👉👌
31 декабря 2024 г., 19:20
Если бы Годжо спросили, с кем бы он хотел потерять свою девственность, он бы ответил без раздумий: Сугуру Гето. Нечего и гадать.
Он определился уже давно. Быть может, неделе так на третьей их совместного обучения, и с этой идеей свыкся довольно быстро (со своей ориентацией, впрочем, тоже). Однако же с Гето всё было сложнее, чем с распознанием собственных предпочтений.
Гето был… неоднозначен.
Те, кто имели честь знать Гето лично, непременно подтвердили бы, что эта характеристика ему подходила как нельзя точно. Понять, что у того на уме даже в самых будничных ситуациях бывало задачкой не из простых, чего уж там говорить о каких-то глубинных чувствах.
Но это всё отвлечения.
В общем, достаточно будет сказать, что Годжо спешил говорить с ним о чувствах не больше, чем спешил он приводить в исполнение свои планы по избавлению от статуса девственника. Докучали ему лишь в какой-то момент обострившиеся подначивания Мей-Мей из разряда «я вижу, как ты на него пялишься, попробуй ты уже хоть что-нибудь». Но и те больше вселяли тупую досаду, чем капали на нервы.
И когда только он прокололся настолько, что теперь «смотришь в его сторону» превратилось во «влюблённо пялишься»?
Загадка…
Пожалуй, будь Гето попроще, Годжо давно бы уже испытал на нём своё врождённое обаяние. (Не поймите неправильно — он пробовал, и не раз; но так, вполсилы. Не на полном серьёзе, иначе говоря). Будь Гето попроще — проще было бы и всё, что его касалось.
Но Гето был неоднозначен…
А ещё у Гето была (и есть) охренительная, просто фан-та-стич-ней-ша-я задница. (как бы так, между делом).
Между делом Сатору Годжо её и подмечал: между делом на физкультуре, между делом на практике, между делом в душе между тренировками…
Чёрт его побери, такую задницу нужно смело заносить в список достоинств, а не прятать в безобразные штаны. Таким, чёрт возьми, стоило бы гордиться!
Но и это всё не о том…
В общем, если бы Годжо спросили, кому бы он радостно и безвозмездно подарил свою девственность, он бы и дважды не подумал. Претендент в его понимании имелся только лишь один.
И Годжо даже представлял. Не раз. И даже… не два.
Ему нравилась идея развлечений в общем душе: в спешке, под напором воды, член к члену… Сценарий простейший как три копейки, но вставало у него каждый божий раз без исключения.
— Если так тебе неймётся, — бросает в бессчётный раз измывающаяся над ним Мей-Мей, — пригласи его на свидание — тебе же выгоднее будет. Как по мне, так он даже не удивится. Уже все вокруг знают, по кому ты сохнешь. Даже Нанами. Понимаешь, насколько это очевидно?
В закатных лучах под конец вечерней смены волосы её отливают розоватой бронзой, когда она, деланно посмеиваясь, потряхивает своим высоким хвостом.
— Да-да-да, — подпирающий подоконник копчиком Годжо отмахивается от советов (между прочим, вполне себе дельных), как от назойливой мухи, — когда-нибудь. Ага. Обязательно. Все-е-енепременно.
Слова тянутся из него, как фанты из шляпы — одно за другим, но интонацией свою нерешительность прятать он особо и не старается.
— Неужели тебе не хватает смелости?
— Мне? Смелости?..
— Ну а кому ещё? — Мей-мей, повторяя жест, пренебрежительно машет в его сторону своей хрупкой ручкой.
— Берёшь на слабо?.. — Годжо приспускает оправу тёмных очков, и в голубых глазах его разгорается спонтанный азарт, — Спорим, я приглашу его вот прям… сегодня же?
— Ну-ну. — чародейка кривит губы в своей коронной усмешке и снова машет на него рукой.
— Не веришь мне? — хмыкает Годжо. — Вот увидишь, завтра у меня будет свидание с Сугуру Гето. Хочет он того или нет!..
