Песнь об огненном фараоне, ледяном эпистате и шезму сновидений

«За ледяной маской, которую носят люди, бьется огненное сердце»

Пауло Коэльо

***

      Давным-давно, среди раскаленных песков далекой страны, у широких берегов Великой реки Нил, раскинулось королевство Солнца.       Жители его радостно купались в золотых лучах, изредка скрываясь от палящего зноя в тенях цветущих оазисов. Кожа их была смугла, волосы — черны, а в янтарных радужках глаз плескалось неистовое свободолюбивое пламя. Многим из них дарована была магия: кто-то мог освещать путь в ночи, кто-то — волновать речные воды, а кто-то, поговаривают, даже мог возвращать почивших из самого Царства Мертвых. Именовали таких людей по-особому — шезму.       Однажды, по другую сторону реки, возникла империя Льда. Жители его были вовсе не похожи на обитателей королевства Солнца. Кожа их — светлая как снег, что укутывал крыши домов, волосы — белые, как молочная кость, которой они защищались от недругов, а глаза — голубые и непроницаемые, как глыбы самого льда. Не было в их жилах магии, но зато была непостижимая сила. Имперцы были опасны. В битвах не знавали они ни пощады, ни поражений.              Народы эти не знали горя и бед, живя в мире, пока однажды злоба и зависть не поселились в сердцах людей обоих королевств. Тот, кто жил в тепле, посчитал, что не должно быть стужи. Тот, кого окружал холод, решил, что так должно быть для всех. Тот, кто владел магией, возжелал заполучить силу. Тот, кто был силен, захотел приручить магию.              И разразилась война меж двумя королевствами. Оба народа сошлись в битве на заледеневшей реке в окружении бушующих горячих волн. Кровь лилась рекой, огонь и лед смешивались в страшном хаосе. Кто-то тонул в жерле течения, кто-то беспомощно навсегда уходил под лед. Никто не был слабее, и никто не уступал другому.       И тогда явился народам разгневанный их проступком бог Анубис.       — Если вы не можете жить в мире, то с этих пор вы не сможете даже прикоснуться друг к другу, — громогласно наказал он.       Так и случилось. Война прекратилась, но цена перемирия оказалась высока.       Отныне, стоило кому-то из обитателей нарушить обет, как от одного касания житель империи Льда сгорал в языках пламени, а житель королевства Солнца превращался в безжизненную ледяную статую.       Прошли годы, века, а заклятие Анубиса не спало. Жители королевств жили в страхе, поодаль, боясь даже приблизиться друг к другу. Страх бередил старые раны, обнажая все большую ненависть.

***

      Текущий фараон королевства Солнца, Сет, не был похож на других обитателей. Его рубиновые волосы и такого же цвета глаза скрывались за глубоким капюшоном плаща. Его порочная душа была отравлена ядом презрения и жестокости, и не желал он мириться с текущим положением вещей. Он знал: если избавиться от правителя Льда, эпистата Амена, то народ Солнца заполучит долгожданную власть, которая не снилась его предкам.       Так что, когда пред ним впервые предстала Эвтида, прекрасная юная неферут, которую прочили ему в невесты, в его коварном сердце зародился план.       — О, моя возлюбленная, восхитительная Ме-рен-сет, — сказал он, растягивая слова, словно ядовитый змей. — Я уже наслышан о твоей магии.       Его ладонь коснулась ее скулы. Смуглые щеки Эвы вспыхнули от смущения. Она вежливо поклонилась, но не проронила ни слова. Солнце ласковыми зайчиками заиграло в ее чернильных волосах.       — Ты шезму и способна проникать в чужие сны, — продолжил Сет.       — Все верно, господин. — Янтарные глаза стыдливо опустились к мраморному полу.       — Изумительно.       Его рука огладила тонкую шею, опустилась к ключице, задержалась на вздымающейся от неровного дыхания груди. Эва вздрогнула, но ничего не сказала — никто не смеет перечить фараону. Сет, словно полноправный хозяин, обошел ее, изучая изгибы подтянутого девичьего тела: длинные ноги, округлые бедра. Неферут, в самом деле, была несказанно хороша собой.       — Ты ведь знаешь, кто наш самый злейший враг?       — Империя Льда, господин.       — Ты создана, чтобы стать моей царицей, — сладко заговорил он, довольный тем, что видел и слышал. — Но, чтобы заполучить этот титул, тебе сперва придется доказать мне свою преданность.       — Разумеется, господин, — ответила Эва так, как ее с детства учили отвечать фараону.       — Проникни в сон правителя империи Льда.       Эва подняла на него испуганный взгляд.       — Но ведь… — попыталась возразить она.       — Во сне тебе ничего не грозит, — заверил он лживо, — на то он и сон.       «На то ты мне и нужна».       Эва вновь понурила голову и тихо произнесла:       — Конечно, господин.       — Войди к нему в доверие, — продолжил наставления Сет. — Нащупай его слабое место. И тогда, когда он покорится твоим чарам, вонзи это ему в сердце.       На этих словах он протянул ей кинжал, сотканный из его магического огня. Прозрачное лезвие сверкнуло в лучах смертоносным бликом.       Эва отступила на шаг.       — Но как же… — пришлось проглотить комок в горле и задать другой вопрос, — я пронесу его с собой?       — Положи его под подушку, когда отправишься спать. Тогда он останется у тебя даже в потустороннем мире.       Ее ладонь надолго замерла над рукоятью. Неферут боялась — думала, что, стоит взять орудие в руки, как она навсегда останется ледяной статуей.       — С ним ты сможешь защитить себя, — пообещал лукавый Сет. — Если что-то пойдет не так.       Преодолевая сомнения, Эва дрожащими пальцами наконец приняла кровавый дар.       — Моя великолепная Меренсет. — Сет приблизился к ней. Поднял двумя пальцами ее подбородок, заставив взглянуть на него. — В твоих хрупких руках судьба всего нашего королевства. Не разочаруй будущих подданных.       Его губы, искушая, соединились с ее. Поцелуй обжег, отравленным снадобьем осел на губах. И неферут не воспротивилась, но лишь потому, что фараону было позволено все, чего бы он ни пожелал. Но вовсе не таким ей виделся поцелуй…       — Ступай, моя царица, — насытившись алыми, как лепестки роз, губами, попрощался Сет. — У тебя будет ровно месяц, чтобы выполнить мой приказ.       Он подошел к своему столу, и перевернул часы с черными, как зола, мелкими песчинками.       Кап… Кап… Кап…       — А если… у меня не получится?       — Не думай об этом. — Уголки его губ приподнялись. — Я верю в тебя.       Эве оставалось лишь вновь глубоко поклониться. Скрывая рвущиеся непрошенные слезы, она отправилась в выделенную ей опочивальню.       — Сладких снов, — ухмыльнулся фараон Сет, когда дверь закрылась за ее спиной. — И пускай тебе приснится ледяной эпистат.

***

      В первую ночь тяжело ей было сомкнуть глаз. Огненный кинжал, до краев напитанный магией Сета, даже через пуховую подушку обжигал заледеневшие от страха щеки и иссушал дорожки льющихся слез.       — Раньше мне уже не раз доводилось гулять в чужих снах, — забормотала она, сжимая шелковистые простыни, — но те сны всегда принадлежали жителям королевства Солнца. Но сны империи Льда… Они же наверняка совсем иные. Мрачные, уродливые и безжалостные. А уж сон самого эпистата определенно несет за собой смерть. А умру во сне — умру и в жизни.       В конце концов, за подобными горькими мыслями неферут удалось уговорить себя заснуть. Но сколько бы она ни искала, отыскать нужный сон, не вышло ни на первую, ни на следующую ночь.       Поиски растянулись — как бы Эва ни старалась, никак ей не удавалось отыскать нужный путь. Империя была далеко, а людей там — десятки тысяч. Сет мрачнел день ото дня. Его ладонь все чаще в нетерпении и недовольстве взлохмачивала огненно-красные волосы, а Эве оставалось лишь вновь и вновь просить прощения.       Наконец, на седьмую ночь, отыскала Эва нужное сновидение. Надежно спрятала в полах платья кинжал и погрузилась в чужой сон, как вошла бы в чужие покои — с опаской, приподняв полог морока.       — Как холодно! — воскликнула она, обняв себя руками.       Истинное дитя Солнца! Не доводилось ей еще встречаться с морозами. А сновидение эпистата Амена было сплошь соткано из них. Стены — прозрачный лед, острыми пиками возвышающийся над головой. Потолки — бездушный камень, не пропускающий света дня. Тьма и пустошь окружили, набросив путы отчаянья.       — И ни души… — Облачко пара сорвалось с заледеневших губ.       Босыми ногами ступила она дальше, надеясь отыскать хозяина негостеприимных чертогов. С усилием проходя по заснеженному полу, продвигалась она все дальше. Кругом тишина — мертвая и обманчивая.       — Почему же тут так темно? Верно считают, что у имперцев сны дурные.       — Кто здесь?! — Громом эха разразился голос, а в следующее мгновение холодное лезвие прижалось к горлу неферут.       