Трон

Трон не пустовал. Бинхэ усмехнулся и одним коротким жестом приказал страже караулить за пределами тронного зала, наполненного насыщенным запахом чая. Шэнь Цинцю сидел в короне, с накинутой на почти обнажённые плечи драгоценной императорской мантией. Тонкое одеяние на голом теле пробуждало в Бинхэ самые низменные инстинкты, рычащие в сознании «Растерзай каждого, кто видел Учителя в таком виде». Но всё это может подождать, ведь... — Явился, наконец, — голос Цинцю был наполнен ядом. Должно быть, тот факт, что из-за течки он не смог присутствовать на военном совете, сильно ударил по его эго. — Я внимательно слушаю. Ло Бинхэ тихо сглотнул и постарался отвлечься от дразнящего аромата. Подобный тон Цинцю возвращал в сопливое детство, когда Бинхэ был всего лишь мальчишкой, щенком, вынужденным безропотно следовать за своим Учителем. Эти времена давно прошли, но полный надменного раздражения голос вызывал рефлекторное желание подчиниться и признаться в очередной каверзе. — Вражеское войско выдвинулось в сторону наших границ. Мы будем готовы встретить их у южной крепости в течение месяца: наши армии приведены в полную боевую готовность. Цинцю поджал губы и помассировал тонкими изящными пальцами точку между бровей. — Диверсионные группы должны быть собраны раньше, так что не забудь распорядиться об этом, — медленно проговорил он и сделал почти незаметное движение кистью, позволяя. Бинхэ растянул губы в усмешке и заметно расслабился, пружинистой походкой направляясь к трону. Тактика совершенно в его стиле. Измотать силы противника засадами, отрезать от продовольствия и в конце концов лишить желания бороться. Подобно змее, впрыснувшей яд в жертву и наблюдавшей за ускользающей жизнью. Учитель и сам был похож на змею — хладнокровный и безжалостный, но одновременно с этим — страстный и неутомимый любовник. Шаг, ещё один, ещё пара шагов, и пальцы протянутой руки Бинхэ коснулись слегка румяной от жара щеки Цинцю, заставляя его запрокинуть голову и обнажить беззащитное горло. Аккуратный кадык слабо дëрнулся и тут же безраздельно завладел вниманием Бинхэ. Одно резкое движение рук — пóлы нательного халата распахнулись, обнажая бледную, покрытую испариной кожу на груди Цинцю, и Бинхэ не смог устоять, не смог удержать в узде внутреннего зверя. Губы собирали телесную соль и влагу, пока руки жадно исследовали уже знакомое до каждого изгиба тело, распаляя сильнее, нажимая на незаметные глазу точки, отчего уши то и дело ласкали сдержанные тихие стоны. — Ты рассказал мне не всё, верно? — Цинцю всегда был даже чересчур проницательным. Его руки резко и ощутимо сомкнулись на шее Бинхэ, отстраняя его, чтобы их взгляды могли пересечься. — Что ты скрыл, щенок? Пальцы, сдавливающие шею, только сильнее заводили, заставляя кровь бежать по венам быстрее, отдаваясь пульсацией в голове и в члене, стиснутом тканью штанов. Непокорность всегда заводила Бинхэ сильнее, чем податливая мягкость и тепло других омег. — Я лично возглавлю войско, Учитель, — в зелёных глазах отразились вспышка ярости, сменившаяся тут же отчаянной злобой. Этот взгляд распалял не хуже неохотно раздвинутых ног и запаха течки. — Если хочешь умереть, я могу устроить это прямо сейчас, и сам сяду на трон, — Цинцю зарычал и сильнее стиснул пальцы на шее Бинхэ. Всё его тело подрагивало от напряжения, выдавая количество усилий, положенных на то, чтобы этот разговор вообще состоялся. — Войско противника ведёт Лю Цингэ, и ты прекрасно понимаешь, что справиться с ним могу лишь я, — Бинхэ внимательно всматривался в лицо Цинцю, подмечая мельчайшие изменения. Чуть нахмуренные брови, поджатые бледные губы, слегка смягчившееся выражение глаз. Да, Лю Цингэ был невероятно сильным генералом, и даже Мобэй был не в состоянии драться с ним на равных, все это понимали. — Я одержу победу, Учитель. Я обязательно вернусь. Цинцю окончательно расслабился и будто решился на что-то, отпуская его горло и позволяя, наконец, вновь полной грудью вдыхать запах свежезаваренного чая. — Лучше бы тебе сдержать это обещание, — в его голосе больше не слышалось злобы, и это могло означать только одно. Время разговоров прошло, и теперь... Бинхэ нагло вклинился бёдрами между ног Цинцю и прижался губами к его губам, раздвигая их своим языком и сразу же углубляя поцелуй. От такой нехитрой ласки по всему телу будто молнию пустили, и руки непроизвольно дрогнули. Цинцю всегда целовался будто в последний раз: яростно, жадно, нетерпеливо и иссушающе, кусался и хрипло стонал, смотря прямо в глаза, будто гипнотизируя, как настоящая змея. Его руки уже вовсю блуждали по телу Бинхэ, расстёгивая многочисленные пряжки и вырывая