***
И Годжо, верный своим азартным обещаниям, этим же вечером обнаруживает своё неспокойное тело под дверью комнаты никого иного, как Сугуру Гето собственной персоной. Он дважды заносит кулак, не решаясь постучать, и дважды останавливает себя в несчастных миллиметрах от двери. Двухметровым маятником покачивается на каблуках, взвешивая разумность своего решения, словно на весах Фемиды: «Постучи — и, возможно, фантазии дрочки на двоих однажды воплотят себя в реальность». «Не стучи — и Мей-мей тебя на смех поднимет своими «струсил» и «так и знала»». Одна из чаш висит непростительно низко, так что Годжо решает, что других вариантов у него не остаётся. Кулак его беспардонно для позднего часа барабанит в дверь, пока на губах устраивается фирменная не то улыбка, не то усмешка. Камуфляж. Чем бы всё не обернулось, у него есть верный камуфляж. Сугуру открывает мгновенно. Выглядывает в коридор, весь на вид домашний, в противовес Годжо в его помявшейся за день рубашке. Волосы собраны, на плечах — свободная футболка, ниже — на размер-другой большеватые штаны и тапочки с открытыми носами. Заспанным не выглядит — уже хорошо, значит, не сильно и потревожил. — Сатору?.. Что же, визитом тот явно удивлён. Навряд ли обрадован, но удивлён — это точно. Годжо скалится, отвешивая поклон. Он давно уже научился вырабатывать обаяние по щелчку при любых обстоятельствах — это ему не ново, но всё же пока он прикрывается извечной бравадой, сердце в груди молотит так, что рёбра жмут. — Су-у-угуру!.. — улыбка подвесным мостом раскидывается по противоположным сторонам лица — всё шире и шире. Выходит едва ли искренне, ведь Сугуру в ответ на его зубоскальство лишь хмурит брови. — Чем… обязан визиту? — Спрашивает, дверь придерживая слегка приоткрытой — ограничивая гостеприимство до дверного порога. Сердце молотит так, что отдаётся в мозгах на ритмичный манер, будто бы шепчет «вали-вали-вали-вали!», но Годжо сердечные советы пропускает мимо ушей. — Хотел тут… — причмокивает он губами, снова качнувшись на каблуках, будто бы набираясь решимости перед тем, как с разбегу сигануть в бездну, — Хотел тут с тобой парой слов перекинуться, так сказать. — Подождать до завтра это… — Не может. — подсказывает Годжо утвердительным кивком. И, не дожидаясь приглашения, подталкивает дверь носком ботинка. Сугуру сдаётся (быстрее чем ожидалось!) и пропускает, не допытываясь. Очутившись на чужой территории, Годжо ощущает себя в равной степени победителем и проигравшим: своего он добился, как бы полпути пройдено. Только вот назад теперь пути отрезаны. Сердце всё никак не уймётся, пока он усаживается на край кровати, свесив ногу на ногу. Он откидывается назад на расставленные руки с видом что ни на есть непринуждённым. Осматривает комнатушку, будто бы впервые — ищет, за что бы зацепиться с подколом, тянет время как жвачку, которую впору бы выплюнуть. На ум как на зло ничего не идёт. И как только люди в чувствах признаются?.. Будь его воля — отослал бы свои симпатии бандеролью куда подальше без обратного адреса. Был бы здоровее. Никаких тебе сердечных заморочек, никаких тебе унылых стояков вечерами… Тянет он, видимо, слишком уж долго, потому как Сугуру, нарисовавшись перед ним со скрещёнными предплечьями, интересуется: — Так и чего ты хотел сказать? Ладно. Была не была. В конце концов — он же Годжо, чёрт возьми! — он всегда и всё сумеет свести в бестолковую шутку, если разговор загонит себя в тупик. — Я-я-я… — назревшая решимость языку не помогает: тот, зараза, как закостенел в самый неподходящий момент, — Знаю-знаю, это сейчас прозвучит вообще не к месту, но я хотел. Подумывал, точнее, позвать тебя-я… — На свидание? Сугуру улыбается сдержанно, и Годжо ощущает себя смотрящим в чёртово зеркало: вот как выглядят собственные улыбки со стороны, когда ситуация улыбок не требует. Когда истинной реакции по ним не разобрать. Годжо не имеет ни малейшего представления, прикалываются над ним или нет, и пялится в ответ в ожидании какой-никакой подсказки. — Да расслабься, — наконец выдаёт Сугуру, подавшись навстречу и хлопнув его по плечу, — шучу