловал Хонджуна. Но он не мог, из-за чего испытывал негодование, щенячью радость, умиление, праздничное вдохновение и крайне острое желание взять чужую ладонь в свою — весь этот набор собрался воедино в одном его храбром и стойком сердце. Вместо крайне необходимых и желанных ласк, Пак может позволить себе «по-дружески» крепко обнять младшего, забрать его сумку, закидывая себе на плечо, и смиренно улыбнуться.       — Как выходные?       — Мама всё же думала, что ты приедешь. Поэтому мне пришлось пережить часовой разговор о том, что они принимают меня таким, какой я есть. И что я тебя, — Хонджун убрал наушники в кейс, и Сонхва внимательно проследил за тем, чтобы они попали точно в карман, который застегивается, дабы избежать возможных трат в будущем, — запугал. И из-за этого ты не приехал.       Дорога до дома лежала через пару закоулков, парк, торговые ряды с закусочными и бесконечные серые многоэтажки. Парк был небольшим, зажатым между этими самыми многоэтажками, но в свете уличных фонарей с матовыми плафонами он казался ярким островком. В подмогу тоскливым серым кругляшам были развешаны гирлянды. Почти утопия. Воздух, зимний, уже не был таким пронизывающим — он стал сухим и безликим. Расчищенный немногочисленный снег лежал аккуратными брусками вдоль дорожек, а на голых ветвях местами поблёскивала снежная бахрома. Из открытой двери соседнего супермаркета доносилась знакомая рождественская мелодия, приглушённая уличным шумом. Люди спешили. Машины спешили. А они вдвоём? Не особо.       Пока они шли, Сонхва, отвечая на расспросы, рассказывал о своём одиноком уик-энде. О том, как пересматривал старую историческую дораму, варил непропорционально большое количество рамена на одного человека и убирался. Много убирался. Хонджун невнятно промычал и покивал — любому дураку было бы понятно, что Пак просто нервничал. Помимо домашних хлопот он ещё и с друзьями виделся — Хонджун видел фотки и видео, как старший лепит из снега уток, а Сан безжалостно уничтожает их.       Всю дорогу до знакомых ларьков с закусками Ким продолжал рассказывать о том, как чудесно он провёл время с семьёй. Они начали спешить — многие уже собрались и ушли домой, закрыв лавки. Старший почувствовал было лёгкий укол совести, но быстро переключил своё внимание на ларёк госпожи Мин её вкуснейшие токпокки. Женщина встретила их с улыбкой и привычным щебетанием о том, что всё свежее. А ещё с привычным огоньком интереса в глазах. Мимо госпожи Мин никогда не проходили их щенячьи блестящие глаза и смущённые улыбки.       Нагулявшийся ветер стих, оставив лишь неподвижный, холодный воздух, в котором их слова превращались в маленькие облачка пара. Они болтали ни о чём — о том, что завтра нужно купить молока для горячего шоколада, что Сан опять звал в спортзал после «дней обжорства», а Чонхо намекнул на совместный поход в кино на неделе выходных. Эти пустые, бытовые разговоры были как тёплое одеяло. Увесистое и укрывающее от суеты и не самой приятной погоды. Спасибо на том, что без противного ветра. Огни многоэтажек впереди светили уютно и неярко, обещая тепло и покой.       Когда они вошли в подъезд, лампочка мигала, отбрасывая неровные тени на чистый пол — влажная уборка была вчера, в преддверии наступающего на пятки праздника. И тут, в этом переходном пространстве, ещё не доме, но уже и не улице, Хва наконец отпустил себя и прикоснулся — его пальцы просто нашли ладонь Хонджуна и сомкнулись вокруг неё. Кожа был чуть сухой, ведь кое-кто упрямо игнорировал перчатки или хотя бы питательные крема.       В прихожей пахло новым, ещё незнакомым младшему запахом — коллеги по работе подарили Паку набор новых диффузоров, зная его пристрастия. Ненавязчивые запахи хлопка и чего-то, что напоминало детский порошок, смешивались с домом. Пакеты и сумка опустились на пол, кроссовки слетели при помощи незамысловатых наступаний на пятки кроссовок. Потом Хонджун будет ворчать, что сам же и помял себе все задники.       