Has anybody seen my soldier?

Джейсон видит знакомую фигуру впереди: Салим выделяется в толпе, манит к себе, как маяк, и Джейсон принимается отчаянно грести к нему против течения, игнорируя ругань людей, с которыми он сталкивается. Безуспешно: толпа уносит их всё дальше друг от друга. — Салим! Салим оглядывается — и это последнее, что видит Джейсон, прежде чем окончательно потерять его. Он находит закуток возле вывески, где можно остановиться, и снова вглядывается в разноцветный поток людей. В глазах предательски печёт, а в горле застрял ком, который вот-вот задушит его. Мир был огромен, а судьба — насмешлива. Джейсон мог слышать, как она хохотала, когда посадила Салима на тот поезд у Колчека перед носом, или когда сам Колчек обернулся не вовремя, решив списать чужой оклик на больное воображение, — заставляя их дороги расходиться снова и снова. И вот теперь они вновь разошлись. Салим ускользал от него, и тем сильнее всё внутри болело от несправедливости, что казалось: поспеши немного, приди на минуту раньше, — и тогда-то точно успеешь, сможешь поймать за рукав и посмотреть в глаза человеку, чей образ успел почти стереться из памяти, но отпечатался в сердце, всё ещё верном своим словам. Джейсон сглатывает этот ком через силу; не для того он зашёл так далеко, чтобы сдаваться и опускать руки. И даже если сама судьба против того, чтобы они снова встретились, Джейсон готов надрать ей зад. Semper Fidelis, сука. Его мысленное ворчание прерывается, когда лицо Салима мелькает в просвете. Салим ищет его на том месте, где Джейсон стоял минутой ранее, пока его не снесло в сторону, и выглядит так потерянно, что глупое сердце Джейсона ёкает. То, что теплеет и поднимается у него в груди, похоже на вулкан. — Салим! — кричит он ещё раз и вскидывает руку. Просвет снова закрылся и Джейсон не знает, услышал ли его Салим на этот раз, но надеется, что увидит и сможет найти. Чертыхнувшись, он давит в себе желание броситься навстречу, — чтобы снова не разминуться, — стягивает с головы кепку и поднимает её в воздух в качестве ориентира. Салим находит его. Кажется, проходит вечность, прежде чем толпа выплёвывает его и выносит в небольшую тихую гавань, которую облюбовал себе Джейсон. Салим смотрит на него всё ещё потерянно и недоверчиво, как будто Джейсон вот-вот растворится в воздухе, как мираж, но взгляд теплеет с каждым мгновением. Вулкан в груди у Джейсона бурлит и вот-вот взорвётся. — Джейсон. — Салим выдыхает его имя и делает ещё шаг вперёд. Джейсон напяливает наспех кепку и раскрывает руки навстречу. Их притягивает друг к другу, как магнитом. Они сталкиваются телами, конечностями и сплетаются в крепких объятиях, отказываясь отпускать друг друга, чтобы не потерять снова. Криво надетая кепка сваливается, но Салим умудряется поймать её до того, как её отнесёт толпе под ноги. Джейсон плюёт на всё и на всех и зарывается носом в воротник чужой рубашки, после чего глухо мычит туда что-то нечленораздельное, но передающее суть. Похлопывает по спине пару раз, чувствуя под ладонью — крепкие мышцы, над ухом — смешок и шумные вдохи-выдохи, в груди — заполошное сердцебиение: не различить, своё или чужое. И весь проделанный путь наконец обретает смысл. Вот он, Салим — жив, сукин сын, здоров и сжимает его так крепко, что рёбра наверняка трещат (обещание не обниматься, данное под шумерским храмом, внезапно видится в новом свете). Салим смеётся снова, осознавая, и говорит больше для себя: «Живой!» — и Джейсон вторит ему: живой, живой, да, а теперь, может, отпустишь, а то мне нечем дышать?.. Когда Салим чуть ослабляет хватку, всё ещё не размыкая кольцо рук, и позволяет воздуху свободно проникать в лёгкие, — чужие запахи, дыхание, тепло окутывают его, туманным облачком застилают разум и дарят такое умиротворение, что Джейсону невольно хочется ущипнуть себя и проверить, не успел ли он всё-таки умереть. Пахнет дезодорантом, сигаретами, одеколоном, — никакой грязи, застарелого пота, крови и блядских вампиров. Никакой войны. До него не сразу доходит, что обниматься так долго, тем более уткнувшись носом в чужую шею, — странно и неприлично даже для друзей; а они, как бы ни хотелось думать обратное, — не друзья. Союзники, которые вместе прошли через некоторое дерьмо. Соратники. Это слово уже более близко по значению, но его всё ещё недостаточно. Однако Джейсон так рад видеть Салима живым, здесь, вдали от ужасов подземелья и над землёй, что ему всё равно: он может стоять так вечно и готов хоть сейчас уронить скупые мужские слёзы, — и плевать, кто что подумает. В конце концов он отрывается от шеи и просто кладёт подбородок на плечо, но Салима, кажется, ничего не смущает: он всё так же держит Джейсона в объятиях и шепчет: — Альхамдулиллах.* Набор звуков смутно знакомый, но Джейсон понятия не имеет, что это значит. Догадывается по интонации, по крепким рукам на своей спине, чуть сминающим футболку, по козырьку кепки, упирающемуся в рёбра; по облегчению, что сквозит в чужом шёпоте на выдохе. — Ага, — издаёт неловкий смешок. — То же, что ты сказал. И сам думает: «Слава Богу».