я. Годжо в такие моменты надлежало быть самым остроумным и шустрым на ответ, но в горле его — ком, а в голове — трескучая статика. — Шутишь? — только и находится он. — А вот я — нет. Сейчас или никогда, верно?.. Сугуру так и замирает с ладонью на его плече. Из глаз его вмиг пропадает усмешка, на смену ей приходят подлетевшие брови и чуть округлившийся рот. Ну вот и приехали… У Сатору уже заготовлен целый карточный веер из отмазок про «на спор» и про «заставили», и «ты бы видел своё лицо, вот умора-то!» — вытягивай не хочу. Но вытягивать он не торопится. Как бы поздно уже метаться, можно и подождать. Кончики пальцев холодеют, неуёмное сердце долбит теперь уже где-то в глотке, напрашиваясь на выход прямо здесь и сейчас. Чёрт возьми, когда же он в последний раз настолько нервничал?.. Сатору не уверен, что прецеденты случались. — Не скажу, что совсем уж не ожидал. — наконец заполняет молчание Сугуру. Округлившиеся губы его возвращаются в мягкую полуулыбку-полуусмешку. Он садится рядом, а на плече у Годжо задерживается согревающий отпечаток его ладони. — Созрел наконец-то. — добивает Сугуру как бы невзначай. K.O. Нокаут. Выносите ногами вперёд… Годжо наконец отмирает, возвращаясь в своему привычному амплуа; посмеивается, пусть и нервно: — Наконец-то?.. Это ты когда раскусить успел? — Давно уже, — усмехаясь этой своей сахарной усмешкой, Сугуру пожимает плечами, — Да ты не особо и прячешься. Тут уж без обид. — Никаких. — обещает Годжо. Обид у него и правда нет, есть только странное, покалывающее ладони облегчение, — То есть это было «да»? Про свидание-то. — Вполне себе. Сугуру поворачивается к нему лицом, и что-то во взгляде его заставляет температуру в районе щёк подскочить на градус-другой. Годжо вспоминает про дрочку в душе. Да. Именно с таким взглядом в его изголодавшемся воображении они дрочили друг другу в общественной душевой… До чего же странно видеть этот взгляд вживую. Ещё и так близко. — Как мило. Ты краснеешь. — подмечает Сугуру интонацией абсолютно ровной — констатирующей. И температура подлетает ещё на градус. — Тебе кажется. — Годжо напоминает себе про камуфляж и скалится своей улыбкой во все зубы. Только вот никчёмный камуфляж его хрустит надломленной корочкой крем-брюле, обнажая начинку. И Годжо, опираясь на руку всем весом, второй приспускает очки, прикрывая розовеющие щёки. Прячет те, словно оголившееся нутро. — И какие у тебя планы? — любопытствует Сугуру. И Годжо чудится, будто с каждой фразой он придвигается всё ближе. Но, возможно, у него просто понемножечку отъезжает крыша. — На тебя? — На свидание. — Ещё не думал. Думал только о том, как мы дрочим друг другу в душе на досуге. Но для первого свидания это будет, наверное, слишком. Сугуру, нисколько не смутившись, тянет гортанное «хм-м-м…», смахивает с лица свою прядь, заправляя за ухо, и разглядывает арлекинское лукавство в приподнятых уголках рта напротив. А Годжо только и может, что глазами пожирать каждое его движение. Без фильтра защитных стёкол Гето ещё горячее. Тут нечему и удивляться... — Для первого свидания — вполне себе в самый раз. — отвечает Сугуру. В голосе его жирной каплей собирается ни с чем не спутываемое возбуждение, а с губ ни на миг не сходит эта сладкая как патока улыбка. И Сатору кивком соглашается. Тем лучше — думает, — не придётся ломать себе голову, куда его приглашать. Сугуру ведёт языком по кромке приоткрытых губ, и Сатору следит за ним завороженно, точно под гипнозом... — Завтра экзамен, ты ведь помнишь?.. Вопрос выбивает из колеи, когда Сугуру тянется к его губам, зависая в несчастном сантиметре. Какой-то там экзамен не висит у Годжо даже на периферии сознания; сейчас сознание его сжалось тугой пружиной и застряло где-то между ног. — Нужно быть потише. Нанами точно готовится — не стоит ему мешать. Ты ведь умеешь быть потише?.. «Потише» шелестит ему в пылающее ухо вслед за мягко мазнувшими по щеке волосами. И Годжо невольно тянется за этим «потише» всем телом. Сейчас его не заботит ни Нанами с его зубрёжкой, ни какой-то там экзамен — теснота в штанах вытесняет из головы все