боль неизбежна, страдание (не)обязательно

всё рухнуло резко. развалилось точно хрупкий домик из игральных карт под дуновением малого ветра, оставив его одного с этими валяющимися карточками, кирпичиками. и он — один. в пыли этих разбитых надежд. всё, во что он так веровал — умерло. и осознание этого так больно било под дых резким ощущением бессмысленности и пониманием того, насколько далеко он зашёл, обманывая самого себя в собственных усилиях, что становилось почти тошно. даже без почти. тошно. до кошмарного тошно и мерзко - то ли от себя, то ли от такого противного поворота судьбы. сандей смотрит в своё отражение. вглядываться в это дурацкое овальное, длинное зеркало; на своего двойника в нём. глаза напротив — потускневшие, точно неживые, и смотрят так разбито-разочарованно. его оболочка сильного человека окончательно сломалась; трещины появлялись давно, но он так мастерски закрывал их от других, не позволяя никому взглянуть — даже догадаться — о происходящем. даже сам в какой-то момент почти в это поверил. и какой же оказалось жалостью, что игнорируемая проблема лишь продолжила разъедать его нутро. внутри пусто. его пожирает такая кошмарная пустота, вместе с тем несущая в себе напряжение, что изо рта невольно вырывается судорожный вздох. напряжение - точно заполненный шар: вот-вот лопнет и случится неизбежное. сломает что-то внутри, беспощадно и безжалостно. но эмоций почти не остаётся, и это жутко. эта опустошенность проникает в каждую клеточку тела — почти так же беспощадно чёрная краска въедается в белое полотно ткани: пропитывает насквозь и разрушает некогда красивое и нетронутое. чёрный не оставляет за собой былого. так и здесь: не остаётся ни радости, ни печали, ни горя. а может эта пустота есть горе по утраченному и разбитому, просто в одной из своих многогранных форм? он осматривает свои крылья. перья — особая его часть, обязательно нетронутая, проявление его идеальности и святости. но идеалов этих нынче нет. нынче всё порушено, порушен и он сам — и этих крыльев, как ему кажется, носить не достоин. гнев захлёстывает его какой-то невероятной волной. внезапно и жестоко — он сметает все с тумбы, стоявшей под зеркалом, резким движением дрожащих рук. все с шумным грохотом валится на пол. затем с тем же гневом смотрит на отражение, и злоба вновь заливает глаза. крылья кажутся уродливыми, лишними и раздражающими — а оттого в том же порыве пальцы, облачённые в светлые перчатки, хватают перо из оперения. совершают греховное, неподобающее. одно, второе.. боли почти не чувствует. акт саморазрушения в попытке почувствовать себя лучше даже звучит иронично, но сейчас в этом видится облегчение — кратковременное и лживое, о котором он обязательно потом пожалеет. ряды, полные некогда роскошных перьев, теперь пустеют; редеют перышки от жестоких пальцев. пожалеет. позже он обязательно пожалеет о содеянном — осознает, разочаруется, разобьется еще сильнее. так разбивается хрупкий фарфор, когда сталкивается с жестокой реальностью, и так ломается кукла в руках жестокого ребенка. так ломается хрупкий человек в руках безжалостной судьбы. у последней всегда были свои мастерские способы ломать и калечить, и ее способам можно было позавидовать. ...и действительно. когда внезапный порыв отпускает - он с ужасом смотрит на себя в зеркале, а затем опускает взгляд вниз. тяжесть деяний накатывает мгновенно. там, внизу, лакированные туфли - начищенные, те блестят в свету, окружённые вырванными перьями — одинокая слеза сожаления обжигает его щеку и разбивается где-то внизу.»