пуговицы с «мясом», лишь бы поскорее добраться до кожи, и этому желанию не хотелось сопротивляться. Сейчас сидение трона уже наверняка было изгваздано в смазке, и только одно лишь осознание этого почти довело Бинхэ до кроваво-красных вспышек перед глазами. Он тоже не мог больше терпеть ни единой минуты, и едва державшиеся на плечах Цинцю халат вместе с мантией оказались полностью сброшены, целиком обнажая белоснежное изнеженное тело. Взгляд сразу зацепился за след собственных зубов Бинхэ у основания шеи, и в его рту тут же скопилась вязкая кисловатая слюна, проглотить которую оказалось непросто — пересохшее горло отдавалось лёгкой болью и першением. Поток пульсирующей крови вымыл все лишние мысли из головы, оставляя после себя только желание обладать этим на вид хрупким Учителем. О, он мог быть по-настоящему сильным и жестоким, но всё же его главным оружием всегда было слово. Бинхэ дёрнул Цинцю на себя, заставляя встать на ноги, одним рывком сбросил с сидения трона мешавшиеся тряпки и лёгким движением заставил Цинцю встать на трон коленями, укладывая его руки на резную спинку. Теперь ему открывался прекрасный вид на аппетитные ягодицы, буквально умоляющие, чтобы к ним прикоснулись. И Бинхэ не стал отказывать себе в этом удовольствии, обхватывая их пальцами и слегка раздвигая, чтобы добраться до чуть приоткрытого отверстия. Цинцю немного прогнулся и отклячил задницу, предоставляя лучший вид и доступ к самой сокровенной части тела, доверяясь и пряча за волосами собственное покрасневшее от лёгкого стыда лицо. Стоило языку Бинхэ коснуться края отверстия, как рецепторы тут же наполнил терпкий, немного кисловатый привкус вязкой смазки, и из горла сам собой вырвался приглушённый стон. Касаться Учителя так, трогать его там, где никто и никогда не посмел бы, слушать его тихое ворчание — верх бесстыдства. Такого искусительного и желанного бесстыдства. Два пальца вошли легко, без всякого сопротивления мышц, и Бинхэ едва ощутимо задрожал, живо представляя, как эти горячие пульсирующие мышцы будут ощущаться членом. От вспышки острого возбуждения перед глазами будто на несколько секунд появилась белëсая пелена, и пришлось проморгаться и сосредоточиться, чтобы прогнать её и вернуть себе хотя бы крохи самоконтроля. Цинцю необходимо было подготовить, хотя и казалось, что течка позволила бы им соединиться телами прямо сейчас, не мешкая. Язык вновь прижался к краю рефлекторно поджавшегося отверстия и толкнулся чуть глубже, задевая влажные от смазки пальцы, которыми методично, но споро растягивал Цинцю, подготавливая для члена. Решив, что и пальцев будет достаточно, Бинхэ распрямился и придвинулся вплотную, почти прижимаясь к Цинцю сверху. Стоило погладить, приласкать небольшой бугорок внутри, как Цинцю выгнулся сильнее, шире расставил ноги и вцепился в спинку трона, выстанывая что-то нечленораздельное, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Бинхэ видел это не раз и мог отлично представить реакцию на подобные нехитрые манипуляции. Стоило добавить третий палец, и Цинцю застонал громче, прикусывая губу и оборачиваясь с полным ярости взглядом. — Хватит играться, действуй уже, — нетерпение, прикрытое злостью. Этому сочетанию невозможно было сопротивляться, и Бинхэ лишь кивнул, лукаво улыбаясь. «Кого вы пытаетесь обмануть, Учитель?» Пальцы покинули тело Цинцю с хлюпающим звуком, и Бинхэ потянулся руками к собственным штанам, расстегивая их и высвобождая член. Впервые увидев подобное «орудие», Цинцю малодушно заявил, что никогда это не подпустит к своей заднице, но после, в течке, самостоятельно насаживался на него, проклиная природу и огромные размеры альф. Бинхэ усмехнулся своим мыслям и приставил член к расслабленному отверстию, нажимая и медленно проталкиваясь внутрь сквозь сопротивление мышц. Тугое кольцо стиснуло головку, и Бинхэ зажмурился до звëзд перед глазами, дурея от ощущения первого проникновения, лишь усилием воли заставляя себя двигаться медленно и постепенно. — Тебе... Выслать отдельное приглашение? - Цинцю снова обернулся и смерил Бинхэ уничижительным взглядом, резко подаваясь бёдрами навстречу и принимая член сразу до половины. — Живее, щенок! Последние связные мысли мгновенно вылетели из головы, а из горла вырвалось громкое рычание. Одним движением бёдер Бинхэ загнал член до самого конца, до основания, на котором уже начал разбухать мягкий ещё узел, и замер на несколько секунд, переводя дыхание и постанывая от ощущения пульсирующих вокруг гладких стенок. Цинцю дал ему лишь эту небольшую передышку и сам чуть снялся с члена, тут же до упора толкаясь назад, принимая всё, что хотел получить. С его губ сорвался тихий стон, шумом крови в ушах отразившийся в голове Бинхэ. Он всегда был таким властным, всегда сам предпочитал брать то, чего хотелось, но сейчас Бинхэ решил не идти у него на поводу и сделать всё так, как хочет сам. Толчки были медленными и размеренными, дразнящими, и хотя Цинцю старался ускорить этот темп, Бинхэ не позволил этого сделать, стискивая его бока и ограничивая в движениях. Взгляд, которым наградил его Цинцю, можно было отправить на тот свет целую страну. Яростный, непокорный, злой и сулящий самые страшные кары небесные. Бинхэ ничуть не ускорился, продолжая методично двигать бёдрами, с отдельным удовольствием следя, как член погружается в глубину горячего тела и тут же показывается обратно, как колечко мышц чуть вытягивается следом, не желая отпускать законную добычу. Цинцю был жаден. Очень жаден до члена в такие дни, как этот. — Если ты сейчас же не ускоришься, я... — договорить он не успел, и его голос надломился от резкого толчка — Бинхэ и самому надоел медленный темп, так что он решил последовать желаниям Цинцю. Член почти покинул гостеприимное тело и тут же ворвался в него снова, шлепком кожи о кожу оглашая тронный зал. Бинхэ ускорился, его движения стали хаотичными и рваными, глубокие и размеренные толчки сменились быстрыми и частыми, и Цинцю застонал в голос, не стесняясь показать, что такой ритм пришёлся ему по душе. Бинхэ прижался к его спине грудью и прикусил так соблазнительно выглядевшее плечо, оставляя на нём след в виде отпечатка собственных зубов. Метка, оставленная в их первую ночь, призывно розовела в основании шеи, и Бинхэ не стал отказывать себе в удовольствии укусить именно туда, вновь заявляя свои права. Скулёж, достигший его ушей, и ответная дрожь были, пожалуй, лучшей наградой за это. Блуждая поцелуями по шее и плечам Цинцю, Бинхэ оставлял свежие алеющие отметины, не переставая толкаться всё быстрее и резче, стараясь соответствовать самым притязательным запросам. После очередного толчка стенки настолько плотно обхватили член, что двигаться стало почти невозможно, и Бинхэ стиснул зубы, едва удерживая себя на грани лишь мыслью о том, что нельзя позволить семени выплеснуться внутрь. Цинцю задрожал и с хриплым стоном кончил, пачкая спинку трона, и это ещё сильнее подточило выдержку Бинхэ. — Сегодня... Я разрешаю тебе сделать это внутрь... Цени, щенок, — и глаза Бинхэ удивлённо расширились. Даже возбуждение отступило на несколько секунд, позволяя целому рою мыслей пронестись в голове. Они обсуждали это с самого начала. Цинцю не хотел детей, поэтому никогда не позволял кончать в него. Он же не хотел детей, верно? Не хотел, так почему же сейчас... Сама мысль о том, что у них будут дети, всегда приводила Бинхэ в состояние, близкое к помешательству. Их продолжение, наследники, плоть и кровь. Неужели Цинцю решился? Почему именно сейчас? Ответ на этот вопрос можно было получить позже. Возбуждение ударило в голову с новой силой, яйца поджались от напряжения, и всё тело напряглось следом. Их общий ребёнок. Цинцю согласен носить их дитя. Всего нескольких рваных движений хватило для того, чтобы излиться глубоко внутри, и распухший узел запер семя, не позволяя и капле не просочиться наружу. Бинхэ потянулся к животу Цинцю и прижался к небольшой выпуклости в самом низу, бережно лаская это место и прикрывая от всего мира. Их ребёнок будет спать здесь. От одной мысли об этом губы растягивались в радостной улыбке, а сердце щемило от нежности. Цинцю тихо фыркнул, но накрыл его руку своей, чуть поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем, и повернулся, выгибаясь, чтобы дотянуться до таких желанных сейчас губ. Бинхэ притянул его ещё ближе к себе и с улыбкой сказал: — С первого раза могло и не получиться, так? *** Победа была лишь вопросом времени, и через полгода Бинхэ триумфально вошёл в столицу, а затем и во дворец, даже не пытаясь скрыть, как сильно торопится. Трон не пустовал. Бинхэ усмехнулся и одним коротким жестом приказал страже караулить за пределами тронного зала, наполненного насыщенным запахом чая с примесью чего-то мягкого, молочного. Богатые одежды не могли скрыть уже совершенно очевидный живот, и уже только это осознание поселилось в душе Бинхэ довольством и счастьем. У них всё же получилось. — Вернулся, значит. Видимо, не судьба мне побыть даже регентом, не то, что Императором, — слова Цинцю сочились ядом, но в его глазах среди напускного безразличия и досады теплилась искра нежности. Бинхэ зачарованно приблизился к нему и склонился, жадно целуя эти ядовитые губы и укладывая руки на выпуклый живот Цинцю. — Зато ты будешь самой чудесной Императрицей, Учитель.