моральные дилеммы без остатка. — Ничего не обещаю, но могу постараться. — беспомощно шепчет он в чужие губы прежде чем они начнут задавать ещё больше бестолковых вопросов… Целуется Сугуру также сладко, как и улыбается. Неумело, но смело и очень тщательно, восполняя недостаток опыта чистым напором. И Годжо упивается его губами, пока не откажет занывшая шея. А когда отказывает — перебирается к нему на колени, зарываясь пальцами в мягкость волос на затылке; наглаживает, точно полируя, скрытые под футболкой мышцы спины и плеч — докуда доберётся. Гето такой же вкусный, как в его воображении… Нет. Даже вкуснее. Такой же вкусный и такой же твёрдый на ощупь (и Годжо не сомневается — до самого твердого ещё предстоит добраться). Такой же крепкий, исходящий жаром… точь-в-точь как в его воображении… Сугуру хватает его за ягодицы с хозяйской бесцеремонностью, тянет на себя, пока оба не свалятся на кровать. И Годжо, пользуясь своим положением, тут же потирается об него стояком, прятать который у него и в мыслях не было — такие сюрпризы на «потом» не откладывают. Он смело перехватывает ладонь, отдирая от одной из ягодиц, и подтягивает к промежности. Теперь, когда мандраж улёгся, церемониться он не собирается. Сугуру подсказки не нужны, он с нажимом наглаживает его прямо через брюки, и Годжо глухо сопит ему в губы — до того ему хорошо. Он упивается ласками вперемешку с мокрыми поцелуями несколько мучительно долгих минут, пока пальцы его, не тратя времени понапрасну, вновь забираются Сугуру под футболку, лишь с третьей попытки донося до того желание её содрать. Он закатывает ту между их телами, забирается под неё отогревшимися пальцами, оглаживает сочленения мышц, точно незрячий с брайлевским текстом… Но Сугуру увлечён его губами настолько, что на мешающуюся футболку не обращает внимания. А когда же её наконец ликвидируют, Сатору отрывается полюбоваться и, не стесняясь, усаживается прямиком на чужую промежность, бесстыдно облапывая Сугуру уже глазами. На-ко-нец-то. Наконец-то можно не прятаться, не разглядывать это шикарное тело урывками в чёртовой раздевалке. Ну наконец-то!.. Знал бы, что всё так сложится — точно бы не затягивал. Сугуру смотрит на него захмелевшими глазами — двумя переполненными похоти озерцами, а пальцами разделывается с охранной системой на его брюках. Ремень, пуговицы, молния, бельё… Он управляется со всем одинаково быстро. Годжо готовит было шутку про практику, но прежде чем та успевает сбежать с языка, оголившийся член его накрывают ладонью, и чувство юмора вместе с чувством собственного достоинства в этот миг куда-то пропадает. Сугуру, сплюнув на ладонь, работает с ним с какой-то ювелирной точностью — знает, как проскользить, знает, где поднажать, будто бы не впервой. И от прикосновений его хочется позорно хныкать. — Давай… не так быстро… — просит Годжо на выдохе, и сам свой голос не узнает: трескучий, осипший, терпкий как высокоградусный саке. «Знал бы, что так пойдёт — передёрнул бы заранее» — умирает со стоном на губах очередная острота. Сугуру пьяно усмехается ему в ответ, и внезапно спихивает его с себя, всем весом прижимая к постели. Из Сатору будто весь воздух вышибает, когда тот, сдёрнув с него штаны, пока те не повиснут где-то у колен, забирается сверху, тотчас принимаясь за пуговицы на рубашке — снизу вверх; сосредоточенно, без единого звука. Годжо чувствует, как липнет к оголившемуся животу оставленный без внимания член, но не смеет портить момент своим нетерпением. Он тянет Гето за пояс спортивных штанов, и те без особых усилий поддаются, открывая голодному взору насыщенно-бурый член. Жилистый, с лёгким изгибом, металлическим колечком, продетым через уздечку, и завершающей картину пузырящейся жемчужинкой предэякулята — буквальной вишенкой на торте. Годжо сглатывает — шумно и очевидно. Таким его не кормила даже фантазия… Его так и подмывает ляпнуть что-нибудь непристойное, под стать ситуации грязное, но в голове — сплошная муть. Даже обычно бескостный язык подводит. Вместо непристойностей он лишь зачарованно пялится (периодически забывая дышать) на