связанны секундами вечности.
29 декабря 2024 г., 21:06
Дима напрягает все дедуктивные способности, но слишком не хочет или слишком не верит. Что-то одно из двух, а что именно он не знает. Журавлёв откидывается на спинке кресла, охватывая взглядом часть заснеженной улицы, на которую открывался вид из маленькой, уютной кофейни.
Завтракать семьями ну или почти вошло уже почти в традицию, живя рядом это осуществляется с неимоверной легкостью. Только в последнее время с Олесей что-то не так ни кофе, ни вот это любимое кубанское — культурно покурить кальян, ни вот это русское изобилие различными алкогольными напитками — на мероприятиях или обычных встречах. Странно…
Вот нихуя непросто, если признаться честно. Одно слово меняющие жизни двух людей кардинально вертелось на кончике языка — оседало. Хотя, с другой стороны, зная Олесю — она могла взять аскезу от всего вышеперечисленного или звезды с Луной, Меркурием — воедино собрались, и на консилиуме сказали ей, что если она перестанет делать вышесказанное, то… короче, что-то хорошее и великое светлое будущее будет.
Журавлёв шумно выдыхает, массируя виски. Две недели… две чертовых недели он пытается понять, что с ней. А вот опять же, с чего Заяц так по-идиотски улыбается две недели? У Димы один вердикт и менять он его вовсе не собирается. Из хаотичного потока мыслей выбивает знакомый голос.
— Дима — где-то радостно и тепло собственное имя вырывается из чужих уст. Журавлёв по инерции обнимается, в щеку целует и только что пришедшему Загайскому руку жмёт. Журавль слишком пристально наблюдает, пока Максим отодвигает стул для Олеси.
Журавлёв отпил остатки кофе, густая, обжигающая жидкость немного успокоила его взбудораженные нервы. Две недели загадочного поведения Олеси и столь же загадочных улыбок Зайца — это уже слишком.
— Как вы, друзья? Что нового? — Дима расплывается в игривой улыбке, слегка щуря взгляд. В его глазах читается немая просьба, немое желание узнать и знать это, а не обвинять себя в том, что он себя накрутил. Вот была бы рядом Лена…
Олеся губы поджимает, нервно сглатывая и глаза прикрывает. Журавлёв уже за странность считает, когда Загайский заботливо её ладонь накрывает, слегка большим пальцем поглаживая, и в карих какое-то беспокойство читается. Даже с Диминого угла обзора девушка, кажется, бледной.
— Дим, со вчерашнего ничего не поменялось. Съемки… — Макс подхватывает инициативу и добавляет волнующее душу Минских слегка.
— Да, только у ОТЫДО шанс появляется вернуться и мы…
Дальнейшие Дима слышал, но по большей части это тонкости взаимоотношений с Шеминовым, охваты и прочее, которое сейчас меньше всего его волновало.
— Макс, я так рад за тебя, ребят. Серьёзно. — Заяц словно в подтверждении его слов кивает и понимающе улыбается.
— Дим, а Лена? — Олеся слегка хмурит брови и выжидающе смотрит на него.
— А она в Питер с подругой уехала, завтра вернутся должна. Олесь, так она же это говорила, разве нет? — Дима рассматривает со всей бдительностью, как меняются эмоции на её лице и мимика.
— А, блин, точно забыла. — Иванченко произносит интонацией в стиле хихик.
Забывчивость — признак… Нет, только не в этом случае. Она на пару с Максом забывают, что было вчера. Дима слегка иронично усмехается.
хоть этого и быть не может слишком рано, прижатой к её животу, еще не сформировавшийся, но уже такой родной, маленький человечек.
Его взгляд, наполненный нежностью и трепетным восхищением, был прикован к её лицу. Олеся, расплакавшись, прижалась к нему, вдыхая знакомый, любимый запах его кожи. В этот момент мир вокруг них растворился, оставшись лишь они двое и волна неизмеримой радости, омывающая их с головой.
— Мы станем родителями, бусь, — прошептала Олеся, её голос еще дрожал от нахлынувших эмоций, но уже звучал твердо и уверенно. — Представляешь? У нас будет ребенок… наш ребенок.
Максим провел пальцем по её щеке, вытирая слезы. Его глаза сияли. Он не мог подобрать слов, которые могли бы выразить всю гамму чувств, переполнявших его. Это было больше, чем счастье…
Они стояли так несколько минут, просто обнимаясь, наслаждаясь этим невероятным моментом. Потом Максим опустился на колени, взял её руки в свои и внимательно, с любовью, рассматривал каждую линию на её ладонях.