Эва испугалась, почти обмерла.       — Я спрашиваю, кто здесь? — Ледяные глаза вспышкой вспыхнули во тьме.       Она сглотнула и дрожащим голосом произнесла:       — Всего лишь плод твоего воображения.       «Для него это сон. Объяснения не нужны. К тому же, как проснется, он меня даже не вспомнит».       — Воображения?       Вопрос ударом хлыста рассек слух. Меч к шее прижался сильнее. Земля задрожала, и из-под нее тут же вырвались новые ледяные шипы.       «Он не любит чужаков! — озарило Эву. — Отгораживается от них даже во сне, когда сознание затуманивается».       — Убери свое оружие, — произнесла она как можно мягче, чтобы усыпить бдительность человека, лица которого все еще не видела. — И мы поговорим.       Эва положила ладонь на лезвие и попыталась отвести меч в сторону, но рука, державшая его, осталась твердой.       — Я никого не жду, — угрожающе произнес эпистат Амен. — И уж тем более не представляю… тебя.       «Конечно, не представляешь. Ты же сам никого сюда не пускаешь».       — Все меняется.       Эфес меча покрылся коркой льда, которая паутиной разошлась по всей литой рукояти. Эпистат шагнул ближе. Эва ахнула. Он был… другим. Совсем не таким, как она, фараон Сет или кто-либо другой, кого она когда-либо знавала.       Первое, что бросилось в глаза: эпистат был высок. На полторы головы выше Эвы, не меньше. Еще он был статен. Крепко сложен. Плечи его были широки, а перекатывающиеся под лазурным, расшитым серебряными нитями, плащом мышцы рельефны. Верно говорят об имперцах: сила — ведущая их стать. А еще он был красив, пусть красота его была такой же холодной и опасной, как и он сам.       «Не выйти мне отсюда живой».       Рука сама потянулась к кинжалу в поисках защиты, но взять его Эва так и не решилась.       «Эпистат, в отличие от меня, умеет обращаться с оружием. И реакция его явно лучше моей. Убьет прежде, чем мои пальцы сомкнуться на рукояти».       — У тебя янтарные глаза, — заметил Амен, и в низком его голосе зазвучала сталь. — Шпионка королевства Солнца?              — Будь это так, как бы я сюда пробралась, господин?              Рука Амена впервые дрогнула — сомнения одолели эпистата, но тем не менее он сурово произнес:              — Это не повод, чтобы не убить тебя на месте.              — За что же? — возразила Эва. — Как я сказала, я лишь плод твоего воображения. И готова это доказать.              Ее ладонь медленно потянулась к его. Эве оставалось лишь уповать на слова фараона, что во сне ей ничего не грозит. Амен внимательно следил за ней, не боялся — знал, что если она действительно из королевства Солнца и коснется его, то только ей и грозит гибель.              Длинные девичьи пальцы медленно приближались. Эва не дышала, не думала о притаившейся угрозе. Может, ей и самой хотелось попробовать. Ощутить, каково это, коснуться его, имперца, такого красивого… хотя бы во сне. И когда подушечки ее пальцев достигли внушительного кулака, вспыхнула яркая вспышка, а над их головами раздался оглушительный грохот, который волной прошелся по ледяным стенам. Амен невольно отступил, ощутив небывалый жар, а Эва одернула руку, почувствовав сковывающий холод.              — Что… Что это было? — задал вопрос эпистат.              Но у Эвы не было ответа.              «Не должно такого быть. Точно не должно! Даже здесь!»              — Но ты жива, — продолжил он задумчиво. — Значит, и правда не из королевства.       Эва слабо кивнула, решив воспользоваться замешательством эпистата.              — Как я и говорила.              Он наконец спрятал меч в ножны. Внимательно всмотрелся в нее, думая о своем.              — В чем дело, господин? — поинтересовалась она и, внезапно осмелев, вдруг задала вопрос, который сама от себя не ожидала: — Настолько не нравлюсь?              Вдруг ноздри эпистата раздулись, а льдистые глаза, только что обращенные на нее, мгновенно уставились в одну из прозрачных стен. Сердце Эвы подпрыгнуло, заволновалось, как рыбка, пойманная в рыбацкие сети.              «Неужели понравилась?..»              — Зачем ты пришла? — Голос его отчего-то стал хриплым.              — Раз пришла, значит ждал.              Его взгляд стал таким ненастным, что Эва ненароком подумала, что случайно угодила точно в цель.              «Может ли?..»              — Я никого не жду, — отрезал он тем не менее. — Никогда.              «И сомневаться не приходится, — пронеслось в голове вместе с толикой… разочарования? — Не о том думаешь, глупая. Он же враг».              — Ничего удивительного. — Она осмотрелась. Глаза немного привыкли к темноте, но красок окружающему миру это не придало. — Через такие стены, что ты выстроил, никто не прорвется.              «И у него всегда было так? Он всегда был совсем один?..»              Его взгляд впервые за последние минуты вернулся к ней. Стало зябко и неловко.              — Но ты же прорвалась. — Он прищурился. — Как?              — Какая разница как? Так нельзя.              — Чего нельзя?              — Быть одному. — Эва была честна — она в самом деле считала именно так. — Рядом обязательно должен кто-то быть.              Эпистат нахмурился. Недолго раздумывал, как отреагировать. Как защититься.              — «Кто-то»… это ты?              — Может и я, господин. — «Узнай его слабые места». — Вот давно ты тут?              Он выпрямил спину. Напрягся, ощетинился. Лед вокруг задрожал, надломился.              — Это допрос? Почему я должен отвечать на твои вопросы?              — Давай так. Я тебе вопрос, а ты — мне. Это ведь честно? На допрос уже не будет похоже?              И прежде, чем он опомнился, она начала спрашивать его обо всем без разбора. Кто он такой? Чем занимается? Любит ли гранат?              Амен отвечал неохотно, односложно, словно все еще не хотел сболтнуть лишнего чужеземке. Эва — напротив. Бойко, открыто. Скрывала лишь часть правды — откуда она и как очутилась в его сне. Разговорить ледяного эпистата было непросто, но Эве такая задачка даже пришлась по душе. Ей нравилось, когда он хмурился. Нравилось, как сквозь силу подбирал слова. Она будто по крупицам отщипывала осколки его ледяной брони, подбираясь все ближе. Узнавала про него все больше. И хотела, чтобы он узнал про нее. Что она, в отличие от него, гранат любит. Что, засыпая, всегда, даже если очень жарко, накрывается одеялом с головой и непременно подгибает одну ногу. И что ночами очень любит смотреть на звезды. Особенно ей нравится, когда одна, самая яркая из всех, вдруг проносится вдоль всего неба, оставляя за собой заметный, переливающийся огнями, шлейф.              Так за всевозможными разговорами прошла ночь. Амен, хоть и казался более расслабленным, все еще оставался настороже, потому Эва даже не думала о том, чтобы схватиться за кинжал.              К ее сожалению, время просыпаться настало быстрее, чем ей бы того хотелось.              — Мне пора, — заявила она, вставая с ледяного уступа, на котором расположилась.              — Куда? — Амен поспешно поднялся на ноги вместе с ней.              — Туда, где ты меня никогда не найдешь, — ответила она честно.              «Потому что даже не вспомнишь».              — Ты… Ты еще вернешься?              В вопросе можно было услышать как тень подозрения, так и проблеск надежды. Эва отчего-то предпочла услышать последнее. Она улыбнулась, но скрыла это от него, отвернувшись.              — Вернусь, — пообещала она все же. А затем, скорее, для себя самой добавила: — Но только если пожелаешь увидеть меня снова.              Его ледяные глаза с жаждой безумного путника ворвались в ее янтарные.              — Пожелаю, — откликнулся он. — Пожелаю, неферут. Только возвращайся ко мне.              Эва растворилась, оставив эпистата все в том же знакомом ему одиночестве. А с вершины ледяного шипа сорвалась в бездну единственная кристально-чистая капля воды.       

***

                   — О, так ты нашла его, моя Меренсет? — торжествующе воскликнул фараон Сет наутро. — Наконец-то! Еще совсем немного, и ты выполнишь предначертанное.       Он усадил ее к себе на колени, прижался носом к пахнущим душистыми травами длинным волосам, до боли сжал в раскалившихся ладонях грудь, насладившись отзвуками забившегося в испуге невинного сердца.       — И тогда, когда это свершится… — Его язык прошелся по тонкой коже на шее. Особенное удовольствие он получил, когда хрупкое тело задрожало от его действий. — Ты станешь моей.       Решив не мучать более, он дал ей соскользнуть со своих колен. С камнем на душе покинула его трон Эва.       Сет посмотрел на часы, в которых чернильные песчинки ни на миг не прекращали свой отсчет.              — Немного… Осталось совсем немного.