Глаза Кима зацепились за яркие красные бантики, приклеенные на двусторонний скотч. Бантики были с определённой логикой размещены по всей прихожей, так ещё и змейкой уходили в гостиную. Очаровательно. Сонхва явно нашёл себе дело в его отсутствие.       Ким потянулся за замком куртки, когда рядом кое-кто двинулся так, словно ему за шиворот налили кипятка. Быстро, на инстинктах. Пак просто развернулся и, не глядя, стянул с Хонджуна шапку. Она скользнула по волосам с лёгким шелестом и парой тихих потрескиваний тока, а потом покинула их пространство, оказавшись на полу. Чужая ладонь, тёплая и твёрдая, прижалась к затылку Кима, пальцы впились в короткие, обожжённые пряди, совсем не восстановившиеся после последнего окрашивания и явно не готовые к ядрёному рыжему, почти оранжевому.       Поцелуй не был целомудренным, но и искрящим от страсти тоже не был. Не до звёздочек перед глазами, но зато с такой несдержанностью и тоской, что Хонджун тихо усмехнулся, ловя губами чужие губы — мягкие, тёплые, умелые. Требовательные. Он не сопротивлялся, хотя обычно стал бы ворчать, что не совсем романтично вот так прям в прихожей, только с улицы.       Сонхва соскучился.       Хонджун тоже соскучился, но вслух, конечно же, говорить не станет. Дело в том, что потом Сонхва будет просто не оторвать.       Остаток вечера был проведён за наблюдением, как старший старается сообразить что-то похожее на праздничный стол. Пак праздновать особо не собирался, ведь его дорогой и горячо любимый парень должен был остаться с семьёй на праздник. По логике он должен был либо сидеть и депрессивно смотреть какие-то доисторические новогодние романтические комедии, есть и плакать, либо висеть на телефоне и ждать сообщения или звонка всё от того же горячо любимого парня. Но у судьбы свои планы. У него появился более подходящий вариант времяпрепровождения.       Теперь он пыхтит на их небольшой кухне, пока Ким, которого за отсутствие адекватных навыков не пустили даже помогать, сидел на диване в гостиной и отписывался всем друзьям. Разморенный после душа, всё же немного уставший после дороги и ожидающий явно чего-то мясного. Подарочные пакеты, переданные родителями, нашли своё пристанище рядышком с той самой ёлкой. Теперь ёлка стояла не в углу спальни, а на видном месте в гостиной. От греха подальше.       Прошлый новогодний вечер помнился Паку особенно чётко. Вот он выпивает пару лишних стопок под гогот Юнхо и Минги. Вот он медленно, но верно клонится вбок, болезненно скрючивая шею, чтобы уложить голову на чужое плечо. Вот он вдыхает знакомый, сейчас уже совсем родной, почти свой, запах Хонджуна, смешанный с цитрусовыми духами. Вот они едут после самого праздника на такси домой. Вот Хонджун вызывается помочь ему дойти до дома. Вот они неожиданно целуются на диване.       А вот теперь его парень, словно ленивый кот, развалился на диване, на котором у них потом случился первый секс, и не обращает на него внимания. Сонхва для замеченности вздыхает примерно вдвое больше обычного, кладёт нож на доску громче нужного и непрестанно оборачивается на младшего.       Спустя пять минут Пак обиженно сопит, склоняясь над кипящим бульоном. Хонджуну нужно было говорить в лоб, когда у старшего возникало настроение «я сделан из бриллиантов и хочу, чтобы ко мне относились с должной осторожностью и любовью». А возникало оно часто, но также часто оно менялось на «если я сейчас не зацелую это милое аккуратное создание и не спрячу в своих крепких объятиях, то тресну по швам». И сейчас Пак Сонхва как раз находился на рубеже двух своих ролей в их отношениях.       