— Я так тебя люблю, Олеся, — прошептал он, голос его срывался от нахлынувших эмоций. — Это… это лучшее, это… — Заяц слегка нерешительно, но все-таки коснулся губами живота девушки.
Олеся улыбнулась, её глаза блестели от слез. Она гладила его волосы, чувствуя, как его тепло проникает в самое сердце.
Иванченко в тот вечер умиляло, когда она вышла из ванной комнаты он рассматривал снимки узи и осторожно касался пальцами.
— Лисёнок, спасибо тебе. Я самый аху… счастливый. Я люблю вас… двоих… сильно. — он накрывает её губы своими, вкладывая всё то, что не выразить словами.
***
— Шаст, да я тебе говорю. — Дима пробирается сквозь снег к своей машине попутно стряхивая снежные хлопья, которые окутывали несмотря на то что февраль. — Дим, да не может. Это слишком просто. — Да, ты что блять? Слишком просто? — Ладно, сложно. Может тебе показалось? — Слушай, если не веришь, то давай пари? — Я заинтригован. Так… — Так, давай если я прав, то ты… ладно, давай пока обусловимся желанием. — Ага, то есть если я не прав, то я исполню твое. — Да, да. Волю первую мою — ты исполнишь, как свою. — А чего ты хочешь? — Хоть казну, хоть чин боярский, хоть коня с конюшни царской. Не хочу я ничего. — Заебал, сказочник. — Я в роль вживаюсь. — А к тебе это какое отношение имеет? — Может я крестным буду? — и лучше бы он этого не говорил, пока Антон перечислял все кандидатуры. Дима пожалел о своем вскользь брошенном слове. — Всё, душнила. Давай, согласен? — Согласен, приедешь — разобьём руки, чтобы всё по канону было. — Ну это важно, конечно. Всё, я еду.***
— Зай, ты как? — Макс опирается на косяк двери и даже тон его не сулит ничего весёлого и беззаботного. — Тяжело, — прошептала Олеся, прижимаясь к холодной плитке стены. Её лицо было бледным, губы безвольно приоткрыты, а капли пота блестели на висках. Тошнота, начавшаяся ещё час назад, не отпускала, скручивая её в тугой узел. Макс, видя её состояние, поспешил подать ей стакан воды с лимоном. Она сделала несколько жалких глотков, но это мало помогло. — Может, вызовем скорую? — предложил Макс, его голос звучал напряжённее, чем он хотел. Беременность протекала, в целом, нормально, но последние дня два были отмечены тошнотой и слабостью, усиливающейся с каждым днём. Он читал форумы, статьи, перерыл весь интернет в поисках информации, но все советы сводились к «побольше отдыхать» и «правильно питаться», что в данной ситуации казалось Максу издевательством. Олеся покачала головой, слабость пронзила её с новой силой. — Нет, скорую не надо. Просто… плохо. Пройдёт. — Он знал, что это не совсем правда. Он видел её страдания, видел, как бледнеют её губы, как дрожат руки. Он пытался быть сильным, держаться спокойно, но внутри его терзала паника. Перспектива чего-то плохого, какой-то угрозы для Олеси и малыша, наполняла его ледяным ужасом. Макс осторожно обнял Олесю, прижимая к себе. Её тело дрожало, как осиновый лист. Он почувствовал, как сильно она сжалась, словно пытаясь защитить что-то хрупкое и бесценное внутри себя. Он гладил её по волосам, шептал успокаивающие слова, хотя сам был на грани нервного срыва. — Дыши, лосёнок, дыши ровно. — повторял он, наклонившись к её уху. Его голос был тихий, спокойный, почти гипнотический. Он старался сосредоточиться на её дыхании, на её сердцебиении, пытался передать ей хотя бы частичку своего спокойствия. Сердце колотилось в его рёбрах, как бешеное. Он чувствовал её хрупкость, её беззащитность, и это сводило его с ума. Тошнота, казалось, выжимала из Олеси последние силы. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым. Макс ощутил, как её тело стало холодным, липким от пота. Страх сковал его изнутри. Он знал, как они планировали это, как мечтали о нём, как с трепетом ждали ультразвукового исследования. Теперь же, вместо радостного ожидания, его наполнял ужас. Что, если что-то не так? Что, если… Он встал, чувствуя себя беспомощным, словно насекомое перед стихийным бедствием. Его взгляд упал на телефон, лежащий на тумбочке. Рука сама потянулась к нему и в этот самый момент Олеся слабо застонала. Он обернулся, увидев, как её лицо исказила гримаса боли. Она сжала его руку, пальцы вцепились в него, словно в спасательный круг. — Макс… — прошептала она, голос еле слышен — мне… очень больно… Загайский сел рядом, обнимая её, стараясь передать ей хоть немного тепла и уверенности. Он говорил с ней, рассказывал что-то невнятное, просто чтобы слышать её дыхание, просто чтобы знать, что она ещё рядом. Он взял её за руку, чувствуя, как дрожит её тело. Его рассудок отказывался работать правильно. Его страх превратился в целеустремлённость, в ощущение бесконечной ответственности. Он взял телефон, руки дрожали так сильно, что он едва набрал номер скорой помощи. Пока он объяснял диспетчеру ситуацию, он крепко держал Олесю за руку. Голос диспетчера звучал спокойно и профессионально, но Загайский чувствовал, как внутри всё сжимается от страха. Он ответил на вопросы, рассказал о симптомах, о бледности, о боли, о тошноте, которая не отступала уже несколько часов. Его голос дрожал, он едва мог связно говорить. — Скорая уже выехала, — монотонно произнес диспетчер. — Постарайтесь поддерживать девушку в спокойном состоянии. Вот, как нахуй поддерживать в спокойном состоянии? Где инструкция? А если вдруг, что, то чем он поможет? На собственное недовольство времени не было, в голове это пронеслось мимо, чтобы не утопать в мыслях о том, что… Макс положил трубку и снова обнял Олесю. Он гладил её волосы, шептал слова утешения, хотя сам нуждался в утешении не меньше, чем она. Он чувствовал, как течёт время, каждая секунда тянется вечно, каждая минута наполнена мучительным ожиданием. Он смотрел на её бледное лицо, на капли пота на висках, и молился, чтобы всё было хорошо, чтобы всё осталось в прошлом. Он держал её за руку, чувствуя слабый пульс на её запястье, и повторял себе, что всё будет хорошо, всё будет хорошо. Внезапно Олеся закашлялась, прикрыв рот рукой. Когда она отстранилась, на её ладони была красная кровь. Макс вздрогнул, его глаза расширились от ужаса. — Олеся, бля! — прокричал он, в голове пронеслась целая буря мыслей. Что происходит? Что это было? Ему казалось, что время остановилось. Максим резко поднялся, его сердце колотилось, как бешеное. Кровь на ладони Олеси была яркая, алая, и он понял, что это не просто кашель. Паника сдавила его горло. Он слышал только свой стучащий в ушах пульс. Иванченко прижалась к нему, её дыхание стало частым и поверхностным. Лицо побелело ещё больше, губы посинели. Он поддержал её, стараясь придать ей как можно больше спокойствия, хотя сам был на грани паники. Он повторял ей на ухо ласковые слова, гладил волосы, пытаясь передать ей хоть какую-то долю своего беспокойства, своей любовь, своего желания защитить. Звук приближающейся сирены стал уже не маяком надежды, а напоминанием о безжалостной реальности. В ушах стоял гул, в голове пульсировала боль. Когда приехала скорая, медики быстро оценили ситуацию. Они быстро и профессионально осмотрели Олесю, задали Максу вопросы, которые он с трудом выдавливал из себя, задыхаясь от страха и испуга. Его трясло от холода и одновременно сжигало от незнания. Его мир сузился до бледного лица Олеси и суетливых движений врачей. Олесю уложили на носилки, и Загайский пошёл вслед за ней, едва переставляя ноги. В скорой было душно и пахло медицинскими препаратами. Он вцепился в руку Олеси, чувствуя её слабый пульс, словно ниточка, связывающая его с жизнью. — Бусь, всё хорошо. — она еле держала глаза открытыми, не отпуская его ладонь, хотя он и сам не собирался. Максим что-то нечленораздельно мычит в ответ, слабо кивая. Хорошо, какое блядь хорошо? Все его мысли были сосредоточены на ней, на её состоянии, на надежде, что всё будет хорошо. В голову лезут мысли о плохом исходе, но он отгонял их, заставляя себя верить в лучшее. Ему казалось, что вечность сжалась в этих несколько минут поездки. В приемном отделении больницы царил хаос, организованный и эффективный хаос, свойственный местам, где жизнь и смерть играют в опасную игру. Олесю тут же переложили на каталку и покатили в сторону реанимации. Максим следовал за ней, словно