***

      Каждую ночь теперь приходила Эва к эпистату Амену.       Поначалу ей было сложно добираться до него, но с каждым разом ледяных преград и снежных сугробов становилось все меньше. Эва не замечала, как с каждым ее появлением таяли многолетние ледяные стены. Амен не понимал, что она приносила с собой греющий свет солнца, без которого он уже не мог обходиться.       Из раза в раз они разговаривали обо всем и словно ни о чем. У нее все чаще получалось вызвать у эпистата искреннюю улыбку, у него — румянец на смуглых щеках. Амен показал ей, как писать на его языке. Эва — как рисовать на ее. Они подсаживались друг к другу все ближе, изредка позволяя кончикам пальцев, как бы невзначай, соприкасаться. Вспышка, которая сопровождала их первый контакт, не исчезла, но уже не была такой насыщенной. Теперь для них обоих она стала по-настоящему желанна, особенно для Эвы, для кого не существовало глаз прекрасней, чем те, что напоминали ей лед.       Все тягостней становились расставания. Все печальней становилось на сердце у Эвы. И все сильнее жег кинжал, что она надежно прятала за складками платья.       В очередной раз, когда Эва оказалась у фараона Сета, он недовольно постучал ногтем по своим часам.       — Твое время выходит, Меренсет.       Черный песок просыпался почти полностью, и Эве показалось, что там, на дне толстого стекла, он погреб ее под собой. Оставшаяся мелкая горстка твердила, что ей осталась одна только ночь.       — Помни, кто твой настоящий враг. Помни, кому ты должна служить, — напутствовал теряющий терпение Сет.       — А если я не сделаю этого? — вновь задала она тот же вопрос, что и в первый день. — Что будет, если я не убью эпистата?       — Поверь, моя милая Меренсет. — В его красных глазах разгорелось пламя — такое же, что исходило от его пылающего кинжала. — Тебе лучше никогда не знать ответа на этот вопрос.       Почти весь день проплакала Эва в своей постели. Лишь когда наступила поздняя ночь — последняя, она точно это знала, — она направилась к нему. Дорога ее была свободна. Ничто, кроме ноши под платьем, не отягощало ее пути.              «Смогу ли я? Должна ли?..»              — Ты пришла. Я уже начал переживать, что не увижу тебя сегодня.              «Можешь больше никогда не увидеть. Ни меня, ни что-либо еще».              — Я хочу кое-что тебе показать. — Он взял ее ладонь в свою, и ставший привычным импульс разогнал по венам застывшую в жилах кровь. — Смотри же, моя неферут. Ты говорила, что любишь смотреть на хвост падающей звезды. Но я покажу тебе нечто большее.              Она подняла взгляд наверх. И там, среди искусственного небосвода, затанцевало бесчисленное множество красок. Пурпурных, салатовых, рубиновых… Это был разноцветный переливающийся занавес, открывающей ей новый, неизвестный до этого мир. Сияние падало на редкие оставшиеся, почти растаявшие ледяные шипы, отражаясь от них сотней новых лучей.              — Это… непередаваемо, — выдохнула пораженная красотой Эва.              — Даже полярное сияние не сравнится с тобой, Эва, — смотря лишь на нее, промолвил эпистат. — Ты вошла в мою жизнь лишь недавно, но я уже не представляю ее без тебя.              Стало так невыносимо больно, что Эве захотелось самой раствориться в падающих повсюду лучах и никогда — никогда! — больше не сметь смотреть на него.              — Ты не понимаешь…              — Кажется, что я и правда ждал тебя всегда. Каждый день, каждый час я молил, чтобы кто-то — ты — пришла и вызволила меня из этого проклятого заточения.              — Ты ведь даже меня не знаешь.              «Он ничего обо мне не знает».              — Знаю…       — Правда? — Сердце застучало в беспокойстве.              — Знаю, что каждый день, просыпаясь, хожу с ощущением, что потерял нечто важное. Нечто особенно ценное, что могу обрести лишь во сне. Просыпаясь, я теряю тебя, Эва. Я знаю, что больше всего я желаю перестать забывать тебя, как только утром открываю глаза.              