то, как Сугуру слезает с кровати лишь для того, чтобы сбросить их одежду в общую кучу на полу; а затем, широко расставив колени по обеим сторонам от его ног, не разрывая зрительного контакта, пузырящейся паутинкой спускает в ладонь слюну. Растирает ту по своей длине и прижимается ей — ну совсем как в мечтах! — к нетерпеливо содрогающемуся в ожидании члену Годжо. В этой широкой ладони, как тот и предполагал, без труда помещаются они оба, и Годжо протяжно стонет, как только влажная рука притирает их к друг другу с пошлым похлюпыванием. Прохладное металлическое колечко задевает его чувствительную плоть, добавляя ощущениям контраста, и Годжо словно прошибает электрическим разрядом. — Тш-ш… — шепчет Сугуру, и Годжо взглядом впивается в его шепчущие губы. От смены положения очки его снова заслоняют глаза, а губы Гето окрашиваются в сепию, но и это не мешает подмечать всей его красоты, — надо быть потише… Не забыл?.. Годжо согласно трясёт головой, точно марионетка на верёвочке; сейчас он с готовностью будет каким угодно — лишь бы ему засадили. Он подёргивается навстречу скользкой руке, бёдра его безвольно дёргаются в поисках фрикции, и Гето ему позволяет: сжимает пальцы тугим кольцом, прижимает их к друг другу так плотно, что должно бы сделаться больно. Но Годжо не больно — ему мало. Он хочет его целиком, без остатка, до последней капли... Но не знает, как попросить. Он всё ещё не до конца принимает то, что происходящее — не какой-то там мокрый сон, который будет преследовать его неотвязным миражом на несколько дней вперёд, а самая что ни на есть реальная реальность… От осознания сносит крышу не хуже чем от наплыва ласк, и Сатору выгибает шею, упираясь затылком в матрас. У Сугуру повадки дикой кошки: он движется с кошачьей грацией, разглядывает его с кошачьим прищуром, чуть склоняя голову набок. Точно пантера. Точно чёрная пума. Он тянется к его шее, точь-в-точь как хищник к добыче; обводит языком выступ торчащего кадыка, прихватывает губами кожу над яремной веной — там, где спрятать след сложнее всего, и Сатору передёргивает в плечах, прошибая точно от разряда дефибриллятора. Горячая ладонь уверенно работает на члене, пока губы смазанными поцелуями размечают шею вдоль и поперёк. Сугуру мельком, не задерживая фокуса, проходится по ключицам, раззадоривая кожу щекоткой от растрепавшихся волос, пока Сатору, забываясь в ощущениях, топлёным воском растекается по простыням, намертво прикипая к чужой постели. Фантазии с таким и рядом не стояли!.. В фантазиях его он всегда оставался собой — типично говорливым, острым на язык. Сейчас же всё, что срывается с губ — разбавленные свистящим придыханием полустоны, никакой тебе остроумности и в помине. Но его особо не заботит. И когда Сугуру вновь тянется к его губам, Годжо набирается смелости, пылко выдыхая им навстречу — просто и ясно, без лишнего юмора: — Давай. — шепчет, будто боится, что скажи он громче — спугнёт. Ему не нужно пояснять — Сугуру читает всё в его лице, как со страницы книжки. — Уверен?.. Годжо только и может, что судорожно кивать. За каждым словом, каждым действием его сквозит распалённое, начисто лишённое здравого смысла нетерпение. Будто времени у них не осталось, будто наутро — армагеддон, а это — последний шанс. И Гето не спорит, не переспрашивает — лишь, задержавшись ладонью на щеке, бережно подцепляет его очки и отставляет те на тумбочку. — Повернись. — говорит. И Годжо, словно только команды и ждал, поворачивается. Мандраж от разбушевавшихся нервов сменился дрожью в коленях от невыносимого, ни одним языком не выразимого возбуждения. И, выгибаясь высоковольтной дугой, уткнувшись лицом в подушку, Годжо признаётся, что готов. К чему угодно. На что угодно. Зачем угодно... Его не смутит ни неловкость своего положения, ни возможная боль, ни то, что под утро может сделаться стыдно. Жаль только, что он не сможет наблюдать, но и то как-то не слишком. Возбуждение достигло своего апогея, экстренно обесточивая все системы и перенаправляя энергию в единственное волнующее организм русло. С зажмуренными глазами ощущения открываются