тень, его ноги едва слушались. Врачи, словно пчёлы вокруг улья, суетились, задавая вопросы, проверяя аппараты, их лица были сосредоточены, но не лишены сочувствия. Запах лекарств и антисептиков был настолько сильным, что щипал в носу, но Максим его почти не чувствовал, его всецело поглотила тревога. Он сидел на жестком стуле в коридоре, сжимая в руках мятую салфетку, пропитанную холодным потом. Каждая секунда тянулась бесконечно долго, каждый шорох, каждый скрип тележки, каждый голос. Он пытался вспомнить все, что произошло: внезапная слабость Олеси, резкая боль, его собственный ужас… Мысли метались, путались, напоминая клубок неразвязанных ниток. Он представлял себе крошечный комочек жизни, зародившийся внутри его самого любимого человека, и страх перед его возможной утратой сжимал его сердце в тисках. А всего лишь месяц назад… Кажется это было в двадцатых числах января.***
— Родной, ты дома? — Олеся скидывала с себя обувь и верхнюю одежду, после проходила по коридору квартиру. — Привет, зай, — Макс поцеловал её в щеку, заметно удивлённый её необычному напряжению. — Что-то случилось? Олеся глубоко вздохнула, стараясь найти нужные слова. Она вытащила из сумки снимки УЗИ, держа их как самые ценные реликвии. Её руки дрожали. Фотография маленького сердечка, пульсирующего на экране аппарата, казалось, излучало тепло и жизнь. — Бусь… — прошептала она, голос её срывался. — У нас будет… ребенок. Он внимательно рассмотрел снимки, его взгляд постепенно смягчался, сменяясь немым удивлением, затем нежностью и нескрываемой радостью. Его рука медленно опустилась на её живот, лёгким движением словно проверяя на наличие. — Олесь… — прошептал он, голос его срывался от эмоций. — Это… это правда? Она кивнула, слезы налились в глаза. Страх отступил, сменившись волной нежности и любви. Она показала ему положительный тест «беременна +1» — Зай, родная, я очень счастлив. — Максим крепко прижал Олесю к себе, кружа её в легком вихре. Её смех, звонкий и счастливый, рассеивал последние тени сомнений и страхов. Он чувствовал, как бьется под его ладонью,***
Час, два… время потеряло всякий смысл. Наконец, показался врач. Он остановился перед Максимом, в его голосе слышалась надежда. — Значит так, Олеся Иванченко? — Макс поспешно кивнул. — С девушкой все будет хорошо. Угрозы выкидыша нет. Кровотечение остановлено. Сейчас ей нужна покой и наблюдение. Беременность протекает нормально, учитывая обстоятельства. Ей сделали укол, чтобы предотвратить возможные осложнения. Девушка подвергалась стрессу он и стал причиной. Максим почувствовал, как напряжение спадает, как тяжесть на его плечах растворяется. Он встал, ноги еще дрожали, но теперь это была дрожь от облегчения, а не от ужаса. Врач продолжил: — Она сможет вас увидеть через несколько часов. Сейчас ей нужно пройти ряд обследований. Вам нужно подождать в зоне ожидания. Максим кивнул, не в силах произнести ни слова. Он сел обратно, чувствуя прилив слабости, но в этот раз это была слабость исчерпанного человека, избавленного от тяжкого бремени. Спустя время Олеся вышла. Она выглядела бледной, но глаза её сияли, наполненные невыразимой радостью и облегчением. Максим бросился к ней, сердце бешено колотилось в груди. Он хотел обнять её, прижать к себе, но остановился, опасаясь причинить боль. Олеся сама шагнула к нему, и он заключил её в объятия, чувствуя хрупкость. — Всё хорошо, — прошептала Олеся, прижимаясь к нему. Голос её был слабый, но уверенный. — Спасибо тебе, Максим. Он уткнулся ей в волосы, вдыхая едва уловимый аромат её кожи. В этот момент весь мир исчез, остались только они двое, и их маленькая, ещё не родившаяся жизнь, которую они сумели спасти. — Я не смогу без тебя… без вас. — пробормотал Максим, голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. Олеся погладила его по волосам, успокаивая, как маленького ребёнка. — Всё хорошо, Бусь — повторила она. — Всё будет хорошо. Мы справимся. Загайский сильнее к себе прижимает, вовсе не желая отпускать ни на миг. — Я люблю тебя, слышишь? — голос несвойственно хрипит, к глазам подступают дурацкие слёзы. — Я тоже тебя люблю, спасибо. — Олеся утыкается носом в его шею, вдыхая родной запах и постепенно успокаиваясь в его родных объятиях. Он и хочет спросить за что спасибо, но…***
