Если вы хотите жить, нажмите...

Цю Цинджи умирает. Пол превращается в каменные ступени, словно из воздуха растут ярко-алые ликорисы. Мимо ступают люди и звери, Цю Цинджи краем глаза видит их полупрозрачные ноги и лапы. Душа уходит в Диюй медленно, и он видит перед собой стену и стеллажи с книгами, видит искажённое болью лицо Ли Бина, злорадно-испуганный, всё больше потерянно-неверящий оскал И Чжихуа. Ему хочется стереть слёзы им обоим и наконец-то сказать, что теперь всё будет хорошо. План сработал, и нет в мире силы, которая могла бы его нарушить, нет человека или зверя, кто смог бы испортить созданный лично Цю Цинджи механизм очищения и избавления. Он сделал всё правильно. — Будет ли среди твоих жизней хоть одна, где я встретил бы тебя в старости? — спрашивает неуловимо-знакомый голос. Цю Цинджи поднимает голову. Смуглое красивое лицо отчего-то кажется родным, и в этой родственной связи есть что-то отличное от его связи с родителями или с Ли Бином, или с господином Ли. Цю Цинджи кажется, что когда-то он держал это лицо в ладонях, что он знает вкус спокойного изгиба губ. Он также знает, что никогда не целовал этого человека. Он бы помнил. Человек со смуглым лицом садится за его спиной, позволяет опереться на себя. Цю Цинджи напрягается лишь миг. Тело предаёт его, изгибаясь так, словно каждая мышца в его теле знает правильную позицию, и только разум мучается забвением. — Я знаю тебя, — говорит он и чувствует согласный кивок. Цю Цинджи ощущает прикосновение к затылку, но вместо гнева, страха или омерзения чувствует лишь покой и желание откинуть голову на чужое-родное плечо. Он так и делает. Медленно. Смуглая ладонь накрывает его горло без сжатия или опасности, лишь подсчитывая пульс. Цю Цинджи перехватывает пальцами открывшееся запястье и делает то же самое. Кровь бьётся под кожей, душа Цю Цинджи поёт, и песня эта ему не знакома. — Ты дорог мне. — Муж, — признаёт человек, как будто это возможно. Слово легко занимает своё место в череде имён, званий и позывных, громких окликов и шёпота, всего, что когда-либо обращалось к младенцу, рабу, другу, ученику, подчинённому, солдату и генералу. Цю Цинджи катает слово на языке и принимает его. — Хочешь ли ты жить дальше в этой жизни? — спрашивает человек. Таким голосом он мог бы спросить про завтрак или погоду за окном, но вопрос серьёзный, и Цю Цинджи думает. Хочет ли он жить? Цю Цинджи скучает по руке Ли Бина на своём плече, все эти годы скучал и едва ли последнее прощание смогло бы заменить боль разлуки. Он хотел бы познакомиться с человеком Ли Бина. Возможно, попробовать те пирожные, которые они когда-то ели вместе. Извиниться перед родными умерших и перед Шангуань Цинь, в первую очередь за трудности в работе, во вторую — за её отца. Сожаления крохотными острыми камнями лежат на его сердце, но нет ничего, что Цю Цинджи хотел бы сделать, если останется жить. Существуя ради возмездия, он едва ли ожидал, что для него возможно «завтра». — Мне каждый раз хочется уничтожить императорский двор, — говорит человек, и Цю Цинджи улыбается его словам, как давно постаревшей шутке. Пауза облегчает раздумья, смех тонкой бронёй защищает сердце. Знает ли этот человек, что Цю Цинджи это нужно? Сколько раз волшба его слов оберегала от пучины мыслей? А сколько разила безжалостно, как врачебный нож? — Но ты просто найдёшь другой способ убить себя во благо чего-то другого. — Так оставь меня, — говорит Цю Цинджи, и руки, давно покинувшие его горло и лежащие на талии, сжимаются крепче. От них распространяется жар и покой. — Как мне тебя звать, муж? — Как хочешь, — отвечают ему. Человек, явно довольный, слегка ослабляет хватку. — Бэйюань… нет, Цинджи. Ты хочешь жить? — Есть ли у меня выбор? — Есть. Цю Цинджи откуда-то знает, что муж прав. Он смотрит вдаль, туда, где его друг и случайно приручённое ядовитое существо бьются друг об друга двумя взбешёнными кошками. Шипение и грохот пробирается даже в междумирье. Цю Цинджи тянется к переносице, чтобы привычно смириться с головной болью. Знать бы только, почему эта боль вместо стремления к отдыху, наоборот, тянет его к жизни. Муж смеётся. Цю Цинджи закатывает глаза. И кивает. — Я провожу тебя, — говорит муж. Помогает подняться. Крепкая хватка больше касается с нежностью, чем уберегает от падения. Цю Цинджи наконец-то видит его, всё ещё знакомого незнакомца, в тяжёлых одеждах и с посохом, которым можно с одинаковым успехов колдовать и сокрушать врагов. — Идём, муж. — Идём. Цю Цинджи возвращается с того света и надеется, что увидит своего человека ещё раз.