в новом свете: влажность тёплой слюны, жар постепенной наполненности, огнём геены адской пылающие мышцы, пульсирующие в такт судорожно заходящемуся сердцу… Он загнанно дышит в подушку, когда Гето, склоняясь к самому уху, напоминает ему быть тише интимным, вкрадчивым шёпотом, и Годжо обнаруживает в себе какое-то незнакомое прежде чувство и в этот момент не может подобрать ему названия. В голове умещается лишь одна мысль за раз, и эта мысль слетает с губ затравленным полухрипом-полушепотом: — Двигайся… — рычит он в подушку, не узнавая звучания своего голоса, — чёрт возьми, Сугуру… давай же… двигайся… Слова прорываются туго, размыкать губы не хочется. Хочется, чтобы его понимали безо всяких слов. И Сугуру понимает: не дразнит его ожиданием, не измывается над его положением. Он тактичен и, вероятно, столь же голоден. И за это Сатору безмерно благодарен (хоть и не сказал бы вслух, даже не будь его рот занят уголком подушки). Сугуру набирает удобный самому себе темп, не размениваясь на мелочи, положенные для первого раза. Удобно ли? Не быстро ли? Не больно?.. Чёрт с ним, с постельным этикетом!.. Годжо хочет его так, что срывает тормоза и возбуждение глушит любые намёки на здравый смысл. Кровать ходуном ходит под этим забойным ритмом, долбится о стенку изголовьем, сотрясает тумбочку с подскакивающими на ней очками, а у Годжо перед глазами пляшут звёзды. Поле зрения заплывает тёмным инеем, пальцы до побелевших костяшек вцепляются в простыни, губы безвольно выстанывают случайные непотребства, пока он помогает себе рукой. Сугуру впивается ему в шею, вслед за каждым касанием губ оставляя кляксы — яркие, как гранатовый сок; обводит языком выступающий частокол позвонков, от стриженного затылка и ниже, ниже, ниже — докуда позволяет дотянуться его увлечённое набранным темпом тело. Он облизывает его, словно пьёт, и пьёт, и пьёт, и не может напиться — так, что на спине не остаётся сухого места. Цепляет зубами выступы сведённых лопаток, когда Годжо на согнутых локтях выгибается навстречу его толчкам. Он зарывается носом в его волосы, притирается, вдыхая полной грудью, запускает по шее армады колючих мурашек и то и дело искусительно-тихо нашёптывает что-нибудь в самое ухо — так, что слышатся только звуки. Да и те перебивает надрывный скрежет сотрясаемой кровати. А когда руки Сугуру плотным кольцом стискивают бёдра с обеих сторон, а на спину Годжо опускается вес чужого тела, подталкивающий того, как безвольную куклу, навстречу бурящему нутро члену, Сатору теряет себя окончательно и бесповоротно. Крепкая, пышущая жаром плоть цепляет струны его души изнутри, вышибая из глаз искры, а изо рта — звуки, о наличии которых Сатору и не подозревал. Он буквально распадётся на части, когда подушечки пальцев устраиваются на ямочках Венеры, будто в специально под них отведённых выемках, а толчки набирают темп до того, что у самого Сугуру разъезжаются колени, и он давит его в матрас всё сильнее и сильнее. И так одаренного волшебника, сильнейшего представителя молодого поколения низводят до состояния крошащейся в пальцах шелухи, а тот не может ничего поделать кроме как отдаться шквалу бесконтрольного, почти животного неистовства... По кровати будто прошёлся ураган, но ни один из них об этом ещё не подозревает. Как не подозревают они и про то, что сотрясающая стену кровать оставила на той продолговатые царапины. Сатору не замечает и того, как разгорается выходящая сквозь пальцы проклятая энергия, как заливает комнату голубоватым свечением — от слабого мерцания до разрастающегося сияния в несколько киловатт энергии. Не видит этого и Сугуру, уткнувшийся лицом в копну белоснежных волос и увлечённый лишь набранным темпом их соприкасающихся тел. Быстрее… Быстрее… Быстрее!.. Комната теряет очертания в распахнувшихся голубых глазах, когда удовольствие, разливаясь через край неконтролируемым потоком, пачкает простыни. В ту же секунду лампа под потолком предупредительно трещит, прежде чем с оглушительным хрустом разлететься в мелкую крошку в унисон с разлившимся семенем. Вместе с лампой угрожающе звенит и стекло в