Максим осторожно поднялся, стараясь не потревожить Олесю, всё ещё сладко спящую в его объятиях. Солнечный свет, пробивающийся сквозь тюлевую занавеску, мягко освещал её лицо, подчёркивая нежный румянец на щеках. Он провёл пальцем по её волосам, чувствуя, как нежно шелковисты они на ощупь. Вчерашний страх отступил, оставив после себя только сладкое облегчение и нежность. Он встал, тихонько вышел из палаты и направился в коридор. Белые стены, которые так утомили Олесю, казались ему сейчас символом надежды и спокойствия. Вспомнив её слова, Максим почувствовал укол вины. Он так мало сделал, чтобы облегчить её страдания, всё это время только и делал, что держал её за руку, вдыхая запах её волос и шепча слова поддержки. Он зашёл в небольшую комнату отдыха, где стоял автомат с кофе и несколько кресел. Налив себе чашку крепкого кофе, Максим сел в кресло и задумался. Вчерашнее спасибо Олеси звучало странно. За что? За то, что он просто был рядом? За то, что переживал вместе с ней? Или за что-то большее, что-то, о чём он догадывался, но не хотел озвучивать? Он вспомнил, как она сжимала его руку, как её дыхание срывалось, как блестели слёзы на её глазах. Вернувшись в палату, он увидел, что Олеся уже проснулась и сидела, опираясь на подушки. Её глаза были немного опухшими, но в них светилась тихая радость. Максим подошёл к ней, поставил чашку зеленого чая на тумбочку и нежно обнял. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и уверенно, хотя внутри его всё ещё трепетало от волнения. — Лучше, — ответила Олеся, прижавшись к нему. — Спасибо тебе, за всё. — Он молча поцеловал её в лоб, чувствуя, как тепло её тела проникает сквозь его одежду. Белые стены больницы стали казаться менее стерильными, менее бездушными. Они были просто белыми стенами, фоном для их маленькой истории любви, истории, которая только начиналась, истории, в которой уже присутствовала их маленькая не родившаяся жизнь, жизнь, которую они вместе спасли, жизнь, которая связывала их сильнее любых обстоятельств. И этот маленький комочек счастья, заключённый в её животе, был самым ярким доказательством их любви и взаимной поддержки. Максим начал покрывать поцелуями её тело. Олеся тихо застонала, чувствуя, как напряжение медленно улетучивается. Его пальцы нежно скользили по её руке, поглаживая кожу, словно успокаивая её и заодно успокаивающего себя. ещё сильнее. Её пальцы вцепились в его волосы, словно боясь отпустить. Она чувствовала его тепло, его силу, его защиту. В эту минуту она была абсолютно безопасно, окружена любовью и заботой.***
— Так. — Ты заебал тактать, подожди, Дима, чуть-чуть хотя бы. — Так я же итак знаю. — Дима спокойно ответил, даже не подняв взгляд от чашки. Его хладнокровие бесило Максима ещё больше. — Сделай вид, что ты удивлен. Или не делай… — Макс махнул рукой, чувствуя, как напряжение сдавливает его грудную клетку. Он просто хотел хоть немного поддержки, хотя бы притворной. — Макс, расслабься. Сегодня о беременности узнает более широкий круг лиц, а это… волновало. — Дима, наконец, посмотрел на него, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие и слегка приобнял хахаля своей подруги. В то время, как Дима внутри ликовал, сегодня Шастун узнаёт о том, что скоро ему придется побыть джином. Журавлёв знал о больнице и о беременности, не только он один, к примеру уже знали Оля, Катя, Лена, но все держали язык за зубами по просьбе Олеси. Минские вроде не знали, хотя Шевелев точно знал. Когда Олесю и Макса все радостно поздравляли, особенно девочки со слезами, да Дима сам почти прослезился уж больно теплая речь у них была. Лишь гримаса Антона была немного странной. — Ну что ж? — Ну не удалось одержать мне победу в этом пари… И что у тебя там по желаниям? — У Димы ехидно загорелись глаза. А где-то сзади Заяц бережно держал её руку и гладил животик, а она облокачивалась на его плечо.