Ким слезает с дивана и наконец вспоминает о том, что в Сеул он возвращался не просто так, а к своему любимому и ненаглядному. Его руки оказываются на талии старшего. Прикосновения почти невесомые, словно и не прикасается вовсе. Уголки его губ приподняты в привычной улыбке.       — Пахнет очень вкусно, — эти же губы мажут быстрыми поцелуями по щеке и ближе к углу челюсти. И вот Сонхва опять ломает голову — или на колени перед Кимом упасть, или всё же на колени поставить его.       — Мне будет какой-то подарок за праздничный ужин? И вообще за весь день? Я ждал тебя почти в снежную пургу на остановке. Из-за ветра даже дышать было трудно.       Хонджун смеётся, и его прикосновения заходят дальше. Младший расщедрился даже на объятия, тесно прижавшись к Паку сзади и обхватив его талию руками. Сонхва за пару дней его отсутствия успел ещё и гель для душа сменить. Наверняка это тоже был подарок от коллег. Отдавало чем-то медовым. Сонхва такое подходило.       Медовая, загорелая кожа. Мягкий, вкрадчивый голос. Целое звёздное скопление в глазах, мерцание откуда-то изнутри, словно из самой души. Глупые мысли в голове, частое гундение вперемешку со стойкостью и собранностью. Женственность и маскулинность вперемешку. Жажда прикосновений к кому-то и острая нужда получить их.       Сонхва был разным. Обидчивым и терпеливым. Мягким и порой резким. Хонджун понимал, что сорвал куш, но это признание нужно было дозировать, чтобы у старшего не сносило крышу.       — Будет, — бубнит в ответ наконец Ким и отстраняется, скользнув ладонью по пояснице, чтобы утянуть с верхушки микроволновки катушку красной ленты. Интересно, сколько мотков было куплено? Несмотря на то, что бантики были примерно везде, лента всё ещё оставалась. — И вообще-то я уже подарил тебе зарядную станцию и новый чехол.       — Всё, что я хочу в подарок — это ты, — Пак заулыбался, отвернувшись от плиты на мгновение.       — Если ты хочешь, чтобы всё было, как завещала Мэрайя Кэри, то возвращай подарок и выкидывай ёлку. И в песне были другие слова, дорогой Пак Сонхва.       Хонджун забросил на шею Хва ленточку, отрезал кухонными ножницами нужную длину, а потом завязал бантик. Кривоватый, но в стиле «небрежность — это само по себе величайшее очарование».       — Я сегодня помогаю изо всех сил, на кухне, — Ким прислонился к кухонной тумбе, где в пакете всё ещё лежали токпокки, — не благодари.       Сонхва, стараясь не обращать внимания на кривой бантик на своей груди (чтобы не пищать от счастья, конечно же), закончил с готовкой. Последнее блюдо, миска с дымящимся ттоккуком, нашло своё место на столике. Хонджун, тем временем, делал вид, что занят нереально важным делом. Сначала он расставил свечи здесь, поджёг их, потом двинулся дальше - надо же везде поставить, даже в спальне. А когда вернулся обратно, то замер.       Старший стоял посреди гостиной, держа в вытянутой руке жалкую пластиковую ветку с парой смятых зелёных листиков и красными ягодками под «снегом». Это была та самая дешёвая омела из супермаркета, которая пахла химией и стоила, наверное, в лучшем случае тысячу вон. И он держал её с таким видом, будто это был драгоценный артефакт, а на его лице сияла самая невинная, «скромная» улыбка, которая сопровождалась созвездиями озорства в тёмных, почти чёрных глазах.       — Смотри, что я нашёл, пока ты как певчий мальчик из церкви носился со свечами, — произнёс Сонхва, и его голос зазвучал приторно сладко. Он даже по-глупому похлопал ресницами, притворно вздохнув. — Признайся, это ты купил для нас, да?       Хонджун медленно опустил зажигалку. Он посмотрел на омелу. Потом на сияющее лицо Сонхва. Потом снова на омелу. Уголки его губ задрожали, пытаясь сдержать смех, смущение от глупости и что-то невероятно тёплое, что подкатило к горлу.       — Это не я точно. Ты, — начал он, делая грозное лицо, — специально её купил.       — Я? — Сонхва притворно-невинно приподнял брови, повертев веточку. — Ни за что. Это судьба. Традиция, понимаешь? А традиции, Ким Хонджун, нужно чтить.       Он сделал шаг вперёд, оказавшись прямо под жалкой пластиковой веткой. Хва посмотрел на Хонджуна снизу вверх. Младший вздохнул. Драматично, с преувеличенным страданием, словно его заставляли целовать болотную жабу, а не любимого парня. Красивого, сексуального, заботливого, нежного, оберегающего, горячо любимого парня. Для полноты картины забыл только скривиться — в прошлый раз Сонхва едва не пустил слезу на такую шутку.       — Ладно, — сдался он, его голос стал тише. — Но только потому, что это традиция.       Младший кинул зажигалку на край столика, приблизился к Паку, положил ладони на его талию, прикрыл глаза. И поцеловал. Поддался этому глупому, «неожиданному» трюку. В свете ёлочных гирлянд, пока на экране телевизора происходило «неожиданное», но глупое приключение главных героев в преддверии праздника, поцелуй был сладким и бесконечно тёплым.       Это была полная капитуляция, потому что сопротивляться такому выпрашивающему Сонхва было просто бессмысленно.       Поцелуй был медленным, почти ленивым исследованием. Сонхва не давил, не торопился, а как бы водил губами по его губам, то слегка оттягивая нижнюю, то прикусывая верхнюю едва ощутимо, больше намёком, чем действием. Ким отвечал в том же неспешном, тягучем ритме. Его губы были мягкими, податливыми, полностью лишёнными привычной напряжённости или озорства. Он чувствовал, как расслабляется, тёплое спокойствие растекается во всему телу.       Язык младшего провёл по чужой нижней губе, лёгкий, словно это была кисть. Сонхва ответил тем же, позволив кончику своего языка встретиться с ним в мимолётном, игривом касании. Воздух между ними стал густым, сладким от смешанного дыхания и того самого медового шлейфа.       А потом, посреди этого сладкого, забвенного растворения, Ким игриво прикусил Хва за нижнюю губу. Не больно, а отчётливо — так, чтобы Сонхва вздрогнул от неожиданности и приоткрыл глаза. Это был словно лёгкий щипок, предупреждение и приглашение к завершению. Кровь прилила к месту укуса, сделав губу чувствительнее, горячее. Что-то, что было в духе вредного и озорного Кима.       В глазах младшего не было ни досады, ни насмешки. Было только тёплое, слегка затуманенное удовольствие и та самая, редкая, родная безмятежность. Сонхва же смотрел на него своим щенячьим взглядом, а потом мокро чмокнул его напоследок, словно урвал последнюю сладкую клубнику с верхушки праздничного торта. Смакуя и наслаждаясь победой.       — Ну что, — тихо заговорил Хонджун, разглядывая искрящиеся счастливые глаза напротив. — Традицию почтили. Теперь можно и за стол?       — Ещё секунду, — так же тихо ответил Сонхва, не отпуская его. Он просто смотрел, будто пытаясь запечатлеть этот момент — смущённого, уступчивого, мягкого Хонджуна. — Я люблю тебя…       — Я тоже…       — «Тоже» что?       — Я так проголодался, ты не представляешь, — Хонджун драматично вздохнул и отпрянул, усмехнувшись.       Пак прекрасно понимал — это не отказ, а игра, в конце которой его ждёт приз. Не просто утешительный, а настоящий джек-пот с седлающим его Ким Хонджуном, выстанывающим «блять, Сонхва», просящим больше и сильнее, пока за окном будет громыхать фейерверк. А пока старший просто с милейшей улыбкой повязывает на шею Хонджуну такую же красную ленточку, заставив его оторваться от мяса и фильма на секунду.       Остаток вечера на губах у Пака играла лёгкая, счастливая улыбка. А на нижней губе, если присмотреться, оставался едва заметный след. Лучший подарок, который только можно было получить под дешёвой пластиковой омелой.