оконной раме, и Годжо, ещё не успевший прийти в себя, только и может что наблюдать, как то идёт толстой трещиной от подоконника до верхнего края рамы. — С… Сугуру!.. — голос его дрожит от наплыва ощущений, но Сугуру занят настолько, что выкрик своего имени принимает за очередной эмоциональный порыв. — Пригнись!.. Сатору выставляет руку, материализуя защитный купол, прежде чем стекло разлетается по полу, отскакивая от окружившей кровать завесы, точно капли дождя от зонта. Сугуру, заходящийся беспорядочными толчками, произошедшее выбирает проигнорировать; мельком осматривает масштабы поражения, морщится — не то от удовольствия, не от предвкушения грядущих неприятностей, и наконец кончает, излившись на бледную спину со сдавленным вскриком... Ну и ну… Только и думает оклемавшийся Годжо, вслушиваясь в насадное сопение упавшего рядом тела. Лицом он повёрнут в обратную от тела сторону — так что о возможной реакции выходит лишь догадываться. Ни один не спешит затевать разговоры по душам, но Годжо подозревает, что мыслями оба пребывают в похожем месте. Остатки стекла осыпаются вниз, скатываясь с защитного купола, и со звоном присоединяясь к осколкам на полу. Тот поблескивает стеклянным ковром от исходящего от купола свечения. Красиво… По-своему. В комнате — темнота. Тишина. И повисшее в воздухе коллективное предчувствие беды на их несчастные головы. — Честно? — решает разрядить молчание Сатору, — когда кончаю один — такого не бывает. Сугуру вяло посмеивается — смешки разделяют друг от друга тяжёлые вдохи; и, потрепав его ладонью по голове, тянется к тумбе. Стряхивает с очков стеклянную крошку, прежде чем протянуть их владельцу, вслепую добирается до пачки салфеток, отправляя ту вслед за очками. Какое-то время они лежат, не утруждая себя разговорами — отмокают в послеоргазменном серотонине, затем в полутьме одеваются как придётся, возвращаясь к первым, немного смущённым разговорам. Сатору опускает шутки про то, что прибраться надо бы до того, как кто-нибудь надумает проверить источник шума, пока Сугуру в шутку уверяет его, что под дверью, должно быть, уже собралась вся школа. Но проходит полчаса, час, полтора — никто к ним так и не стучит. А вот возиться с уборкой при тусклом свете двух мобильных им приходится дольше всяких приличий. Оба режутся, переругиваются, то и дело посмеиваясь, когда, собирая осколки, в потёмках соприкасаются пальцами. Комната приходит к виду отдалённо напоминающему пристойный только под раннее утро, и оба безо всяких сил валятся на помятую в порыве страсти кровать. Сатору не предлагает оставить его в покое, а Сугуру ни словом не намекает тому убраться восвояси, потому засыпают они вместе — рука в порезанной руке, и оба прекрасно догадываются, что скорых неприятностей им не избежать. Во всяком случае радует, что до утра у них есть несколько часов… А остальное пока что — мелочи.***
Утром же у кабинета их встречают привычные взволнованные предстоящим экзаменом лица, но лишь несколько выбиваются из общего числа: хмурый Нанами с багажом из мешков под глазами и стопкой бумаг в руках, и хитро усмехающаяся Мей-мей, которой экзамен второгодок не грозит, но присутствовать отчего-то (Годжо не сознаётся, что знает причину) приходится. В абсолютном молчании все четверо переглядываются по-комичному знающе, но ни один не произносит вслух ничего уличающего. Нанами утыкается носом в тетрадь, будто бы слегка порозовев в лице при виде довольного и такого же невыспавшегося соседа по стенке. Мей-мей одаривает Годжо своей фирменной улыбкой, подёргивая подбородком в направлении того не замечающего Сугуру. И пока сам Сугуру увлечённо беседует с лениво притягивающейся Шоко, Годжо улыбается Мей-Мей улыбкой человека, сорвавшего джек-пот — с нескрываемым умыслом выгибая шею. Так, чтобы буреющие под воротником учебной формы отметины внимание девушки стороной не обошли, и, приспустив очки, самодовольно подмигивает. «Сказано — сделано.» И, вдоволь насладившись отразившейся на чужом лице реакцией, забрасывает руку Сугуру на плечи. Впрочем-то как всегда. Будто бы ничего и не поменялось.