И на этих словах он припал к ее губам со сладким, томительным поцелуем. Даже во сне поцелуй подарил обоим ласку, раскрыл желания, которые сильнее любого из них. Вспышка и импульс неизведанного прокатились по венам. Заставили прильнуть друг к другу.              Поцелуй Амена не имел ничего общего с поцелуем Сета. Его губы были холодными, но они грели, дарили тепло. А Эва и помыслить не могла, что может быть… так.              Она позволяла ему целовать свои губы, шею, ключицы. Разрешила сбросить с плеч платье — чуть не позабыв о припрятанном там кинжале — и целовать нежно, с благоговением, как самую главную драгоценность. Как он и говорил.              Он привлек ее к себе, усадил сверху. Его бедра оказались меж ее коленей. Она прижалась к его натруженному телу, поцеловала с особой тоской, которая рвала сердце, а он никак не мог этого понять. Она покрывала все его холодное лицо поцелуями, зарывалась пальцами в белоснежные локоны, наслаждаясь прохладой, но даже этого ей было недостаточно. Ей, как и ему, было мало быть рядом. Им нужно было стать еще ближе, отдать себя другому.              — Это я уже не смогу забыть, — заключил он. — Как можно забыть подобное?..              Он помог ей слиться с ним воедино. Помог пройти через момент, когда все тело пронзила незнакомая, сладкая, смешивающаяся с желанной болью дрожь. Его наконец было много, к чему она оказалась почти не готова.              — Холодный… — Ее тело покрылось мелкими мурашками, но быстро привыкло.              — Зато ты такая горячая.              Его крепкие ладони притянули ее бедра ближе в нетерпении.              — Запомню. — Его шепот-обещание. — Унесу с собой каждый миг.              Она запрокинула голову, беззвучно застонала, практически забыв, что все это — лишь размытый сон, лишь его и ее несбывшиеся фантазии.       Одно короткое движение вперед, и срывается тихий стон. Резкое движение к нему, и рвется дыхание. Он прижимает ее к себе, обнимает, целует вновь и вновь. Направляет, давая ей свободу, но не отпускает, опасаясь, что потеряет. Она ощущает на себе тяжесть и силу его объятий, чувствует ладони, которые вот-вот сомкнутся на ее шее, но не боится — доверяет.              Они купаются в лучах разноцветного сияния, омываясь желанием и жаждой друг друга. Его дыхание окончательно сбивается, он почти теряет над собой контроль. Она не сдерживает громкий стон, который стены разносят по чертогам, до красноты впивается ногтями в его светлую кожу, и он входит в нее особенно глубоко в последний раз.              Дальше — пустота и нега.              Она в бессилии обняла его. Он, прикрыв глаза, тяжело задышал, не видя и не слыша ничего. Слаб перед ней. Открыт.              В ее ладони сам появился пылающий кинжал, про который она не смела и вспоминать.              Эва в ужасе замерла. Затем посмотрела на полуприкрытые веки Амена. На укрытые инеем ресницы. На слипшиеся у висков пряди.              «Как могу я убить того, чье сердце на самом деле такое же горячее, как мое?»              Она прижалась к его груди, прислушалась к пробивающимся стукам.              «Того, чье сердце бьется так же, как и мое».       Тук-тук, тук-тук, тук-тук.       «Того, кому я добровольно отдала свое собственное сердце».       Эва в самый последний раз вгляделась в любимые льдистые глаза, убрала прядь за ухо и произнесла почти неслышно:       — Больше мы не увидимся. Никогда.       — Что? Как это, не увидимся?       — Ты не будешь тосковать по мне, — пообещала она. — Не вспомнишь, как бы ни старался.       Она силилась запомнить каждую ресницу, каждый отголосок беспокойства и отчаянья на радужке. И пусть она знала, что это невозможно, ей хотелось, чтобы и он унес память о ней с собой в мир, где царят холода.       Она наклонилась к нему:       — Зато я никогда, никогда тебя не забуду.       «Сет все равно меня погубит».       И на этой мысли она вонзила кинжал себе в грудь.       На белоснежные скулы брызнула алая, как виноградное вино, кровь. Огненное лезвие вспыхнуло, озарило сон, ставший кошмаром эпистата, ослепляющим заревом и… навсегда перестало пылать — точно так же, как и сердце шезму.       Кап…       Последняя черная песчинка упала на дно чаши.

***

      Сет, хорошо знавший, что это значило, схватил сосуд и с яростью разбил его о мраморную колонну на множество мелких осколков. Черный песок, обратившийся пеплом, унесло ветром.       — Ради чего! — воскликнул он в гневе. — Глупая, дурная шезму! И я еще думал сделать ее своей царицей!       Быстро доложили ему слуги, что его юная невеста скончалась во сне. Придворные лекари так и не смогли установить причину гибели, в которой Сет не нуждался — все понимал лучше них самих. Все кругом думали, что фараон вне себя от горя, но на деле так он был зол, что эпистат Амен все еще ходил по этой земле!       Тело неферут Эвтиды перенесли в гробницу, накрыли льняным саваном и оставили так ровно на три дня.       Сутки прошли. Затем еще одни. А на третьи вдруг заледенела Великая река Нил, и по ней, как по мосту, в королевство Солнца вошел сам эпистат Амен. Поступь его была тяжела — лед трескался под его меховыми сапогами, следы на песке покрывались коркой толстого льда. Никто не смел преградить ему путь — боялись заклятия Анубиса. Так дошел Амен до дворца фараона и ступил в него, как в свой собственный.       — Зачем же ты пришел, эпистат? — ухмыльнулся Сет со своего солнечного трона.       Амен, ничего не говоря, кинул ему под ноги кинжал, который с гулким стальным лязгом прокатился по полу прямо к мыскам Сета. Тот небрежно скользнул взглядом по высеченной эмблеме из солнца и пламени.       — Мне нужно знать, чей это кинжал, — наконец известил Амен.       — Почему же ты решил, что искать хозяина нужно в моих владениях?       — На нем эмблема вашего королевства. Иного быть не может.       — Справедливо. — Сет соединил пальцы у груди, довольно откинулся на спинку трона. — Ну а если я скажу, что он мой?       — Мне нужно знать, кто последний держал его в руках.       — Раз ты его принес, как же ты не знаешь, кто был последним? — хищно приподнялись уголки губ Сета.       — Я знаю лишь то, что пронес его из своего сновидения.       — Тогда как ты можешь быть уверен, что его принес тебе не я?       Амен помнил немногое: лишь янтарные, как цветочный мед, глаза и черные длинные волосы, разливающиеся шелком меж его пальцев. Пусть воспоминания его были скудны, но от них ледяное сердце грустно саднило в груди.       — Та, что держала кинжал, понесла справедливую кару за свое предательство, — огласил Сет.       — О каком предательстве речь?       — Ослушалась моего приказа.       Слова фараона были правдивы, но черны по своей сути, оттого не уловил Амен в них подлога.       — И какая же кара постигла ее?       — Такая, что теперь ты ее уже не найдешь, — закончил Сет.       Тоскливо заныла душа эпистата. Так, будто он уже знал это, но не хотел верить, хоть и надеялся. Хоть раз увидеть… по-настоящему. Вспомнить что-то очень, очень важное.              Он лишь чуть склонил голову, развернулся и направился прочь. Но коварный Сет не дремал — он подхватил лежащий у ног кинжал, вновь наполнил его своей огненной магией и метнул его вслед эпистату.       Вот только Амен был искусным воином. Он, почувствовав неладное, вовремя обернулся, чем избежал подлого удара в спину — лезвие лишь едва задела бок. Тут же вытащил он свой меч из ножен, встал в боевую стойку. Другой меч из трона извлек и Сет, вскочив на ноги.       — Не уйти тебе отсюда живым, эпистат, — выкрикнул он.       — Глупец! Так ведь ты сам погибнешь от своей же руки.       — Ты думаешь? — Запрокинул Сет меч над своей головой и указал на нанесенную рану. — Если бы мне грозило стать статуей, я бы уже ей стал.       — Но как же… — Амен отразил новую атаку, сам перешел в наступление. — Ты не из этого королевства.       «Поэтому глаза у него не цвета янтаря, а волосы не цвета ночи!»       — Все верно, — рассмеялся Сет ему в лицо. — Если бы не мой брат, то давно бы управлял я не только этим королевством, но и твоей империей!       Удар! Еще удар! Затанцевала сталь в солнечном дворце.       «Анубис! Так вот кто его брат!»       Выпад. Другой. Часы таяли в страшной битве двух равносильных соперников.       — А та, кого ты так ищешь, сейчас как раз направляется в его обитель! — бросил Сет злобно, планируя тем самым досадить Амену.       Понял значение этих слов Амен, и такое бешенство обуяло его, какого не знал он до этого дня. Впав в исступление, принялся он одну за другой наносить яростные атаки богу Сету — фараону королевства.       Не рассчитывал на такое Сет. Растерянный, принялся он отступать все дальше и дальше, пока не прижался спиной к мраморной стене. Голубые глаза блеснули перед ним мрачным холодом, и одним четким движением вошел ледяной меч точно фараону в живот. Закашлялся тот кровью, схватился за рану окровавленной ладонью, но сделать уже ничего было нельзя.       — Где она? — задал ему главный вопрос Амен.              Вновь закашлялся фараон, но сквозь боль пробормотал:       — В моей… гробнице.       Вытащил Амен из него свой меч, а нечестивый правитель королевства Солнца нашел свой бесславный конец.       Молча направился эпистат к гробнице вблизи дворца — никто так и не смел бросить ему вызов. Все только лишь шептались «что же делать?», «как теперь быть?».       Дошел эпистат до места. Ступил на порог. Куда идти дальше — не понимал.       Сильный порыв ветра едва не сбил с ног — принес с собой черный, как смоль, пепел. Закрутился он вихрем у ног эпистата, взмыл в воздух и устремился в глубь помещений. Следуя предчувствию, Амен отправился за ним.       И правда. В самой далекой темной комнате, накрытая белым саваном, лежала она. Такая же, какой он ее запомнил. Только янтарные глаза больше не лучились теплом, а слепо глядели в потолок.       Подошел он к ней. Упал на колени у изголовья. Хотел коснуться, но стрельнуло осознание — не может.       — Заклятье Анубиса, призванное защищать, предстало проклятием, обрекающим на страдание, — взмолился он. — И какая теперь жизнь без тебя?       Не в силах он был противиться спутанным воспоминаниям, внутреннему зову. Если у него был лишь миг, чтобы коснуться ее, то не мог он этого упустить.       — Если так суждено, то останусь я здесь с тобой.       Забыв обо всем, прижал он свой лоб к ее в долгом, прощальном жесте. Одинокая слеза, как когда-то капля с ледяного шипа, скатилась с его щеки на ее.       — Чтобы не было тебе в том мире так же одиноко, как было мне до встречи с тобой.       Грудь прожгло всепоглощающим огнем. Вновь поднялся вокруг вихрь, а комната до потолка залилась светом солнца. Даже на грани смерти, он не отстранялся, терпел эту пытку, совершенно не думая о том, что теперь с ним будет. На плечи с потолка посыпались снежинки, укрывая их обоих пушистым одеялом. И когда одна упала на лоб Эвы, губы ее приоткрылись. Янтарные глаза закрылись, а затем распахнулись вновь. Из груди вырвался болезненный стон.       — Амен…       Отпрянул он от нее в неверии. Осмотрел сперва ее, затем себя.       — Эва, — вымолвил он. — Ты жива.       — И ты… — Он протянула к нему ослабевшую ладонь. — Ты тоже жив. И ты здесь, со мной…       Он поймал ее и припал к ней губами в поцелуе.       — Ничего… не происходит.       — Ты жива… Жива… — бормотал он, целуя каждый палец. — Этого достаточно.       Настоящее касание его губ не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытывала в его снах. Сейчас Амен касался ее еще более искренне, еще трепетней.       — Проклятье Анубиса спало…       С его помощью она приподнялась, удивленно осмотрелась.       — Похоже на то, — согласился он.       Эва взглянула на него.       — А ты… Разве ты помнишь меня?       Он приложил ее ладонь к своей груди.       — Горячее… — выдохнула она, согреваясь.       — Потому что отныне и навсегда оно принадлежит тебе.       «Кажется, я и правда подарила ему свое сердце», — подумала Эва.       — Мне жаль, — прошептал он с придыханием, — что я непозволительно надолго забыл тебя. Но теперь не пройдет ни минуты, чтобы я не помнил о тебе.       Он поднялся, бережно подхватил изможденную шезму на руки, чтобы вынести на свет и унести туда, где ей больше никогда не будет грозить опасность. Потому что теперь она всегда будет рядом с ним. «Царица! Она жива!», «Имперец несет ее на руках!», «Он касается ее, но как?..» — сразу же загудели в толпе.       После смерти фараона Эвтиду нарекли царицей королевства Солнца, коей она и должна была стать. Амен сделался ее супругом. Со дня их воссоединения жители снова могли прикасаться друг другу, не боясь божественной кары.       В гармонии и согласии правили они и их дети королевством и империей. Сама природа, с благословения Анубиса, благоволила им в этом. Если находились они в королевстве Солнца, то царило на планете лето. Пока они медленно, рука об руку шли по золотому мосту через Великую реку Нил, то начинались осень или весна. А когда они наконец настигали империи Льда, то наступала долгожданная прохладная зима.